Вермонт, Монпелье, 1

9 октября 1991 года

Госпиталь святого Франциска

Линн

Боль была ноющей и далекой. Такой, будто она не моя. Будто я наблюдала ее издали в другом человеке. Я попыталась повернуться и вскрикнула. С онемевшего живота сполз ледяной компресс и коснулся теплого бедра. Кажется, это была простая грелка, наполненная водой, замороженная в морозильной камере до состояния камня.

– Вот ты и проснулась, – произнес незнакомый голос.

Женщина, одетая в серую рясу, сидела тут же, в кресле, и читала маленькую книжицу, похожую на карманный псалтырь.

– Вы пришли отпустить мне грехи перед смертью? – спросила я и, усмехнувшись, поняла, что лучше бы этого не делала. Ниже пояса все болело.

Сестра тепло улыбнулась, встала и подошла к краю моей кровати. Она все делала медленно, так, будто я дикое животное, которое можно спугнуть резкими движениями. Комната была темной, освещенной двумя пятнами теплого света настольных ламп. Одна стояла около кресла на тумбочке, где прежде сидела монахиня, вторая – в противоположном углу комнаты, отбрасывая на стену овальный блик, похожий на летающую тарелку.

– Я сестра Мередит, служительница госпиталя святого Франциска. Сегодня ночью ты родила у нас девочку. Хорошую, здоровую девочку, – сказала она. Из-за рясы и плохого освещения трудно было угадать ее возраст. Я понимала только то, что она темнокожая.

– Родила? – переспросила я и потрогала живот. Тот был мягким и бесформенным. Холодным, как сдутый летний бассейн из плотной резины, который пролежал в гараже всю зиму и осень.

– Да, роды были сложными, но уже все хорошо, Линн, – произнесла сестра, выделив мое имя участливо-мягкой интонацией.

– Почему вы здесь? – спросила я.

– У нас так принято, дитя мое. Ты ведь несовершеннолетняя. Я должна провести с тобой беседу. Узнать твои планы и предложить помощь. У нас при госпитале есть приход, и те юные леди, которые не знают, что делать с ребенком…

– Я знаю, что делать с ребенком. Я никому ее не отдам, – отрезала я.

– Это очень хорошо. – Сестра одобрительно склонила голову набок. – Никто и не собирался отнимать у тебя дочь. Мы лишь хотим оказать посильную помощь. Научить тебя всему необходимому. Дать вещи на первое время. Ты можешь провести у нас столько времени, сколько потребуется.

– Мне не потребуется время, – ответила я все в той же грубой манере.

– Ладно, – кивнула сестра неуверенно. – Тот молодой человек, что привел тебя сюда… Он отец ребенка? – спросила она осторожно.

– Зачем вам это? – вспыхнула я. – Хотите отправить его в тюрьму? Не смейте. – Я попыталась встать и ахнула от боли. – Мы с ним скоро поженимся, все у нас по обоюдному согласию! – почти выкрикнула я. – А еще, если хотите, так это я сама его соблазнила. И потом, мне уже шестнадцать. Это возраст согласия.

– Сейчас тебе шестнадцать. Но зачала ребенка ты девять месяцев назад.

– Семь. Семь месяцев назад. В марте. Роды начались раньше срока. Мой день рождения как раз в марте. Можете закрывать дело. – Я обессиленно упала на подушку и застонала. Боль была нестерпимой, и только теперь я поняла, что у меня внизу живота заштопанный разрез.

– Это было кесарево? – спросила я.

– Да, что-то пошло не так. Была экстренная операция.

– Где он?

– Ребенок?

– Нет. Мой муж, – сказала я, выделив слово «муж» металлическим тоном.

– Отец ребенка? – уточнила сестра.

Я рассмеялась. Боль усиливалась, но я не могла перестать хрипло хохотать. Комната плыла, потому что я еще не до конца отошла от наркоза. И все кругом казалось каким-то вязким, будто в маслянистом тумане.

