Лиландтон, ноябрь 2001 года
Девчонка нарочито жевала жвачку. Выглядела как дешевка, но личико имела премиленькое. Денег запросила втридорога. Хотя мы условились, что и пальцем ее не тронем. Будем только смотреть. И уж если она захочет, тогда только перейдем к более близкому знакомству. Конечно же, за доплату. Плюс столько же к сумме.
– Как тебя зовут? – спросил Том.
– Кэндис, – ответила гостья с недоверием и огляделась.
Беспокойство ее было понятно. Помещение, в котором мы находились, нагоняло вполне обоснованную тревогу. Левое крыло «Хейзер Хевен» – обжигающее местечко, словно крылышки «Буффало», вымоченные перед жаркой в кайенском перце.
Я сидел за широким столом, а позади меня во всю стену тянулись тяжелые шторы винного бархата. Когда-то Линн стащила кисти, которыми подпоясывались эти гардины, для маски Трусливого Льва. С тех пор они так и остались висеть. Грузно, уныло. Собирая в себя столетнюю пыль.
Братишка мялся у высокой дубовой двери, как привратник, с новой своей прической лакея. Волосы Тома заметно потемнели. Когда-то оба мы были совершенно белобрысыми. Пока он не принялся зачесывать гриву назад, будто маскируя лысину. Хотя обоим нам грех жаловаться на пышность шевелюры. Томми, верно, хотел казаться взрослее, надежнее для партнеров и потому творил эту несусветную дичь со своими волосами.
Я глядел на брата и задавался вопросом: неужели и я теперь такой же скучный? Пока ты подросток, жизнь кажется сундуком с сокровищами. И прежде оба мы, как два пирата в треуголках, гоготали над самоцветами, разглядывали их, выставляя на свет. И казалось нам – приключения никогда не кончатся. Но в какой-то момент вместо романтического героя на тебя в зеркало глядит небритый мужик. Вместо ноги – костыль, изо рта несет ромом, команда замышляет бунт, много месяцев без женщин, и в подзорную трубу на сто миль вокруг – одна бесконечная даль. И самоцветов, и сундука – их просто нет. А сокровища – это пиратская греза о неземных богатствах, зарытых на необитаемом острове. Но необитаемый остров – это ты сам. Такой вот одинокий кусок земли в океане. И копать там не перекопать, чтобы найти хоть что-то дельное.
Мы уже вступили в тот странный возраст, что так же не определен, как одежда в межсезонье. Так и не заметишь, как станешь мужиком с пузиком у барбекю за домом. Взять какого-нибудь Ника из мясницкой лавки. Ему за тридцать, наверное, уже лет двадцать подряд. Или Стэна с заправки. Он, пока мы в школе учились, уже был мужичком средних лет. Ходил в красной фланелевой рубашке и резиновых сапогах круглый год. И до сих пор он все тот же. Все там же. Все в той же рубахе и тех же сапогах. И возраст его до сих пор средний. Что-то от тридцати до шестидесяти. И потом ведь в какой-нибудь ничем не примечательный день Ник и Стэн станут стариками. И будут уже в другом, неопределенно-зрелом возрасте. А потом сойдут в могилу. И когда я думаю про это, с оглядкой на Ника, Стэна и других таких же, как они, доживающих жизнь обывателей, мне нестерпимо хочется отрастить бороду, достать потертый байк из гаража и, надев джинсовку без рукавов и кожаные штаны, покатить по пыльным дорогам. Ну или, на худой конец, пригласить в дом какую-нибудь Кэндис. Что за радость в байке, если твою девочку увез в закат кто-то другой.
На лице у Томми поселилась смесь отвращения и восторга. Он переминался с ноги ногу, сцепив руки на груди. Волновался, почти как в тот день, в детстве, когда мы побывали в трейлере Делайлы Смит. Белокурой бестии, которая, несмотря на пышные формы, имела страсть к облегающим велосипедкам и беспутному сексу. Брат, как и тогда, делал вид, что участвует во всем по касательной. В этом главная проблема Тома. Не может взять что хочет. Соглашается на средненькое только потому, что думает, что недостаточно хорош.
Малышка Кэндис, которую мы выписали по каталогу «Грязные штучки Вермонта», нервничала, почти так же, как Том, только скрывала это старательнее. Перекинув через руку одежный чехол, прижимала его к груди, будто он имел защитные свойства.
