Шри-Ланка, 2019 год
Мы сидели у окна на полу. Он нам сказал сидеть так. Сказал, если мы станем бродить по укрытию как у себя дома, нас, не дай бог, увидят в окна соседи и придется сдвинуться с точки раньше времени. Он пристегнул нас друг к другу, а сам ушел.
Доктор МакКелли не говорил со мной. Смотрел в пол и молчал. Выглядел он как человек, который потерял все. Разглядывал линии на дешевом ламинате, так, будто мог найти в них маршруты, способные вывести нас из этой западни.
Я много раз теряла все и даже больше. Когда теряешь себя, потеря эта вообще лежит за точкой отсчета. О больнице и о самом докторе помнила я не так уж много. Но наши с ним сеансы всегда были хорошими. И сам он, МакКелли, был очень добр ко мне.
Я дотронулась до его плеча. Он дернулся, будто очнулся ото сна. Комната, в которой мы сидели, была квадратная, белая, с серым ламинатом под дерево. Пустая и квадратная. В ней пахло, как пахнет в новых домах, в которых никто не жил.
МакКелли резко повернулся ко мне, словно только увидел. По лицу его скользнула сдавленная улыбка. Быстрая, с изломом страдания. Так смотрят на детей взрослые, когда сообщают, что старый пес Честер или морская свинка Синти отправились на небо. Кажется, доктор мучительно думал о будущем, и оно виделось ему безрадостным, потому-то он и глядел так горько.
– Он убил этого мальчика, взял и убил, – сказал МакКелли сдавленно. – Так быстро и походя, будто нагнулся шнурки завязать. Так, будто зубы почистил. Раз – и все. И Сави. Он говорит, что убил Сави, – шептал доктор в пустоту, чтобы выпустить из себя слова, а вместе с ними боль и ужас. Так, будто это может помочь.
– Кто этот человек, что привез нас сюда? – спросила я.
МакКелли посмотрел на меня, пытаясь угадать, кто перед ним. Оно и понятно: «нас» много.
– Лаура, – ответила я, чтобы облегчить ему задачу.
– Это хорошо, – кивнул он.
– Почему это хорошо? – спросила я.
МакКелли посмотрел до неприличия нежно. Мне показалось, он хотел сказать много чего, но не стал. Я решила, что нравлюсь ему больше остальных, и эта мысль приятно согрела. Люди даже в безвыходных ситуациях интуитивно ищут близости. Только если они не психопаты. Хотелось бы надеяться, я к ним не отношусь.
– Так вы знаете, что за человек привез нас сюда? – снова спросила я.
– Думал, вы знаете, – ответил МакКелли.
– Нет, я его не знаю, – виновато опустила я голову. – Может, его знают те, что живут во мне. Те… – Я указала на свою голову не пристегнутой к наручнику рукой.
– Он сказал, что повесил кота на заборе, чтобы передать вам привет. Сказал, что вы поймете, от кого. – Доктор вглядывался мне в глаза.
Недоверие оставалось неотъемлемой частью нашего общения.
– Я не знаю, кто этот человек, правда. Может, они знают, те мои личности…
– Да как же вы не понимаете, Лаура, те личности и есть вы. Все это вы. Нет никаких других людей у вас в голове и быть не может, – начал он громче, чем следовало. – Все это части вас, которые раскололись и закапсулировали в себя воспоминания, которые хотели вытеснить. Труди хранит одно, Джессика другое. Но все это вы. – Он заозирался. Испугался, что придет тот человек.
Вокруг было смертельно пусто. Ничего, только строительная пленка валялась по углам. Большие пласты пленки. И голоса наши, хоть и сдавленные, отскакивали от пустых стен. Разлетались дребезжащим эхом.
– Они – это не я, – показала я на голову. – Я на такое неспособна. Как и они. Они же человека убили. Не одного.
– Все мы способны на многое. На такое и еще не на такое, Лаура! Я должен был вам помочь обрести целостность, а теперь мы сидим тут, зачем-то пристегнутые друг к другу, только бежать нам некуда. Я должен извиниться перед вами, Лаура.
– За что?
МакКелли силился что-то сказать. По лбу у него катились мелкие капли пота, и он смахивал их свободной рукой. Зачесывал волосы пятерней назад, а те, влажные от пота, только сильнее вились и снова падали на лоб. Темные, с легкой проседью. Красивые волосы.