Сестра подошла, смочила полотенце в небольшом тазу, что стоял у кровати. Уложила влажную тряпку мне на лоб и выжидательно посмотрела.

– А если я и сама не знаю, кто отец этого ребенка, – сказала я так коротко, как только могла.

Сестра Мередит и бровью не повела:

– Да, так часто бывает с теми, кто попадает в эти стены, – ответила она.

– Я не из тех! – вырвалось у меня опять резко. – Я не какая-нибудь там шлюха! Я из хорошей семьи, – начала и остановилась я. Поняла, к каким выводам это может привести. – Только не подумайте, что меня кто-то насиловал. Нет! Тут другое. – Я зажмурилась от боли и беспомощности. Понимала, как звучу и выгляжу.

– У нас достаточно времени, Линн. Ты можешь рассказать все как есть, – сказала сестра с настойчивой теплотой.

– Уверена, вы не хотите этого знать.

– Я и не хочу, – улыбнулась сестра Мередит.

В удивлении рот у меня приоткрылся.

Сестра села в кресло, промокнув влажные после работы с тазиком и полотенцем ладони о льняное платье. Я увидела мокрые следы на ее рясе.

Она продолжила:

– Этого хочешь ты. Тебе нужно рассказать свою историю, чтобы выйти из этих стен без вранья. Понимаешь? Ребенок – это очень ответственно.

– А если я скажу, что действительно не знаю, кто из пяти мужчин, с которыми я спала, отец этого ребенка? Вам не будет от меня противно? – Мне потребовалось время, чтобы набрать воздуха для вдоха. Стены комнаты покачивались, как на корабле в качку, но я этого уже не замечала.

– Нет, Линн, не противно. – Сестра Мередит поудобнее устроилась в кресле. – Если ты считаешь, что чем-то можешь меня удивить, то ошибаешься. Меня и сестру насиловали все наше детство, но мы думали, что это нормально. Что так происходит во всех семьях. А потом у моей сестры начал расти живот, но никто этого как будто не замечал. Это было удобнее не заметить, чем что-то с этим сделать. Она умерла у меня на руках, и мой племянник, что не смог родиться, вместе с ней. Никто нам ничего не объяснял и не рассказывал. Таких девочек полно по всей стране. Я пришла к Богу и устроилась в госпиталь святого Франциска, чтобы помогать. Помогать девочкам, до которых никому нет дела.

– До меня всем и всегда было дело, – отрезала я. – Скорее на меня давило это, чем отсутствие внимания. Почему я родилась такой?

– Что ты имеешь в виду?

– Какой грех вы выберете? – перебила я. – Какой грех больше других про вас, сестра Мередит? – спросила я, почти сжав зубы.

– Уныние. Да, уныние, – ответила она, подумав. – Сколько себя помню, я не радовалась. Не умела. Только с принятием Господа моего в сердце я научилась или до сих пор учусь радоваться. – Она ненадолго замолчала. – Да и как тут порадуешься, когда кругом столько безмозглого зла.

Такие слова от служительницы церкви мне показались чересчур резкими.

– Безмозглого зла? – переспросила я.

– Да, совершенно глупого, беспутного и дегенеративного зла, – кивнула она и поджала полные коричневые губы.

– Как это?

– За то зло, что творят люди, и в аду должно быть стыдно. Бывает зло изящное, злокозненное. Оно может быть и крайне жестоким, но в нем есть хоть какая-то идея. А бывает зло тупое. Без мыслей. Без целей. Направленное только на удовлетворение животной потребности. Наживы, низменных желаний, или еще от незнания.

Сестра Мередит потянула руку к лицу, так, будто хотела поправить выбившуюся прядь. Только все ее волосы были убраны под платок, оставляющий открытым овал темного лица в белом обрамлении.

– И что же, умное зло, по-вашему, лучше зла тупого? – спросила я удивленно.

– Нет. Конечно, нет. Зло есть зло. Но страшно… Страшно пасть жертвой человеческой глупости.