Я не успел сам открыть ей дверь. Забрал гостью из холла, прямиком из рук озадаченной Рут. Бьюсь об заклад, экономка думала, нам с Томом ее «женской ласки» достаточно. Удивилась приходу юной нимфы так, будто нам привезли ламу или ручную пуму в клетке. Выпучила глаза, которые и без того навыкате. Но ничего не сказала. За это, в общем-то, я ее и ценю. То ли за тупость, то ли за неразговорчивость. Тут я сам не до конца понял, чего именно в Рут больше. Такта или провинциального шарма.
Кэндис переминалась с ноги на ногу и жевала жвачку с тройным усердием. Лицо же ее отличалось непроницаемым выражением, как у кошки на узком карнизе. Два немигающих глаза.
Не знаю, сколько ей было лет. В «Грязных штучках» уверяли, что двадцать один. Какой там?! Восемнадцать от силы. Мне-то, если меньше, даже лучше. Я не какой-нибудь извращенец. Но где найти актрису нежного возраста для пикантных целей? Задумка, которую я вынашивал, требовала «определенной фактуры», как выразился бы Потчепе. А у Кэндис фактура была. Худенькие ручки и ножки, чуть приподнятые плечики, как у подростка, и, главное, совершенно узкие, еще не раздавшиеся бедра.
Я оборудовал бывший кабинет отца под свои цели. Его вместилище тоски стало моим вместилищем самовыражения. Когда мы с Томом были пацанами, нам и на порог сюда не разрешалось заходить. Быстро же меняются заведенные тобой порядки, когда тебя уже в живых нет. Ха, иронично. Все, что строил отец годами, враз оказалось перевертышем. Не крепкая семья, а недоразумение. Дочь – принесла в подоле. Да если б еще так, а она просто сбежала. Сыновья, которым до фамильного завода нет дела. Все это Чейза Палмера и свело со свету. Не только это, еще мама. Но пока мы отвечали его представлению о «нормальной семье», он держался. А после Линн сдал. И что интересно, как только его не стало, завод вдруг показался нам с братом единственным возможным вариантом будущего. Отец в итоге победил. Хоть сам того и не узнал. Или всех нас переиграла Линн? Поставила шах и мат одним своим уходом.
Сдвоенные апартаменты отца оказались удобным местом. В кабинете я почти ничего не менял. Тяжелые бордовые шторы, что не пропускали даже самого малого луча света, служили идеальным затемнением. Я установил необходимое оборудование для проявки. И больше ничего. Только над спальней поработал. Убрал лишнее. Оставил кровать и расположил новенький реквизит. Не терпелось начать.
– Это настоящее имя? Кэндис? – уточнил я. Одета гостья была в леггинсы и объемную джинсовку с нашивками в виде звезд. Мы просили у фирмы девочку помоложе, и, похоже, Кэндис обрядили подростком нам в угоду.
– А что? – вскинула она подбородок. Челюсть у нее чуть выдавалась вперед, отчего даже в спокойном состоянии лицо отдавало капризностью.
– Если не настоящее, могу я называть тебя так, как мне нравится? – спросил я.
Крошка высоко задрала голову, как делают дети, задумавшись на уроках.
– Еще сотка сверху, и называй как хочешь, – видно, посчитала в уме она.
– Окей, будешь Дороти, – сказал я.
– Дороти? – переспросила служительница «Грязных штучек». – Хочешь Дороти – будет Дороти. Хоть Дороти, хоть Винни Пух, мне без разницы, если платишь, – пожала она плечами, и мне стало грустно, что она настолько продажная. Хотелось, чтобы девочка хоть как-то это прикрывала. Вообще, женщинам идет бескорыстность. Пусть это и алогизм чистой воды.
– А переодеться где можно? – Кэндис потрясла перед собой пакетом с нарядом. Кажется, у малышки было какое-то обсессивно-компульсивное расстройство, связанное с этим чехлом. Она неустанно его теребила. А Том до того слился с дверью, что я напрочь забыл о его присутствии.
– Сначала мы подпишем договор, а потом уж все остальное, – придержал я коней.
Может, Кэндис была трудоголиком и впереди у нее была еще пара заказов. А может, мы с братишкой так ей понравились, что она спешила начать.