– Я ехал сюда, чтобы сделать за счет вашего громкого дела себе имя в профессиональных кругах.
– Ну и что? – пожала плечами я; сидеть на холодном полу в одной больничной робе было неуютно, и я пыталась подложить под попу ладошку. МакКелли заметил это, дотянулся до строительной пленки, что валялась поодаль, скомкал ее в подобие подушки и сунул мне.
– Нате, подложите, так будет теплее, – сказал он. – Так вы не злитесь?
– Вы же меня тогда не знали, – снова пожала я плечами.
Лицо его посветлело. МакКелли приосанился. Сел поудобнее. Мне показалось, что мое расположение вернуло ему веру в себя, в нас, вообще в какой-то благополучный исход. Людям трудно взять себя в руки, если в них не верят. С ярлыком негодяя проблематично совершать хорошие дела, с ярлыком двоечника не стать отличником, с ярлыком ловеласа придется, так или иначе, подтверждать амплуа. Почему-то проще взаимодействовать друг с другом, «составив мнение», и совершенно неважно, соответствует ли человек тому, что ему назначили.
– Я и себя-то не знаю. Не знаю, чего от себя ожидать. Как я могу требовать этого от другого. Еще и того, кто не был со мной знаком лично. – Я улыбнулась. Не смогла сдержаться.
– У вас красивая улыбка, Лаура, почаще бы вам улыбаться.
– А мне кажется, что таким плохим людям, как я, и улыбаться грешно. А в особенности, если улыбки у таких людей красивые. Потому как они помогают вводить других в заблуждение.
– Да, это проблема, Лаура. Действительно проблема. Вы своей улыбкой смотрите, до чего меня довели. – МакКелли развел руки в стороны. Одну свободную и вторую с наручником, оттого подняв обе наши. И засмеялся. И я вместе с ним.
– Вы еще шутите в таких обстоятельствах, доктор.
– А что нам еще делать?
– Вы и правда попали сюда из-за меня? – испуганно спросила я, впервые задумавшись о том, почему МакКелли с нами.
– Да, я теперь ваш Курт МакКелли, точнее, Курт-манкурт. Безвольный раб, как человек из той легенды, которого лишали воли через жуткую пытку, натянув на голову сыромятную верблюжью кожу. Как там вы рассказывали: «Человек тот терял память о прошлой жизни и становилась рабом, лишенным воли».
– Это не я рассказывала. Я не знаю такой легенды.
– Зато ее хорошо знает Труди, это она мне рассказала, но не берите в голову. Это к слову пришлось. А по существу, вы тут совершенно ни при чем. Блондин не оставил мне выбора. Использовал меня, чтобы вытащить вас.
– Кто же он такой? – проговорила я больше себе, чем доктору.
– Знаете что, раз уж мы попали сюда вдвоем и делать нам ровным счетом нечего, предлагаю поработать, – оживился МакКелли.
– Поработать? – улыбнулась я. – Кем же мы можем поработать в совершенно пустой комнате, в которой надо перемещаться ползком и в которой, кроме строительной пленки, ничего нет? – Меня умиляло, что в висящей над нами неизвестности Курт МакКелли умудрялся шутить. Скорее всего, он делал это, чтобы отвлечься. Снижал градус напряжения, чтобы самому не бояться или чтобы утешить меня.
– Мы можем поработать доктором и пациентом, ничего нового, – торжественно изрек он.
В его светлых глазах я увидела свои маленькие изображения – так близко Курт сидел. Лики были до того малы, что походили на портреты возлюбленных, что размещали дамы в старинных кулонах. Я изучающе вглядывалась в отражения, как делают животные у зеркала, не понимая, что видят самих себя.
МакКелли смутился. Я приближалась к нему и неотрывно смотрела, что он, верно, решил – я хочу его поцеловать.
– Да, провести сеанс психотерапии, – отпрянул доктор. – Пусть ваш психотерапевт и пристегнут к вам наручником. – МакКелли дежурно улыбнулся.
– Как это поможет? Я доверяю вам, просто не понимаю, как собрать все это, – я указала на голову.
– Если собрать это было бы невозможно, то моей профессии не было бы.
– Почему это вообще произошло со мной?