– Вы не можете простить себе того, что случилось с вашей сестрой?

Сестра Мередит долго не отвечала. Не знаю, всем ли малолеткам, родившим в госпитале святого Франциска, она рассказывала историю своей жизни.

– Скорее так: я не могу простить себе глупости. Глупость, даже не намеренная, преступна. Я не могу простить себе невежества. Сколько горя можно было бы избежать, если бы каждый тянулся к знаниям, а не к обеспечению собственного комфорта.

– Вы не виноваты, – ответила я. – Я знаю, ваш бог простил бы вас на своих небесах. Только злого умысла он, наверное, не прощает.

– Бог все прощает. Это люди не прощают – ни себя, ни других, – ответила сестра Мередит и встала, отвернувшись к окну.

Начало темнеть. С улицы на нас светил один тусклый фонарь. Свет его переплетался с овальным бликом от лампы на стене, и вместе они составляли что-то вроде надломленного очертания двух сомкнутых лучей.

– Наверное, – согласилась я. – А мой грех – прелюбодеяние. Что это? Болезнь? Сколько себя помню, всегда я была такой. Мысли и сны. Такие порочные. Как-то мне сказали: «Ты – как чернильное пятно, что капнуло на тетрадь. Ты все растекаешься и растекаешься». Я думаю, это хорошо описывает то, что творится у меня внутри с самого детства. Что-то капнуло в меня, попало когда-то. Или я родилась такой. И оно растекалось и растекалось и до сих пор растекается. Если это болезнь, то могу ли я надеяться на излечение, сестра? – спросила я.

– Все лечится именем Господа, – ответила сестра Мередит.

– А лечится ли это любовью? Настоящей любовью, я имею в виду.

– А что такое настоящая любовь, Линн?

– Настоящая любовь. Настоящая любовь – это то, ради чего на все готов!

– Оу, нет, быть на все готовым может обернуться страшными событиями.

– Может быть, – согласилась я. – Как вы думаете, сестра Мередит, может ли настоящая любовь излечить от постоянного низменного желания? Ответьте только «да» или «нет».

Сестра впервые за все время поморщилась. Она действительно думала, пытаясь ответить мне искренне. И меня это впечатлило. Комната сузилась до одного ее сосредоточения. До галочки, что образовал излом меж ее бровей.

– Если только «да» или «нет», я бы выбрала «да». Я верю, что любовь может излечить.

– У нас в городке живет Делайла Смит, – сказала я. – Распутная девица с белесыми такими курчавыми волосами. В трейлер к ней таскается весь Лиландтон от мала до велика. Нет, я, конечно, от нее отличаюсь. Я умею создавать у мужчин, с которыми сплю, ощущение их исключительности. Только теперь я думаю, что это хуже. Думаю, что Делайла честнее меня. Потому что исключительными никакие мужчины для меня никогда не были. Кроме одного.

– Ты говоришь о том парне, что привез тебя сюда?

– Да. Я бы так хотела, чтобы он меня излечил. И я бы хотела, чтобы он был отцом моего ребенка, – сказала я тихо.

– А он бы тоже этого хотел? – спросила сестра Мередит.

Я не знала, хотел ли Дэймон быть отцом моего ребенка. Я знала только то, что он хотел меня.

«У Лу», ноябрь 1990 года

– У Лу всегда тухло.

– С чего это ты? – спросила я.

Гэвин заерзал на красном дерматиновом диване и глянул в окно, будто нарочно выставив мне на обозрение свой чеканный профиль, как на монете с лордом Байроном. Любил он многозначительные паузы, даже если нес потом чушь.

– С того, что тухло. И тухлятиной воняет, – ответил Гэвин. – Не удивлюсь, если Лу пихает в свои бургеры дрянные котлеты.

– Дрянные котлеты? Да что с тобой, Гэвин Мур? – спросила я.

Он неприятно дергался. В нем и было-то самого лучшего, что вальяжная самоуверенность. Нервозность Гэвину не шла.