Я выдвинул скрипучий ящик и достал заготовленный листок. Пробежался глазами по шапке с текстом и положил перед Кэндис. Та с недоверием глянула на бумажку. Подошла ближе. Протянула руку и, взяв листок не с первой попытки, сковырнув с гладкой поверхности стола, принялась читать. Ноготки у нее были короткие, обгрызенные и покрытые серебристым лаком с блестками. Мне это понравилось. Была в этом какая-то детскость.
– Договор о конфиденциальности и отказ от притязаний, – прочитала она чуть ли не по слогам.
Личико ее за чтением принимало то удивленное, то неприязненное выражение. Дочитав, Кэндис произнесла:
– И это все?
– Ну да, – пожал плечами я. – Главное, чтобы у тебя не было никаких посягательств на результат и никаких претензий к нам.
– Лады. Так и где я могу переодеться? – опять выдала она свое коронное и потрясла чехлом перед моим лицом, будто это контрамарка в первый ряд.
Все-таки она трудоголик, решил я. Том то краснел, то бледнел с видом святого отца перед крайне грешной прихожанкой. Брат всегда вписывался в мои замыслы и всегда об этом жалел. Хотя доставалось за провинности мне, не ему. А он, неясно зачем, соглашался, ведь ни от чего не получал удовольствия. Только серединка на половинку. Слишком уж чистоплюй мой Томми. Слишком уж правильный. Хотя было б то так в действительности, разве б он вообще тут был? Нет, Томми только хотел казаться пушистым зайчишкой. А на деле мы одинаковые. Нет между нами никакой разницы, разве что я посмелее. Может, потому я и появился на свет божий на шестнадцать минут раньше, чем он. Чтобы указывать ему путь, пока он совсем не заплутал.
– Это не понадобится, я тебе другой наряд приготовил, – сказал я, тыча пальцем в надоевший до чертиков одежный чехол. Надо было сразу это сделать.
– Какой наряд? – На лице Кэндис мелькнуло беспокойство.
– Другой, Кэндис, – ответил я.
– Дороти, – поправила она меня.
Я вскинул брови, удивившись ее прозорливости, но тут же понял.
– Мы же условились, что зовете меня Дороти, а не Кэндис, и платите сотку сверху. Это в силе? – Было ясно, что она мысленно уже присвоила надбавку себе, в обход фирмы. Может, обещанная мной банкнота была ей дороже всего остального гонорара, который придется сначала сдать «на кассу», а потом получить свой процент. Я улыбнулся.
Но, к моему большому сожалению, Кэндис Дороти так и не стала. Когда мы перешли в спальню, оборудованную для фотосъемки, и я застыл у штатива в нетерпеливом ожидании, появление Кэндис перед нами в голубом сарафанчике и гольфиках разочаровало. И это мягко сказано. Явление ее можно было сравнить с травести-шоу, когда какой-нибудь здоровенный мужик с бритыми мускулистыми ручищами, нацепив на себя белокурый парик Мэрилин и поставив жирным карандашом мушку на щеке, пытается петь сдавленным басом: «Хэппи берсдей, мистер президент».
Когда Кэндис скинула с себя безразмерную джинсовку со звездами и натянула на две шарообразные груди приготовленное ей платье-сарафан, стало понятно – такая Дороти курам на смех. Фотографировать ее можно было только со спины. И то две торчащие в разные стороны полусферы лезли в кадр со всех ракурсов. С таким же успехом мы могли фотографировать Рут.
После тщетных попыток я расплатился и проводил Кэндис. Дал ей сотку сверху, пусть хоть она сегодня порадуется, раз у нас не вышло.
Кэндис запомнилась мне больше других, потому что была первой. А сколько их было всего, я не вспомню. За сессию я делал один или два удачных кадра, если везло. Но те моменты, когда я оставался в лаборатории и склонялся над корытцем с проявителем, а красный свет раскрашивал каждый предмет в комнате в пурпурный оттенок, можно было назвать волшебством. Коротким мигом магии. Может, потому я и не бросал. И продолжал попытки. Иногда в проявляющемся изображении из-под дрожащего слоя реагента проступало лицо Линн. Изредка с липковатой фотобумаги всего несколько секунд на меня глядели ее глаза. Но потом пошлые черты какой-нибудь Кэндис, Мэри, Синтии или Бри крали ее у меня. Узнавание заканчивалось. Я тащил фотокарточку щипцами из корытца, в надежде, что успею выловить рыбку. Иногда мне удавалось, и те снимки оказывались лучшими. Но чаще они шли в мусорный бак.