– Знаете, Лаура, ведь у всех нас внутри полно разных ипостасей, на все случаи жизни. В магазине мы одни, на свиданиях другие, с приятелями за выпивкой третьи, а в кругу семьи четвертые. Все мы имеем набор личностей для разных случаев, просто переключаем их осознанно. Хотя нет, не так. Не осознанно, конечно, это происходит автоматически, но разница в том, что мы не забываем то, что делали в общении с семьей или с друзьями в баре. Если только не выпьем слишком много! – МакКелли засмеялся. – А есть люди более впечатлительные, более ранимые, чувственные, с богатой фантазией. Восприимчивые люди. Такие, как вы. Именно у таких людей чаще всего случаются расстройства множественной личности. В невозможности пережить какие-то события такие дети, а именно в детском возрасте случаются первые эпизоды этого расстройства… Такие дети, – повторился он, – как бы запирают горькие и невыносимые для себя эпизоды в отдельные части личности. И чем больше эпизодов происходит, тем на большее количество личностей разобьется система, только бы спрятать от основной личности фрагменты боли. То есть вы такая же, как и все люди со своими масками и ролями под каждый удобный случай. Только ваши маски разобщились и зажили отдельной жизнью.
– И что же мне делать, как прогнать эти роли, маски? Этих личностей? – спросила я. Пленка, на которой я сидела, смешно скрипнула.
– В том-то и дело, что их не надо прогонять! Их надо принять и объединить. Ведь все это вы. Все их черты – да, гипертрофированны и доведены до абсолюта, но они родились в вас. Найдите их сильные стороны и пользуйтесь ими!
– Сильные стороны? Я не вижу никакой силы. Я просто больна.
– Надо увидеть. Тень будет работать против вас, если вы не признаете ее наличие. Старина Юнг давно про это говорил. – МакКелли почесал бороду и задумчиво добавил: – Джессика, она соблазнительная, смелая, отчаянная. Труди очень умная, предусмотрительная и осторожная. Она может любой план продумать до мелочей. Му – это бездумная сила. Но это хорошо, когда у хрупкой девушки вроде вас есть такая часть личности, которая может за всех постоять. Только надо помнить, что Му бьет с левой. Так как вы, Джессика и Труди правши, все те убийства, которые совершал Му, долго сходили вам с рук, потому что только он левша.
– Господи, ужасно. – Я упала головой в коленки.
– Да, понимаю ваши чувства. Людям важно все контролировать. А эти ипостаси не поддаются контролю. Пока не поддаются. Но если переключать их, как скорости в коробке передач…
– А какая я, доктор? – перебила я. – Вы так емко описали всех остальных. Но сама я никакая. Я не знаю, кто я и что. Не знаю, чего хочу. Я думала, что хотела быть юристом, но отучилась там по настоянию приемных родителей. Думала, что хочу замуж за Коула, но может быть, так было просто принято. Хотеть замуж.
– Вы не никакая, Лаура. Вы особенная. Я это сразу понял. Все это понимают. Только вам слишком часто рассказывают, какая вы, другие. Никто, кроме вас, не знает правды. Вам надо достать ее из себя. Вы очень-очень хорошая, Лаура. Я вам помогу.
– Не знаю.
– Давайте порассуждаем, откуда мог появиться этот человек, который привез нас сюда. Обратимся к вашему прошлому. Это может помочь понять, для чего мы ему нужны, ну и вообще что дальше делать.
Я кивнула.
– Что вы знаете о мертвых котах? Вообще все что угодно, – спросил МакКелли.
– Ну-у, есть кое-что. – Доктор подбадривающе замотал головой. – У нас в «Хейзер Хевен», когда мы переехали к Тому и Теду, у нас там был мальчик Захария. Мы были очень дружны. Я даже думаю, у меня не было друзей ближе. Он был сыном экономки. Захария научил меня сажать растения и копаться в саду. Только с ним я могла говорить обо всем. Вообще обо всем. Его не пугали мои странности. Но сам он очень пугал Карин, мою сестру. Она в штыки принимала наше общение. Думаю, ревновала. Карин хотела стать ветеринаром и увлеклась заботой о местной беременной кошке Пруденс. И там случился один инцидент.
– Какой? – перебил меня МакКелли, ему не терпелось узнать, что было дальше.
