Лиландтон, май 1991 года
Этот городишко – дырка от пончика. Облитая глазурью по краям дырень. И если сам штат Вермонт по праву можно назвать аппетитной сдобой, то в маленькое невзрачное отверстие посередке под названием Лиландтон, как в воронку, скатывается вся тоска этого мира. Кукольные домики, когда-то выкрашенные в приятные глазу цвета, пожухли, незаметно для владельцев и прочих горожан. Ничего нового тут не строится. Все тихо увядает. Когда-то, может, Лиландтон и выглядел как пригородная американская мечта среднего класса, теперь же он сон. Один из таких снов, где попадаешь в знакомое место, но все кругом чужое. Пытаешься раздобыть телефон, но не можешь вспомнить номер. А когда находишь средство связи, цифры рассыпаются, кнопки заедают и любая попытка связаться с реальным миром обречена.
Провел тут полдня, а будто год прожил. Если бы не значительное внимание СМИ к убийству бывшей звезды ситкома Вито Потчепе, то головное подразделение полицейского управления штата Вермонт никогда не отправило бы меня сюда. Ей-богу, никогда бы не отправило.
Место преступления выглядело удручающе. Задний двор средненького таунхауса. Утренний туман. Здоровенная газонокосилка на дне бассейна в компании с плавающим на поверхности артистом. Только тонкий провод от машины тянулся из резервуара, как конфетка на шнурке, с помощью которой заманили в западню ребенка. Жертву убил разряд тока из запитанной от сети косилки. Та беззаботно темнела под слоем воды. Рябила красноватыми отблесками, что создавал на водной глади ветер, в то время как сам «виновник торжества» плавал рядышком пузом кверху.
Я его вспомнил. Видел в паре серий по телеку. Играл Вито Потчепе благостного отца семейства, хорошего парня. Всем и на все говорившего: «Keep it real, dude». Такой классический Билл или Боб, что носит бежевые кардиганы в ромбы и усаживает детей на колени, поглаживая тех по белокурым головам. Кажется, за это его и выгнали. Да, за то, что кинодочь четырнадцати лет он усаживал на колени и за пределами павильонов с картонными стенами и бутафорскими завтраками. Историю тогда замяли, но слухами земля полнится.
Никаких особенных улик у дома я не нашел. Все как и должно быть. Одежда, сложенная в аккуратную стопку на стуле у бассейна перед купанием. Часы и визитница с кредитками на столике у барбекьюшной.
Я наведался к соседке Потчепе. Вот она уж рассказала кое-что интересное.
Миссис Дебора Глэдстоун:
– Да к нему дети эти из «Эйвери Холл» табунами ходили. Он же ничего умнее не придумал, как дома у себя с ними заниматься, – проговорила, а точнее, прошипела старуха. Кожа у нее была тонкая и обвисшая, словно выстиранная и высушенная на ветру сотню раз тряпочка.
– Вам мешал шум? – спросил я.
Она посмотрела на меня как на придурка. Умеют некоторые старухи так смотреть, что, сколько б тебе ни было лет, чувствуешь себя малышом в подгузнике.
– Нет, шума не было.
Сидели мы у нее в аккуратно прибранной комнате. Она, словно в подтверждение слов, вскинула руки и продемонстрировала тишину.
– Я наговаривать не буду. Если чего нет, того нет. Зачем мне врать? – Миссис Глэдстоун выпучила глаза, которые, кажется, еле держались в ее усталых веках. – Я не из таких, чтобы выдумывать или очернять кого. Говорю истинно, шума не слыхала. Но видела всякого.
– Что, например? – спросил я с интересом.
– Ну, ходили они к нему как к себе домой. Дети эти. И поздно вечером ходили. Разве ж это нормально? Вот скажите мне, комиссар?
– Я детектив, – поправил я ее. – Положим, что нет. Ненормально. Но Потчепе, как я понимаю, и не скрывал, что проводил репетиции у себя. И если шум вам не мешал…
Она по-старушечьи затрясла головой. Я не понял, конвульсия это или демонстрация протеста.
– А можно конкретнее? – спросил я.
– И девочки, и мальчики к нему таскались, не только группами, а по отдельности тоже. – Она многозначительно уставилась на меня. А ведь когда-то она наверняка была хороша собой. Это видно по тому, как уверенно старуха держалась. – Вот это, детектив, как раз и ненормально. Вот про это я как раз и говорю!