– Со мной ничего, а вот с запахом в заведении у Лу что-то не так.

Я посмотрела в окно и увидела, что к кафетерию по снегу идут двое: Розамунд и Дэймон. Они держались рядышком, как замерзшие воробьи на ветке. Она то и дело поправляла белые пушистые наушники на голове, которые, ясное дело, не грели. Да и выглядели странно.

Дверь открылась, и с улицы дохнуло прохладой. Я обхватила себя руками, чтобы согреться. Лиландтонские Ромео и Джульетта шумно ввалились внутрь. Дэймон помог своей подруге снять куртку с меховым кантом. Парку в желто-черную клетку. Стащил с нее дурацкие наушники, одной рукой растрепав волосы, и прицельно метнул их на лосиные рога, что служили вешалками у Лу в заведении. Наушники зацепились за извилистый крюк и зашатались в разные стороны, стряхивая редкие снежинки.

– А ты замечал, что отрицательных героев часто рядят в черно-желтую гамму? – спросила я Гэвина.

– Не замечал, – ответил он. Потом глянул на Розамунд и усмехнулся. – Тоже мне злодейку нашла. Розамунд не злее пекинеса.

– Откуда ты знаешь, насколько пекинесы злы? – засмеялась я. – Ла-адно, это шутка, – протянула я. – И чтобы ты знал, я совсем не парюсь из-за роли. Потчепе все правильно сказал про выпускной класс. А черно-желтая гамма – так это из природы пошло. Многие животные и насекомые, что жалят, имеют такую раскраску. Осы, шершни, змеи. Только и всего. Без намеков.

Гэвин неуверенно кивнул.

Дэймон тем временем повесил куртки, свою и Розамунд, на лосиные рога. Приобнял девушку за талию, и оба они направились к нам.

– Ой, черт, – выругалась я.

– Чего? – Гэвин поправил очки привычным жестом, подтолкнув оправу к переносице.

– «Дэймунд» идут сюда, – сказала я.

Парочку Дэймона и Розамунд так называли с конца прошлого учебного года. Гэвин обернулся и наткнулся на протянутую ему для приветствия руку.

– О, ребят, садитесь, мы подвинемся, – сказал Гэвин, будто только их заметил.

Я ему подмигнула и уставилась на Розмануд. Она сидела прямо напротив. Никогда раньше я ее так близко не разглядывала. Лицо у нее было свежее. Очень хорошее. Чистое. С тонкой кожей и едва заметными веснушками, напоминающими пыльцу с крыльев бабочки. Если бы та села на нос и неожиданно вспорхнула, оставив след в форме крыльев. Розамунд поправила волосы, блестящие, как у куклы из заводской упаковки. И пахла она какой-то пластиковой ванилью.

Я не могла оторвать взгляда. Она несколько раз скоро глянула на меня, как человек, который чувствует, что за ним наблюдают.

– Линн, прекрати меня разглядывать, – встряхнул меня ее звонкий голос. Розамунд делано покачала указательным пальцем. Типа «ай-яй-яй».

– Оу, прости, это непроизвольно, – отмахнулась я. – Ты просто чертовски красивая. И, кстати, поздравляю с ролью Джульетты! Хочу, чтобы вы знали. – Я посмотрела на Розамунд и Дэймона долгим взглядом. – Я не сержусь. И я уже отругала Теда за его грубое неуместное поведение на репетиции!

– Мы и не думали, что ты злишься, Линн! – выпалила Розамунд на одном дыхании и взглянула на Дэймона за подтверждением.

Он закачал головой, и его вьющиеся светлые локоны запрыгали пружинками. От приторной привлекательности этих двоих у меня свело зубы. Я старалась не смотреть Дэймону в глаза, и он, кажется, делал то же самое. Старался не смотреть в мою сторону. Он всегда так делал, когда Розамунд была рядом. Когда же ее не было на горизонте, я часто ловила на себе далекий и пристальный взгляд. А встретившись с ним глазами в коридоре, понимала, что обоих нас обдает таким нездоровым жаром, что только держись.