– Только что родившихся котят кто-то закопал в земле, где мы сажали наши с Захарией растения. И не просто закопал, а еще накрыл сверху клеенкой. Один из малышей смог вытащить из земли мордочку, но задохнулся под парником, который этот кто-то обложил по кругу камнями.
– Господи! – МакКелли поежился. – И кто же это был?
– Мы так и не узнали, но Карин утверждала, что это Захария, что больше некому. И я не помню, как в деталях все было, но Рут вскоре уехала. Том и Тед уволили ее, и их с Захарией больше не было в доме после того случая.
– А сами вы думаете – это мог быть Захария? – спросил МакКелли.
– Конечно, нет, Захария был добрым.
– Как он выглядел? – продолжал доктор с видом детектива.
– Я не знаю, как описать, просто мальчик. – Я нахмурилась. Лицо Захарии не отпечатывалось в памяти. Я хорошо помнила ощущение, смех, наши шутки, наши посадки цветов. Но не могла вспомнить его лица.
– Ла-адно, – протянул МакКелли. – Сколько бы сейчас Захарии было лет?
– Кажется, он был старше меня на четыре года.
– Хм, тридцать три. Наш похититель вполне тянет на такой возраст.
– Нет, не думаете же вы?!. – выкрикнула я. Горло сдавило от нехватки воздуха. – Этот убийца не может быть Захарией.
– А умерщвленные котята? От кого тогда это привет? Кто еще мог знать? Том, Тед и Карин мертвы, младшая была слишком маленькой, остаются Рут и Захария. Может, это экономка?
– Нет, Рут тем более не могла.
– Может, Том или Тед остались живы? – накидывал МакКелли варианты.
– Не знаю, но в любом случае наш похититель младше их обоих. Сейчас Тому и Теду было бы около пятидесяти.
– Есть еще один хороший способ: гипнотерапия. Мы с вами его еще не применяли.
– Это страшно? – Слово «гипноз» навевало ужас – наверное, тоже отсутствием контроля, о котором недавно говорил доктор.
– Нет, если следовать моим инструкциям и договориться заранее о некоторых вещах.
– А если я вспомню что-то очень плохое? – спросила я.
МакКелли уставился в пол, и я принялась изучать его профиль. Доктор показался мне похожим на кинозвезду, до того гармонично сочетались его линии носа, надбровных дуг и мужественного подбородка.
Он снова посмотрел на меня.
– Лаура, понимаете, мы ведь и хотим вспомнить что-то плохое. Потому что из-за всего того, что вы пережили в детстве, мы, скорее всего, сейчас и сидим здесь, на полу, пристегнутые друг к другу. И я бы готовил вас к этому постепенно, но у нас не осталось времени. Я тоже иду на риск, как терапевт, но, мне кажется, я должен попытаться.
Комната вокруг нас сжалась до двух людей. Там были только он, я и наш страх. Страх толкал нас вперед. Обоим нам был нужен прыжок веры. Да куда уж хуже? Беглый врач и убийца с множественными личностями, похищенные психопатом-наемником.
– Я готова, – сказала я.
– Лаура, сейчас мы договоримся с вами об идеомоторной сигнализации, это совокупность сигналов. Невербальный канал коммуникации. У нас с вами это будут движения пальцами правой руки. Движение указательного пальца. – Он дотронулся до моего своим. Наши руки были близко, пристегнутые наручниками. Меня прошибло, словно током. – Так вот, движение указательного пальца, – повторил он, – будет означать «да». Движение большого – «нет». А мизинца – «стоп». Это будет относиться только к пальцам правой руки, так как вы правша. Готовы?
– Да, – кивнула я.
– Смотрите прямо перед собой. Расслабьтесь. Вам хорошо, Лаура. Спокойно и хорошо. Ваши веки тяжелеют, тяжелеют, тя-я-же-е-ле-е-ю-ю-ют… – Меня растворило и понесло. Все мое существо стало светом, и я ухнула в глубину. Пространство комнаты стало мной, и одновременно я стала ничем и всем.
– А теперь представьте экран, Лаура. Большой экран, как в кинотеатре. Вы маленькая Лаура. Вы живете в доме Тома и Теда. Что вы видите?