Время тянулось, как тянется оно в таких захолустьях, как Лиландтон. Вроде бы много-много дней батрачишь, делаешь что-то, а потом раз – и шесть годков с грядки. И не помнишь, не разделяешь между собой не то чтобы дни – годы. Мне некуда было спешить. Те экземпляры фотокартин, что не отбраковывались, я распечатывал в крупном формате и развешивал в спальне, которая стала местом съемки и одновременно тайным выставочным залом.
А потом к нам переехали дочки Линн. И больше никого искать было не нужно. Я никогда не причинил бы им вреда. Я был бережен! Пока не появилась Джессика. Видит бог, если бы не это, ничего плохого бы не случилось. Видит бог.
Тогда был серый день. Из таких дней, что всегда бывают под конец осени. Весь будто состоящий из мелких брызг, наполняющих собой воздух, как в какой-нибудь прибрежной местности. А я, словно смотритель маяка, все время отсмаркивался. Глотку заполняла мокрота. И дом пропах плесенью. Плесень поселилась в темных углах кладовки, за сложенными на кухне кастрюлями. Плесень расползалась по потолкам, делая те мрачно веснушчатыми. Хотелось, чтобы быстрей выпал снег и начались холода. Казалось, когда дом начнет топиться, уйдет из него вездесущая сырость.
Девочки стали просить горячего шоколада перед сном. Все, кроме Карин. Та почему-то боялась его и нас с Томом. Чего уж ей бояться?! Карин – копия своего папаши. Хотя нет, вру, было в ней немного и от Линн. В грации, что сквозила в движениях и позах. Но если в Карин она только сквозила, в Лауре я не мог перестать видеть ее мать. Даже больше, чем в самой Линн, последнее время. В те короткие моменты, когда мы говорили, Линн утверждала, что счастлива. Но я знал – это неправда. Последний раз, когда Уайты были у нас перед тем, что случилось, Дэймон уехал в центр Лиландтона по делам. Сорвался с места как ужаленный. Рут уложила девочек на дневной сон, и, хотя было лето, день был в точности как сейчас. Серый и мокрый. Линн сидела в кресле в холле, подобрав под себя ноги. Она все смотрела в окно, во двор, на вересковое поле. Минут двадцать, как за дверь вышел ее муженек, и она преданной собачонкой, которую хозяин привязал у входа в супермаркет, все глядела ему вслед, вытягивая голову, будто это поможет. Будто если хозяин увидит, как его покорно ждут, то быстрее вернется.
Мне стало противно. Но я, наверное, выглядел так же преданно. Глядел на нее неотрывно, как она на ту дверь, за которую вышел ее Ромео. Столько лет прошло, а они оба, Дэймон и Линн, как сущие влюбленные детишки с постановки Потчепе. Только старше. Она зачем-то выкрасила волосы в пепельный блонд, почти как у Розамунд Флетчер. И цвет этот, надо сказать, шел к ее фиалковым глазам, но вместе с тем крал у меня «мою» Линн. Крал воспоминания. Может, для того она это и сделала. Зачем-то подменяя себя перед всеми нами. Никто не узнавал ее теперь, кроме Дэймона, который всегда любил ее плотский образ, а не саму суть. Не знал он ее звериное нутро. Ее полуволчью натуру. Откуда бы ему знать, когда она привязана к нему, как собачонка у супермаркета. В этом, надо думать, и есть проблема. Как волки, превратившиеся в домашних питомцев, продавшиеся людям за еду, за ласку, так и Линн стала выдрессированной и покорной.
Линн заправила светлую прядь за ухо и шмыгнула носом. Поежилась в кресле. Ноги ее, сложенные калачиком в теплых носках, казались совсем детскими, но она сучила ими так, будто мерзла, и терла друг о дружку, и мне хотелось припасть к ним, взять в свои ладони и согреть. Хотелось подышать на них горячим дыханием, и Линн, заметив, что я стою за ней, обернулась.
– Тед, ты чего тут? – спросила она и потянула к себе край пледа, что висел на спинке кресла.