Я поерзал на месте. Мне было неуютно у миссис Глэдстоун, конечно, не из-за оптоволоконных светильников, которые таращились из всех углов, похожие на подводных морских ежей. Только в гостиной я насчитал три мерцающих шара. А из-за того, что буравила меня эта старушка насквозь. Кто тут еще кого допрашивает, подумал я.
– В день смерти у мистера Потчепе тоже кто-то был?
– Был-был. Подросток был. Дождь пошел, и тот в дождевике был и в капюшоне. Выбежал и понесся. Я еще тогда подумала: странно это.
– А кто именно это был и в какое время?
– Кто именно, не поняла. Быстро бежал, да и дождь, морось. Я и так вижу не шибко. А время – между восемью и девятью вечера. Я как раз спать собиралась. Подошла к окну, чтобы шторы задернуть, и увидела.
Пришлось поехать в «Эйвери Холл». Хоть какая-то зацепка. Подросток в капюшоне. Нужно было с детьми поговорить, которые у артиста занимались.
Школа эта была выстроена с пафосом, свойственным провинциальным заведениям, претендующим на особый статус. Герб на чугунных воротах соединял в себе штампы великосветского шика: вензеля, герб, лошадки с запрокинутыми копытцами, пухлые ангелочки и витиеватые цифры в окружении лавров.
Я въехал во внутренний двор на своем «Шевроле-Каприз» третьего поколения, в коричневом корпусе и с белой крышей. Дрянная птица полоснула лобовое стекло пометом наискось. Я подумал, что это хреновый знак. Вылез из тачки и побрел через вытоптанное травяное поле к широкому крыльцу учебного заведения. Там меня уже ждали.
– Вы только поосторожнее с ними, детектив, – сказала женщина средних лет, лица которой я не запомнил. Зачем мне ее лицо?! Надо побыстрее убираться отсюда.
– Конечно, – ответил я.
– Эти дети очень любили мистера Потчепе. Можно сказать, боготворили его.
– Ага, – кивнул я, а сам подумал: «Так любили, что убили».
– Вы думаете, это убийство? – не унималась дама.
– А что же еще? – Я посмотрел на нее выжидательно, размышляя, раскрывать ли детали преступления. А потом смекнул, что в таких городках старожилы узнают о том, что случилось, раньше полиции, и продолжил: – Газонокосилка не сама же это решила и бултыхнулась в бассейн. Она же не машина «Кристина» из экранизации Кинга восемьдесят третьего года?
Я не прогадал, эта дамочка уже все знала.
– Нет, конечно нет. Может быть, несчастный случай?
– То есть Потчепе сам включил ее, оставил на краю бассейна и пошел поплавать, а она раз – и нырнула к нему?
Учительница скривилась. Тогда-то я и разглядел ее лицо. Не хотел, но так вышло. Разглядел и тут же забыл. На кой оно мне? На подростка в дождевике она со своими габаритами ни спереди, ни сзади не потянет. Только разве что на соучастника.
– Но знаете, к мистеру Потчепе ходил подстригать траву Скотти Трэвис. Он на домашнем обучении. Мальчик немного дурачок. Учился у нас в начальной школе, но не потянул. Может, это как-то с ним связано? – сердобольно и вкрадчиво подсказала мне сотрудница школы.
– Только бы не питомец «Эйвери Холл», как я понимаю?
Она не ответила. Но ясен пень, что я в точку попал. Все и всегда свои задницы прикрывают.
Том Палмер:
– Том, где ты был с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года? – спросил я широкоплечего светловолосого парня.
Он нервничал, что мне сразу не понравилось.
– Дома был. Телевизор смотрел, – пожал плечами он.
Выглядел Том как второстепенный персонаж. И я бы даже сказал, что сам он считал себя второстепенным. Хотя имел довольно красивую и статную внешность.
– Кто-то подтвердить может? – уточнил я и занес карандаш над блокнотом.
– Может – отец. – Парень опять приподнял плечи. – Отец был в своем кабинете. Но может быть, он не видел меня. Не знаю.
– Скажи, какие отношения у тебя были с мистером Потчепе?
– Хорошие. Хорошие отношения. Его все любили.
– У тебя нет предположения, кто мог желать ему смерти?
Парень сглотнул и заерзал.
– Нет.
Я понял, что он врет.
Гэвин Мур:
– Гэвин, расскажи, где ты был с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Я бы сказал, но не хочу компрометировать одну особу. – Он нагло вскинул голову и сцепил руки на груди. Этот типок явно мнил себя лиландтонской интеллигенцией. Что само по себе смешно. Какая уж в этой дыре интеллигенция?!