На экране стали проплывать картинки, и я видела себя как бы со стороны, но в то же время ощущала то, что происходило на экране.
– Я бегу, бегу быстро. Под ногами хрустит вереск. Он совсем сухой. Темно. Очень темно. Это не я, это какая-то другая девочка.
– Какая?
– Это умная и смелая девочка, она всегда приходит ко мне на помощь, когда я растеряна. Она много читает и все-все знает. Это Труди. Труди придумала убежать.
– Очень хорошо, почему Труди решила убежать?
– Труди – главная. После того как Захарию выгнали, Труди стала главной. Лаура очень переживала, и Труди стала главной. Но потом…
– Лаура, не останавливайтесь. Что случилось потом? Все хорошо, я тут. Что случилось потом? Вы можете продолжать? Дайте сигнал.
Мой указательный палец дернулся.
– Очень хорошо. – Голос МакКелли звучал издали.
– Джессика. Я Джессика… Я вижу столько грязи. Фотографии. Голые маленькие девочки. Там я. Много меня. И другие. И те мужчины в страшных масках. Сено, платье, гольфики. Сено, платье, гольфики. Мне больно…
– Лаура, что случилось потом? Вы можете продолжать? Дайте сигнал.
Мой указательный палец дернулся.
– Я хочу освободиться. Я больше не могу. Я хочу освободиться. Я бегу, вереск хрустит под ногами. Я бегу и слышу шаги. Они нагоняют меня. Лучи от фонарей тянутся, как руки Слендермена, длинные, длинные лучи хватают меня. Я падаю. Я спотыкаюсь и падаю. Больно, мне больно, очень больно. Не надо, пожалуйста, не надо. Я плачу. Я прошу перестать.
– Что перестать?
– Они бьют меня. Мне больно. Они кричат.
– Они?
– Ноги пинают меня.
– Это Том и Тед? Это они вас пинают?
– Нет, только Тед. Только Тед. Он кричит, что я дьявол, что я свела его с ума, что он должен выбить из меня ту нечисть, что засела там и сводит его с ума.
– Том тоже там?
– Том тоже там. Я слышу его голос. Он оттаскивает Теда. Да, он оттаскивает Теда, но Тед чуть-чуть сильнее, самую малость сильнее. Я проваливаюсь, мне очень больно, и проваливаюсь в пустоту. Я Му. Теперь я Му. Я терплю боль и накапливаю ее. Я мычу. Муэа-муэа. Муэа-муэа. Муэа-муэа.
– Лаура, на счет три ты выходишь из транса. Достаточно. Раз…
– Муэа-муэа. Муэа-муэа. Муэа-муэа.
– Два…
– Муэа-муэа. Муэа-муэа. Муэа-муэа.
– Что ты с ней делаешь, ублюдок, почему она мычит? Почему она мычит? – голос. Чужой голос донесся издали.
Я услышала крики и пинки. Все те же крики и пинки, но не там. Не на вересковой поляне. Где «три»? Моя рука, к которой пристегнут доктор, больно дергается в браслете, и кожа сдирается. Где же «три»?
Я слышу голос доктора:
– Три, – и отключаюсь.
Не знаю, сколько я спала. Открыв глаза, я увидела, что отстегнута от доктора. Села, потерла глаза. Доктора не было в комнате. Никого не было. Хотя нет, что-то большое и темное лежало в углу под пленкой.
Я подползла на четвереньках туда, в самый угол. Что там? Ботинок? Красивый лакированный ботинок торчал из-под пленки. Я скинула ее, но она не скидывалась целиком. Она была примотана. Примотана к голове доктора скотчем. Скотч был обернут вокруг шеи. Я увидела его рот сквозь мутный полупрозрачный материал. Манкурт – человек из легенды, которого лишили воли через жуткую пытку, натянув на голову сыромятную верблюжью кожу.
В комнате пахло бетоном. Так всегда пахнет в новых домах, в которых никто не жил.
Дверь ванной открылась, и из нее вышел он. Рукава рубашки были закатаны по локоть. Блондин стряхивал с них воду и недовольно морщился:
– Весь в бетоне перемазался. Такой материал чуть не запорол. – Он глянул на меня. – Поднимайся, – сказал он.
От одного нахождения с ним в комнате бросало в холодный пот. Блондин потянул меня за руку и резко поставил на ноги.