Бахрома дрожала и поглаживала все, до чего дотрагивалась, будто множество суетливых ладошек. И когда Линн дернула плед, пальчики его заходили, затрепетали и стали касаться ее тут и там, и мне опять стало тошно. Тошно от того, что сам я хотел прикоснуться к ней, а теперь даже старый шерстяной плед лапает ее без спроса. Я видел, до чего полон отчаяния, и все стоял и смотрел на ее бледное лицо. И лицо это мне тоже хотелось согреть, так же, как ступни ног. Щеки ее казались чересчур бледными, и на миг я представил ее неживой из-за болезненности, что была ей несвойственна, и худобы. И, наверное, выражение моего лица стало каким-то страдающим, жалким, потому что она подскочила с кресла и обняла меня. А плед, что Линн накинула на плечи, его маленькие кисточки, похожие на пальчики, стали бегать и по мне тоже и касаться меня, будто обоих нас успокаивал в нашем горе целый хор маленьких ангелов. Боже мой, что я несу.
– Тед, ты чего? – повторила она.
– Ничего, ничего, просто…
– Что?
Встревоженное лицо ее на фоне обоев с золотистыми цветами показалось картинкой, маской. Я подумал, что схожу с ума, потому что в этот момент каждый цветок на обоях принял очертания ее глаз, носа, рта. И мне показалось, что все цветы смотрят на меня ее глазами.
– Просто я испугался, что ты умрешь, – сказал я сдавленно. – Ты показалась такой бледной.
– Я не умру, – ответила Линн и улыбнулась, вглядываясь в меня, как некормленое животное. Так обычно смотрит она на Дэймона.
Мне захотелось ее поцеловать. Такую, как есть, с этими дурацкими обесцвеченными волосами, бледностью, худобой. Что за проклятье эта Линн! Чума на оба наших дома.
– Почем тебе знать, что ты не умрешь? – буркнул я.
– Я младше тебя, придурок! – Она ущипнула меня за бок. – Ничто не заставит меня покинуть этот свет раньше, – нахмурила она брови, дурачась.
– Даже если твой обожаемый Дэймон взял бы и помер? – пошутил я, но лицо ее неприятно переменилось. Оттого еще неприятно, что я заметил, как попал этим замечанием в точку, и мне опять стало тошно. Еще хуже, чем от ее преданного собачьего взгляда, которым она таращилась на дверь и на вересковую даль. Нет, это не любовь. Это болезнь. И у меня, и у нее. Может, мы, Палмеры, вообще не умеем любить здоровой любовью?
А теперь Линн лежит в земле, а тогда щипала меня за бок. И он лежит с ней. Даже там он не оставляет ее в покое. Или это она не оставляет его. «И умерли они в один день». И я ведь все угадал тогда. И про смерть, и про любовь. А день, тогда, когда появилась Джессика, был в точности как тот, когда я видел Линн живой в последний раз. В тот пасмурный день, в кресле, когда она куталась в плед с бахромой, а цветы на обоях обрели ее лица и таращились на меня. Как теперь таращится Джессика. Она сводит меня с ума, потому что больше походит на Линн, чем Линн походила на саму себя в последнее время. Она будто и есть Линн, слетевшая с катушек и вернувшаяся из преисподней за мной. Будто я вызвал ее каким-то кровавым ритуалом, как демоническую сущность. И она пришла по мою душу. И это не шутка. Потому что тогда, когда мы с Линн впервые поняли про то, что между нами, ей было столько же. Столько же, сколько сейчас Лауре. И я думаю, она преследует меня, чтобы наказать.
В тот день мы с Томом делали серию фотографий. Мы сами стали участвовать в съемках после того, как я нашел старые маски в шкафу. И некоторые, особенно любимые, фотографии я превратил в маленький набор «подарочных открыток». Которые дарил самому себе, Тому и надеялся, что когда-нибудь их сможет оценить Лаура. Потому я уложил ее экземпляр набора в отделение розовой шкатулки с Глиндой, но запер на ключ. В надежде, что когда она вырастет, то поймет меня. А в самых смелых мечтах картины мои появились бы и в музеях, и на выставках. Конечно, не сейчас, сейчас общество к такому не готово. И в тот день мне удалось отснять венец своего творения. Сцену с сеном, Трусливым Львом и Страшилой.
Лаура кротко лежала на золотистом стоге в центре комнаты. Голубое платьице и косички. И, господи, как Кэндис могла бы сравниться этим совершенством. С этой беззащитностью.