Мне было смешно от того, что все как-то по-дурацки напряжены, и я поставила свою ногу на красный дерматиновый диван под столом так, что коснулась промежности Гэвина, игриво пощекотав там пальчиками. Он чуть не подавился.

В этот момент к нашему столику подошла Лу и спросила:

– Ну что, птенчики, замерзли? Горячего шоколаду? – Она уперла руки в боки и стала поглядывать на каждого из нас, улыбаясь одной стороной рта. Лу плюс-минус была ровесницей наших родителей, но вела себя с молодежью по-свойски, потому мы и не привыкли с ней важничать.

– Черт, Лу, ты выглядишь сногсшибательно, что это? Новая укладка? – спросил Дэймон.

Кажется, ему нравилось быть любимчиком всех лиландтонских дам, и потому он не скупился на комплименты. Но сейчас слова его не были лестью. Я и впрямь заметила, что Лу прилично похорошела.

– Да бросьте, – всплеснула она руками и поправила обесцвеченные кудри.

– Нет-нет, Лу, скажи, ты ведь похудела, не так ли? – спросила Розамунд, оглядывая ту внимательно.

Лу подмигнула и стукнула наманикюренным пальчиком по металлическому круглому значку на груди, на котором было написано: «Ешь сколько хочешь и худей! Хочешь знать как? Спроси скорей!»

– Ну и как же нам похудеть, Лу? Перестать поглощать твои фирменные двойные бургеры из просроченной говядины? – спросил Гэвин в шутку, но вышло не очень.

Лу натянуто улыбнулась и повернулась к Розамунд, которая смотрела на нее с нескрываемым интересом.

– Нет, это все капсулы для похудения «Уэст Уиз». С ними волшебная талия обеспечена! Я с недавних пор дистрибьютор этих пилюль. На себе испытала. – Лу провела рукой с головы до пят, будто презентуя новое тело. – Только никому из вас, детки, этого не нужно! Но можете заказать для своих матушек! – Лу подмигнула Розамунд. – Миссис Флетчер, между нами, не помешало бы.

– Да, я, пожалуй, для нее и закажу! – согласилась Розамунд. – Как быстро они действуют?

– О, очень-очень быстро. Я скинула за полтора месяца десятку. Первую неделю меня чуть-чуть мутило. Побочка. А потом все как по маслу. – Лу достала из передника листовку и шлепнула на стол перед Розамунд. Раскрыла блокнотик. Приготовилась записывать заказ. – Что сегодня возьмете?

– Два горячих шоколада и… – Дэймон посмотрел на Розамунд, – ты будешь что-нибудь еще, Роззи?

– Нет, я и шоколад не буду. Можно мне горячего чая, Лу?

– А как же фирменные бургеры? – спросила хозяйка кафетерия, демонстративно не глядя на пошутившего о ее стряпне Гэвина.

– Мне один, – улыбнулся Дэймон. Кажется, изначально он и не собирался есть, но просто не мог расстроить Лу.

– На этом все?

Мы закивали.

– Постой, Лу, как мне заказать капсулы? – спросила Розамунд, стараясь не показывать заинтересованность взволнованностью голоса. Все, включая Лу, понимали, что она хочет взять пилюли для себя, но подыгрывали ее легенде о миссис Флетчер.

– Да просто мне скажи, что берешь. Я оставлю для тебя на стойке. Завтра утром можно будет забрать, – подмигнула Лу.

– А можно с доставкой? – спросила Роззи. – Завтра у меня совсем не будет времени забрать.

– Хорошо, попрошу Скотти Трэвиса занести, – вздыхая, сказала Лу. – Он завтра помогает мне с доставкой еды. Не иначе, особняк в ипотеку взял парнишка. Впахивает за троих последнее время.

– А вот и он, – улыбнулся Дэймон.