– Когда мы предъявим тебе обвинение, ты иначе заговоришь? – обронил я как бы между делом.
– С чего вдруг обвинение? – поправил очки Гэвин, двигая оправу мизинцем к переносице.
– Кое-кто видел, как ты ссорился с мистером Потчепе накануне убийства.
– Это была не ссора, а рабочие моменты. – Теперь подросток уверенно развалился на школьном стуле, как в кресле.
– Расскажи поподробнее.
– Я хотел доработать постановку перед тем, как мы повезли бы спектакль в Нью-Йорк на конкурс «Трамвай „Желание“». Там таких «Ромео и Джульетт» будет полно, а я мог бы выделить нашу среди прочих. Улучшить.
– Улучшить за Шекспиром? – не удержался и съязвил я.
– Ага, – покачал головой сопляк. – Но Потчепе не захотел.
– И ты его убил?
– Что? Нет.
Вся спесь от моего вопроса с парнишки спала. Я улыбнулся. Люблю свою работу за такие моменты.
Дэймон Уайт:
– Дэймон, расскажи, что ты делал с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Я… я колесил по городу.
Дэймон показался мне приятным. Довольно искренним.
– Колесил?.. – спросил я.
– Да, прыгнул в тачку и стал круги наворачивать. – Он описал рукой овал, согнув ее в локте.
– Почему? Тебя что-то расстроило?
– Я всегда так иногда делаю.
– Всегда или иногда? – уточнил я.
– Иногда. С недавних пор.
– Что-то случилось?
– Да. Да, можно так сказать. Случилось. – Он опустил кудрявую голову и как будто всхлипнул. Издал какой-то тоненький звук. То ли вздох, то ли стон. – Умерла девушка, с которой я встречался. В декабре. Я, наверное, до сих пор не могу это принять.
– Что с ней произошло? – спросил я.
– Ротавирус или грипп. Она не обращалась к врачу и… Никто не ожидал. Вроде пошла на поправку, а потом так быстро – и все.
– Соболезную. Твоя девушка тоже состояла в драмкружке?
– Да, почему вы спрашиваете? – удивился Дэймон.
– Просто. – Я задумался. Странно это. – Две смерти подряд в вашем театре. Мрачный какой-то театр получается.
Линн Палмер:
– Линн, расскажи, что ты делала с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Я со Скотти Трэвисом в саду копошилась. Он у нас дома, в «Хейзер Хевен», вереском занимается.
– Вереском? А чего им заниматься? – улыбнулся я.
– Он беспорядочно, дико растет. А Скотти его опрыскивает, убирает сорняки. И у нас поле синее-синее. Ничего там лишнего, только вереск. Цветочек к цветочку.
– Зачем такие сложности?
– Мама любила, чтобы у нашего дома поле было синим.
– Любила?
– Да, ее уже нет в живых. – Девушка опустила глаза.
– Я не знал.
– Это ничего. Это давно было.
– Как это произошло? – уточнил я.
– Суицид.
– Тед и Том ведь твои братья, судя по фамилии?
– Да.
Я записывал. А сам думал: как-то уж слишком мрачно у них все для милого городка с открытки.
– Скажи, Линн, мог ли кто-то желать смерти мистеру Потчепе?
– Не знаю. – Она опять опустила глаза, и я подумал, что сейчас будет врать. – Я могла бы, – ответила она прямо.
Я был шокирован поворотом, но постарался держать лицо.
– Он ведь меня, ну, понимаете…
– Нет, не понимаю, – ответил я ей. Но сам начинал понимать.
– Да, это как-то само случилось. Мы занимались драмой. Он меня хотел поднатаскать, показать приемы театральные. Ну и поднатаскал. – Она горько усмехнулась. – Я не знаю, детектив. Может, я и сама. Вы понимаете, я… как это… Я очень страстная.
Глаза у этой девочки были синие-синие, ротик дрожал. Сидит такой цыпленок и винит себя. И как только такие, как Потчепе, умудряются дурманить молоденьким девчонкам мозги? Да так, что сами они еще себя винить принимаются. Я чуть не вышел из себя, но сдержался.
– Так почему ты могла бы желать ему смерти? – спросил я, стараясь не выдать эмоций, которые меня переполняли. Этому Потчепе нужно было провести принудительную кастрацию, сразу после истории с его сериальной дочерью.