– Хватит оплакивать это, – он с омерзением кивнул в сторону доктора Курта МакКелли. Видимо, еще злился на него за пиджак. – Сейчас ты переоденешься в нормальную одежду, мы выйдем отсюда и пойдем к машине. И без глупостей. Ты меня услышала? – прошипел он как мог громко и сунул мне пакет. – Я собирался избавиться от этого придурка позже, но он вывел меня из себя своими номерами. Я думал, ты теперь так и будешь мычать, как животное, Лаура. – Блондин противно засмеялся.
– Можно я ванной переоденусь? – спросила я, показывая на пакет.
– Тут, – ответил он.
Я отвернулась, дрожащими руками стала расстегивать пуговицы на робе, наверное, вечность. Натянула через голову платье в яркий цветочный принт. Руки у меня не переставали дрожать, и потом я все никак не могла застегнуть молнию сзади.
Он резко дернул собачку вверх и добавил:
– А теперь возьми себя в руки. Перестань хныкать. У нас есть дела. Сейчас мы поменяем место дислокации. Проедемся в центр острова. Там у меня завтра встреча с человеком, который подготовит новые паспорта. Чтобы покинуть этот чертов остров. Твоего дружка придется оставить тут. – Он пнул ногой ботинок доктора, глянул в глазок и шикнул – Все, пошли, никого.
Не знаю, где он взял новую машину и куда дел скорую помощь, на которой мы приехали. В воздухе парило. Тропический жар, душный и влажный, тут же покрыл мое лицо маленькими капельками пота. Блондин неприязненно глянул на меня, протянул салфетку, которую вынул из нагрудного кармана льняного пиджака цвета мокко, и скривился так, будто вытер сопли ребенку.
Мы сели в машину. Я старалась исполнять все его поручения. Старалась почти не шевелиться и не дышать. Он агрессивно перестраивался на дороге, смотрел прямо перед собой. Со мной не говорил. Один раз ответил на телефонный звонок. Быстро, коротко:
– Да. Да, это Дик. Да, у меня. Да, завтра получим документы. Ага, ага. Уже вдвоем, без доктора.
Ехали мы долго. Пейзаж плоского многоэтажного центра Коломбо и его малоэтажных окраин сменился на зеленый, туманный и гористый ландшафт. Мы словно очутились в другой стране с другими людьми. Широченные поля с чайными плантациями были покрыты разбросанными тут и там кусками тумана. И пока мы спускались по серпантину в святая святых острова, мне казалось, что этот туман поглотит нас целиком. Блондин неотрывно смотрел перед собой, так, будто был манекеном, какой-то безэмоциональной пластиковой куклой. Кеном-убийцей в самом плохом смысле слова. Безмятежность и покой далей, пасущихся коров на зеленых, как брокколи, лугах и напряжение, что царило в машине, казались двумя разными мирами.
Мне хотелось плакать. Хотелось оплакивать доктора, но я не могла. Впала в ступор. В схеме «бей, беги или замри» замирать было моим способом. Я вспомнила слова доктора о том, что те, кто живут у меня в голове, это и есть я.
Интересно, какие инстинкты берут верх у Джессики и Труди? Я их совсем не знала, хоть они и были мной. Знала, какие они, только со слов МакКелли. Знала, что «бить» – вариант Му. Но Му надо копить боль. Мой мозг не успевал за ходом мыслей. Вот бы тут была Труди. Она умная, она умеет строить планы и просчитывать ходы.
Я закрыла глаза и вспомнила, как МакКелли погружал меня в транс, и сказала про себя: «Труди, ты нужна мне. Раз, два». А потом произнесла вслух:
– Три.
– Что ты там бормочешь? – не отрываясь от дороги, спросил блондин. После того короткого разговора по мобильнику я поняла, что его зовут Дик.
– Ничего, – ответила я, но другим, не своим голосом. Я ощутила несвойственную собранность.
– Нет, ты что-то сказала, – не унимался он.
– Сказала, что ты ублюдок, – произнес мой рот, и я сжалась от ужаса и понимания, что сейчас последует.
Дик, не отрываясь от дороги, со всей силой двинул мне локтем в челюсть, и я взвыла от боли. Ощутила подступивший гнев, но сдержалась. Не время. Еще не время.