За спиной Лу возник Скотти. Он мялся и подергивал хозяйку заведения за рукав. Мы все улыбнулись и поздоровались с ним. Обратились к нему по имени. Парень всегда так радовался, когда ему говорили «Привет, Скотти». Это ведь совсем несложно, а человеку – радость.

– Скотти, мы как раз о тебе говорили, – сказала Лу, оглянувшись на него. Скотти еще не разделся. От него пахло улицей. – Сможешь завтра забрать на стойке упаковку пилюль «Уэст Уиз» и отнести к Флетчерам?

– Ага, – кивнул Скотти.

– А теперь возьми-ка швабру и хорошенько протри тут все! Снега с ботинок натекло столько, что скоро мы начнем плавать «У Лу». – Она подбоченилась и пошла к другим столикам.

Мы посидели с Дэймоном и Розамунд еще чуть-чуть, особо не разговаривая. Словно загипнотизированные, глядели на то, как Скотти орудует шваброй. А потом пошли к Гэвину домой. По дороге он цедил слова сквозь зубы. Он вообще весь день был дерганым. Было заметно, что какая-то мысль сильно его донимала.

– Ты чего такой? – спросила я, устав от его пыхтения. Уж лучше сразу с этим разобраться. Мы уже добрели до его дома.

– Да так. – Гэвин многозначительно отвел глаза.

Мы прошли в комнату с зелеными обоями, но он застыл у косяка двери. Кажется, это место было его любимым. Или, может быть, оно становилось его «домиком», только когда я оказывалась в комнате.

– Ладно тебе, говори, я же вижу, что ты взорвешься, если не скажешь, – подбодрила я его, а сама устроилась на кровати. Легла на спину и немного развела ноги, согнутые в коленях.

Меня сильно изводило желание. Хотелось, чтобы Гэвин трахнул меня, так же сильно, как хотелось зашвырнуть ему в лицо тапком. Он походил на того героя, Нила Пэрри из «Общества мертвых поэтов». Долговязый брюнет с собственным мнением, широкими бровями и смазливым личиком. Только вот в роговых очках. Которые, надо признать, ему шли. Так и видела Гэвина лет так через «дцать» за кафедрой какого-нибудь университета с припыленными висками. Развязным, тягучим голосом рассказывающего молоденьким студенткам что-нибудь про Уильяма Фолкнера или Стейнбека. Это сильно возбуждало. Но раздражало то недовольство, которое он испускал целый день.

– Кто был у тебя первым? – выдавил он из себя.

– Чего? – Я расширила глаза.

– Твои братья меня чуть живьем не съели за то, что я с тобой встречаться начал. Ангелом тебя выставляли. А ты ведь уже занималась с кем-то сексом. С кем-то до меня.

Как же не идет парням ревность. Вся стать Гэвина и его притягательное всезнайство разом куда-то делись.

– А, и только-то. – Я разочарованно отвела глаза.

Жалко было, что Гэвин свел все к какой-то средневековой банальщине. К тем временам, когда имело значение право первой брачной ночи, а мужья надевали на жен пояса верности и выставляли простынь с кровавым пятном после дефлорации на обозрение родне жениха и невесты как доказательство ее чистоты. Да и инцест тогда был в порядке вещей. И уж точно никого бы не удивил и не обескуражил.

– Это был Тед, – ответила я. Не стала рассказывать про остальных. Он ведь только про первого спросил.

Гэвин задержал дыхание.

– Твой брат? – Гэвин сглотнул. – Он тебя заставил? Я имею в виду, все же знают, каким Тед бывает… Как резко выходит из себя. Он же псих.

Неловкость наполнила комнату, как жар от духового шкафа домработницы, у которой вечно что-то убегает из кастрюль и котелков.

– Нет, мы просто играли. Знаешь, дети часто делают что-то. Сами не понимая что. Это как-то само вышло, однажды, – сказала я. – Только никому не рассказывай.