Том с самого утра был на взводе. Хотел отменить все, как чувствовал.
Она поднялась со своего места в самый разгар съемки. Просто встала. Точнее, села, там, на стоге сена, будто ведьма, готовая к инквизиционному костру. Фотоаппарат продолжал щелчки, выставленный на авторежим, открывая и закрывая затвор. И вспышки заливали комнату ярким светом и тут же гасли и снова сверкали. А девочка сидела на соломе и смотрела на стену. На ту стену, на которой висели фотографии. Парочка удачных снимков Кэндис со спины вполоборота, глаза какой-нибудь Мэри, плечо Синтии, ступни Бри. С тех времен, когда я собирал Линн, как пазл. Но больше всего там было фотографий самой Лауры. Целостных фотографий. Не фрагментов. Таких фотографий, которых детям лучше бы не видеть. Она встала, одернула платьице и подошла к стене ближе и долго рассматривала изображения.
– Кажется, мы больше не в Канзасе, – сказала она ту культовую фразу из кинофильма «Волшебник страны Оз», и только тогда я понял всю иронию, которая в ней заключалась. Все это о потерянном детстве. Потерянном детстве Дороти, героини, которая олицетворяла собой ребенка, бегущего в выдуманный мир, в расшатанной Великой депрессией стране. И актрисы Джуди Гарленд, девочки, которая стала взрослой так рано, потому что ее сожрала киноиндустрия. И Линн, и Лауры… которых лишил детства я. Именно я.
Мы стояли, как идиоты, в трусливых масках, скрывая свои лица. Притворяясь творцами, а на деле оказавшись парочкой сволочей. И девочка будто услышала мои мысли.
– Вы больные ублюдки, – выговорила она.
Но в лице ее не было испуга. Больше боялись мы. Глаза ее горели. Она не была похожа на ту Лауру, которую я знал.
– Ты будешь гореть в аду, – сказала она, глядя прямо на меня. На меня, голого по пояс, в дурацкой холщовой маске в виде мешка с прорезями для глаз.
А потом Лаура залилась смехом. И она все хохотала и хохотала, пока совсем не обессилела и не упала на пол и не начала кататься по нему, раздирая на себе одежду.
Я подбежал, попытался ее поднять, но она валялась и крутилась, и я видел обнаженные части ее тела и не мог справиться с горячим возбуждением и отвращением к самому себе. А потом она замерла и лежала какое-то время лицом в пол. А потом встала.
Я коснулся ее руки и спросил:
– Лаура, как ты?
Она отдернула мою руку с силой и снова улыбнулась как дьяволица и сказала:
– Я не Лаура, голубчик, я Джессика, и теперь все будет, как я захочу.
Я попытался опять взять ее за руку, чтобы успокоить, но она оттолкнула меня и выбежала из комнаты.
– Что теперь будет? – спросил Том, все еще стоя в маске Трусливого Льва, сделанной из старых шторных шнуров, как аттракцион из цирка уродцев.
И я подумал, что обоих нас надо держать в клетках и показывать как пример уморительной ошибки природы.
Том ушел. А я сидел в комнате и слышал шум, что доносился снизу из кухни. Кажется, Лаура кидала что-то в один из металлических чанов Рут. А потом звук перестал. А потом у меня на пороге появилась Рут. Она распахнула дверь красной комнаты, и я увидел ее, пурпурную, с этими ее шарообразными глазами. Она прошла вперед и остановилась у моей картинной галереи. Я не сопротивлялся. Я знал, что ей уже давно пора нас покинуть.
– Думаю, тебе пора, Рут, – сказал я.
Она обернулась.
– Тебе пора, Рут, – повторил я.
Она замешкалась. Преданности в ней было столько же, сколько во всех Палмерах. Болезненной щенячьей преданности. Мне показалось, она приняла бы все, что увидела. Точно приняла бы. Так сильно она нас любила.
– Тебе пора, – повторил я. И тем самым сделал ей одолжение. Солома под костер инквизиции уже была сложена в центре комнаты. И оставалось только чиркнуть спичкой. Хотя нам и спички для этого были не нужны. Искр из глаз Джессики было достаточно.
С того дня, как Рут покинула «Хейзер Хевен», мы покатились, как ржавые колеса с горы, в самое пекло.