Мы свернули в зеленый сад, и нашему взору открылась чудесная ориентальная гостиница. Поросшая плющом стена. Колониальный портик. Плетеная мебель на веранде.
– Приехали, – сказал Дик. – Вылезай.
На ресепшене нас встретила дородная женщина со смуглой, почти кирпичной кожей и радушно развела в стороны полные руки. Они походили на два дирижабля.
– Мистер и миссис Диггер, очень рады. Ваш номер готов, – сказала дама и облизала губы, плотно накрашенные красной помадой.
– Спасибо. – Дик поигрывал только что выданным ключом.
Полная дама чего-то ждала.
– У нас медовый месяц, потому прошу не беспокоить нас с женой, – сказал он и прибавил к стопке наличных на тумбе пару купюр. – И еще: есть ли у вас тут химчистка? Мой любимый пиджак немного потерял вид.
Дик смахнул с лацкана невидимую пылинку.
– Сделаем! – Дама уложила на стопку наличности полную, бронзовую ладонь и улыбнулась так сладко, что захотелось каперсов.
На покрывале в номере нас встретили пара лебедей, скрученных из полотенец, и лепестки роз, разбросанные тут и там. Диггер ухватил пару «пернатых» за махровые шеи и зашвырнул в стену. Лебеди расцепились и упали на пол, как подбитые.
– Так ты Дик Диггер? Как в том дурацком французском комиксе про ковбоев? Видела его в библиотеке Монпелье, в детстве. Но никогда бы не подумала читать эту чушь. Это твой отец решил так назвать отпрыска? Или это ты сам себе такое имечко выбрал? – Я многозначительно приподняла бровь. Так во мне говорила Труди.
– Думаешь, умнее всех?
– Не всех, конечно. Некоторых, – добавила я и сжалась.
Дик не заставил себя ждать и в два прыжка оказался рядом со мной, ухватив за горло, прижал к стене. Прямо там, где валялась разлученная пара лебедей. Он яростно смотрел мне в глаза и, казалось, не задушил только потому, что я была его работой. Труди это понимала, провоцируя его. Но дальше она бы не справилась. Дальше мне были нужны другие силы, и я сказала про себя: «Джессика, раз, два», – и потом добавила вслух:
– Три.
– Что – «три»? – прорычал Дик, все еще прижимая меня к стене за горло.
– Ничего, Дик, крошка, – сказала я, уже хрипловатым голосом. – Если ты хочешь придушить меня, я не против и, может, даже за. Только давай не тут, а там. – Джессика во мне указала глазами в сторону кровати, украшенной лепестками роз. – Мы ведь молодожены, а у меня не было секса, кажется, целую вечность. – Мускулы на лице Диггера перестали пульсировать. – Что скажешь? – Сама того от себя не ожидая, я потянулась рукой к его промежности. Дик поежился, ослабил хватку.
– Давай не сейчас, вечером, после ужина. Мне надо договориться насчет паспортов. – Он закашлялся, потому что я все еще не убрала руки от его драгоценной ширинки.
– Тебе надо уехать, Дик?
– Слишком много вопросов, Лаура. Или как тебя называть? Кажется, из тебя вылезла эта нимфоманка Джессика.
– Она всегда вылезает, когда рядом достойный самец, – сказала я.
Дик отпустил меня, и, потирая шею, я села на кровать. Странное чувство всесильности и власти распирало изнутри. Я была ими, но в то же время была собой. Я смогла, получилось. Мы смогли. Джессика, я и Труди. Мы смогли.
– Как ты любишь? Я на все готова.
– Вечером узнаешь, – ответил он, отошел к окну и набрал номер на мобильном. – Это Диггер, все в силе? Сейчас подъеду, расплачусь. Готовность завтра? Фото тоже завтра? Плохо. Ладно. Тогда половина сейчас, вторая по готовности.
Диггер убрал телефон в карман. Посмотрел на меня, сидящую на краю кровати, и мерзко причмокнул:
– Ну что ж, миссис Диггер, приведите себя в порядок! Завтра у нас фото на паспорт. А сегодня праздничный ужин и кое-что на сладенькое.
Когда мистер Дик Диггер ушел, я поставила на прикроватную тумбочку слева от кровати красивую скульптурную композицию, что до этого обитала в углу, на полу у входа. Она была выполнена из камня и представляла собой целующуюся пару на манер индийских эротических барельефов.