Я заметила, как лицо Гэвина немного подергивается.

– Хорошо, не буду, – согласился он, опустив глаза.

Гэвин выглядел неуверенно. Поправлял очки на носу. Он всегда так делает, когда нервничает. Он все еще стоял у косяка двери. Мне нравилась его комната. Большая с добротными обоями в тонкую золотую полосочку. Кажется, так всегда выглядят стены в интеллигентных домах с претензией на аристократичность.

– И когда это случилось? – Он закусил губу.

Кажется, Гэвину доставляла болезненное удовольствие эта тема. Иначе не объяснить его интерес. Стоит раскрыть перед кем-то душу, так ее наизнанку вывернут. С ногами в ботинках залезут. Натопчут.

– Прости, если не хочешь, не говори, – начал отыгрывать он назад.

Я отвернулась к окну. Лиландтон тоже притих и подглядывал в комнату из-за штор. Он всегда так делает. Мерзкий городишко. Куда ни плюнь, он везде. Этот город.

– Не стоило тебе рассказывать, – огрызнулась я.

– Линн, мне важно знать. Я хочу все о тебе знать, и плохое, и хорошее.

Смешной идеалист – Гэвин Мур. Никто на самом деле не хочет знать о другом все. И плохое, и хорошее. Иногда и о самом себе-то этого лучше бы не знать.

– Дети часто творят всякие глупости и сами не понимают, – сказала я.

Встала и потянулась. Увидела, как Гэвин хищно уставился на полоску моего живота, который вынырнул из-под блузки. Брови Гэвина показались над дугами оправы, как две мохнатые гусеницы.

– Мы ведь тоже часто творим с тобой всякие глупости, – добавила я.

Подошла к нему, толкнула его легонько на кровать и села сверху. Он застонал, как лось в лесу. Люблю, когда парни стонут, дрожат или дышат тяжело. Я тогда понимаю, что они хоть что-то ко мне испытывают. А потом я подумала, что это у нас с Гэвином в последний раз. Зря он это сделал. Зря допытался.

Когда я вышла на улицу, Гэвин шмыгнул на порог следом.

– Я тебя провожу, – сказал он без желания. Это сразу было видно, что без желания.

– Не надо. Я хочу прогуляться, – ответила я. Не могла больше видеть его чистоплюйского лица.

И зашагала торопливо и скоро скрылась в тенистой аллее, что тянулась высоченным коридором от дома Муров к объездной дороге. Кому-то, может, стало бы тут не по себе. Но только не мне. Я вообще ничего не боюсь. В особенности темноты.

– Ну, как хочешь, – услышала я совсем издали. Это Гэвин выкрикнул больше для себя, чтобы оправдать собственное малодушие. А не потому, что действительно хотел меня проводить.

Шла я быстро и видела, как синее небо темнеет, переходя в бархатистую черноту. Было так тихо, что какое-то время я слышала только свои шаги, пока откуда-то издали не стал нарастать тарахтящий звук мотора. Я не оборачивалась. Я этот звук могла из тысячи узнать. Когда он стал совсем близко, я остановилась. Он тоже остановился. Я не шевелилась. Услышала, как мопед встал на подножку. Потом два шага – и крепкие руки схватили меня за плечи сзади, и я ощутила теплое дыхание на своей шее.

– Тед, не надо, – сказала я и обернулась. Брат был взволнован.

– Я хочу отвезти тебя домой.

Дорога за ним начинала блестеть от мороси. А силуэты деревьев казались собравшимися для расправы куклуксклановцами в остроконечных капюшонах. Сквозь некоторые ветки, как сквозь прорези для глаз, пробивались последние отблески заката. И над верхушками горели умирающие лучи, устрашающе тревожными факелами тех, кто прятал лица за масками благочестия.

– Давно ты тут кружишь? – спросила я.

– Всегда, когда ты с Муром.

– Ты же знаешь, что это неправильно, Тед.

Лицо его было до того растерянно-печальным, что мне захотелось провалиться на месте. Моросить начало сильнее. Он был в ветровке. Стоял, не шевелясь, и помалу тонкие прострелы капель исчезали, попадая на прорезиненную ткань дождевика, но потом их стало так много, что ткань перестала справляться. Капли больше не скатывались с поверхности, а делали ее темной. Растекались, как чернильное пятно, что попало на тетрадь.

– Ты сейчас совсем вымокнешь, Линн. Садись, я тебя отвезу, пожалуйста.

– Хорошо, Тед, – согласилась я.

Он снял байк с подножки, перекинул ногу и стал приглашающе ждать. Я забралась. Уселась, обхватив его ногами и руками, и почувствовала, как он выдохнул. Так, будто долго-долго задерживал дыхание и наконец смог дышать.

– Я люблю тебя, Линн, – сказал он, не оборачиваясь.

– Я знаю, Тедди. – Я погладила его по волосам. – Я уверена, это пройдет, – сказала я.

Он дернулся и дал по газам. Ничего не ответил.

Я знала, что он разозлился. Он всегда злился, когда я так говорила.

Госпиталь святого Франциска, октябрь 1991 года

– Какого святого сегодня день? – спросила я.

– Какого святого сегодня день? – переспросила сестра Мередит. – Сегодня девятнадцатое октября, день великомученицы Лауры Кордовской.

– Лауры Кордовской, – повторила я. – Как она умерла?

– Лаура Кордовская? – опять переспросила сестра. – Лаура была одной из сорока восьми христиан, казненных за веру мусульманами в Испании в 850-х годах нашей эры.

– Как казнена?

– Ее бросили в кипящий котел. То ли со свинцом, то ли со смолой. – Сестра задержала дыхание.

– Страшная смерть, – сказала я. – А как вы думаете, это действительно почетно – умереть за веру?

– Умереть за веру? – Сестра Мередит задумалась. – Думаю, за веру можно сделать много чего хорошего помимо смерти.

– И все-таки, как ваш бог относится к тем, кто умирает за веру? За веру в то, что человек считал правильным. За идеал? Идею? Любимого? Не обязательно веру в религиозном понимании? Или веру в бога, но только такую, где не жалко убить инакомыслящего? Что будет с таким человеком – там? – я вскинула глаза к потолку. – Там! Если ваш бог есть. Что будет с человеком, если он умер, свято веруя во что-то, но во что-то неправильное. Если его одурачили!

– Бог различает искренность.

– То есть свято верующие христиане со своими Крестовыми походами, которые вырезали неверных и искренне верили в правое дело, будут приняты на ваши небеса?

– Я не знаю, Линн. Я думаю, каждый должен отвечать за себя. Думаю, и среди тех, кто был в Крестовом походе, оказывались те, кто не отступил от слова Божьего или осознавал и каялся.

– То есть покаяния достаточно?

– Смотря для чего, – сказала сестра Мередит.

– Для прощения, – отозвалась я.

– Мы уже говорили об этом, Линн. Бог простит, обычно сложнее самому простить себя.

– Я назову ее Лаурой. Это красивое имя.

– Красивое, – согласилась сестра. – И знаешь, я тут подумала. А что, если не корить себя за то, что не знаешь, кто ее отец, а дать от каждого ей подарок, как делали феи в сказке о «Спящей красавице»?

– То есть? – переспросила я.

– Если бы ты подарила Лауре качества от каждого из тех, кто может быть ее отцом, что бы это было?

– Это были бы совершенно разные люди в одном человеке, – задумалась я. – Даже не знаю.

– Давай попробуем, так вины станет меньше, – подбодрила меня сестра Мередит.

– Хорошо, тогда это были бы артистизм и страсть, как у Потчепе, любовь к литературе, острый ум и талант писателя, как у Гэвина, красота души и тела, как у Дэймона, сила, как у Теда, и… – Я замолчала. – Умение любить все живое на свете, как у Скотти Трэвиса.