Вечером после ужина, когда Дик Диггер навалился на меня мощью своего необъятного тела, я попросила:
– Придуши меня, люблю такое.
Он уложил на мою шею крупные ладони, и я поняла: Му появится и так, чтобы нас защитить. Но все же сказала про себя: «Му, ты мне нужен, раз, два», – а потом вслух добавила:
– Три.
– Что? – только и успел сказать блондин, но получил глухой удар в голову и ничком повалился на кровать. Его тело и пятно крови, что ширилось под белокурой головой, дико смотрелись на простынях, усыпанных лепестками роз, и походили на сцену из дешевого фильма ужасов.
Я сползла с кровати вниз. Села на пол и обхватила голову руками. Мне хотелось стонать и выть. Хотелось взять какой-то маленький предмет у Диггера. Взять трофей себе на память, как всегда делал Му, убивая, чтобы успокоиться.
Я пересилила себя, понимая, что это не мое. Это была привычка Му.
Голова раскалывалась, и хотелось просто обхватить ее обеими руками, упасть на пол и ждать, пока пульсация прекратится.
Не знаю, сколько я так сидела, пока не зазвонил телефон Диггера.
Я сняла трубку:
– Дик, – услышала я приятный женский голос, – Дик, у вас там все в порядке? Как Лаура? Смотри, чтобы ты ее и пальцем не тронул! Если узнаю, расскажу отцу, и он с тебя три шкуры спустит. Эй, ты там? Дик? Ты меня слышишь?
– Кто это? – спросила я.
– А это? – удивились на том конце.
– Лаура.
– Лаура, господи, Лаура, я так долго представляла этот момент! Хотела, чтоб уж он тебя привез, а потом все эти сюси-пуси! Ну, раз так, ну ладно! Я так рада, что удалось вытащить тебя! А где Диггер?
– Кто это? – повторила я.
– Салли, кто же еще! Я замаялась тебя искать. Только получила все данные после своего двадцати одного года, а ты пропала. Испарилась из Штатов. Потом это убийство на Ланке и арест. Хорошо, что у моего отчима есть такие люди, как Диггер, как говорится, для нелегальной работенки. Мы предпочитаем не знать, какими методами он действует, да и зачем, когда результат устраивает.
– Салли. Он убил человека. Людей.
– Так и ты ж ведь убивала, – ответила Салли спокойно и вкрадчиво. – Меня это не пугает, сестра. Иногда так выходит, так получается. Но мы это оставим в прошлом! Я рада, что нашла тебя! А где Дик?
Голос Салли дрогнул, но снова повеселел. Мне было интересно, какая она сейчас. Я помнила ее пухлощеким белокудрым пупсом. Мне хотелось сказать ей тысячу слов, задать тысячу вопросов. Но на язык пришел только один:
– Мертвый кот на заборе. Дик сказал, это привет для меня. И что я должна была понять, от кого.
– О господи, Дик вечно все буквально воспринимает! – Салли глубоко выдохнула в трубку.
– Я так рада слышать тебя, Салли. А я уж подумала, неужели это Захария меня разыскал, – усмехнулась я.
– Захария? – Салли замолчала. – Господи, Лаура, ты до сих пор не поняла?
– Что не поняла?
– Так, солнце… – Салли звучала настороженно.
– Что? Захария, сын Рут, ты разве не помнишь? Ты, конечно, была маленькая, но про котят-то ты помнишь… – затараторила я.
– У Рут не было никакого сына, Лаура. Это ты решила, что Рут твоя мама, а ты ее сын Захария. Рут была старой девой. Карин жутко пугалась, когда ты начинала говорить и вести себя как мальчик. Понимаешь, никакого Захарии никогда не было. Это всегда была ты.
– Я?
– Да. Слушай, завтра вы с Диком прилетите, и мы все обсудим, обо всем поговорим! Придумаем, что делать. Кстати, помнишь, у мамы был такой перстень, который она носила как кулон. Ты, случайно, не знаешь, где он сейчас? Он не у тебя?
– Мне пора, Салли, – сказала я.
– Куда ты, солнце, мы только нашлись. И где все-таки Диггер?
– Мне пора, Салли.