– Ну, он, получается, воспользовался мной. Но я уже не знаю, может, я и сама этого хотела. Он такой был профессиональный, такой талантливый. У меня как-то это смешалось. А потом так противно стало. Я ему это сказала. И он разозлился. Но в профессиональном плане все осталось по-старому. Только…
– Что только?
– Он роль Джульетты новенькой, Розамунд Флетчер, отдал.
– Кто это – Розамунд Флетчер? Ее нет у меня в списке участников драмкружка. – Я сверился с блокнотом.
– Розамунд умерла, – сглотнула Линн.
– Так Розамунд Флетчер – это девушка Дэймона Уайта!? – Картинка у меня сошлась, и я немного перебрал с эмоциями. Получилось, что сказал о смерти ребенка слишком счастливым тоном.
– Бывшая девушка, – поправила меня Линн, и лицо ее на самый миг стало каменным.
Я кивнул.
– Ты с кем-нибудь встречаешься сейчас? – спросил я ее.
Это было важно, так как тут уже налицо любовные мотивы вырисовывались.
Она задрожала. А мне захотелось накрыть ее собой, защитить. А потом я понял смысл этих чувств, и от самого себя затошнило. Встряхнул головой. Попытался сосредоточиться и не смотреть на ее худые коленки в синих гетрах.
Девочка же смотрела на меня пристально. Не девочка уже, но и не женщина в привычном смысле. Меня обычно к таким не влечет.
Я опять дернул головой, отгоняя странные мысли. Было в Линн Палмер что-то порочное и одновременно невинное.
– Ты с кем-нибудь сейчас встречаешься? – повторил я свой вопрос.
– Да. С Дэймоном Уайтом. После смерти Роззи начали. Не сразу. А до этого с Гэвином Муром встречалась. Я же говорю, я страстная. – Она опустила голову, словно обвиняя себя во всех грехах и преступлениях сразу.
– А эти парни, Дэймон и Гэвин, знали про тебя и Потчепе?
Она не отвела глаз. Потянулась к волосам. Заправила черную прядь за ухо. Ушко у нее было такое белое, но с несколькими веснушками на верхней дуге. Я пригляделся и заметил у нее и на лице еле заметную россыпь почти прозрачных золотых точек. Совсем чуть-чуть на щеках и под глазами.
– Я не знаю. Вы думаете…
Она замолчала и заметно задрожала, а я понял, что ненавижу Лиландтон всем сердцем.
Трейси Элроди:
– Трейси, расскажи, что ты делала с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Мы с мамой ездили в торговый центр.
Охотно этому верилось. Трейси из тех, кто с мамой до сорока лет будет по магазинам ходить. Щечки у нее были такие пухлые, как у Бетти Буп.
– Ясно, хорошо, – записал я. – Как считаешь, кто-то мог желать мистеру Потчепе смерти?
– Не знаю. Страшно как-то об этом подумать, – скривилась она.
– Ну а если подумать? – Я улыбнулся располагающе. Но, думаю, вышло скорее устрашающе, чем мило.
– Может, Тед Палмер? – Трейси уперлась пальчиком в щечку. Настоящий пупс.
– Почему Тед? – уточнил я.
– Он вечно на него срывался. На мистера Потчепе.
– По какому поводу?
– Мистер Потчепе отдал роль Линн, сестры Теда, другой девочке. Тед тогда при всех из себя вышел. Наорал на учителя. А вообще-то Тед в принципе несдержанный. Особенно если выпьет. А еще Скотти Трэвис.
– Что Скотти Трэвис?
– Тоже мог.
– Местный дурачок?
– Да. Но не такой уж он и дурачок. Потчепе вечно ему не доплачивал, Скотти у него лужайку стриг. А Потчепе придирался. Это все знали.
– Но Скотти, как я понял, не агрессивный.
– А кто ж его знает? Если дурак, то всего от него можно ожидать.
Тед Палмер:
– Тед, расскажи, что ты делал с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Это вы про тот день, когда Потчепе поджарился?
Мальчишка меня провоцировал. Точнее, пытался.
Я кивнул:
– Да, именно. Так и что ты делал?
– Не помню.
– Совсем не помнишь?
– Ага.
Тед был похож на Тома, своего брата, с которым я говорил ранее. Но как будто более яркая копия. Интересно, как непредсказуемы гены. Линия рта у этого парня была более капризная и резкая, чем у брата. Темные брови вырисовывали своенравную дугу. Светлые волосы здорово контрастировали с темными бровями и делали образ более запоминающимся, чем у брата. Но если б по описанию обоих братьев Палмеров составляли фоторобот – руку на отсечение даю, у художника вышел бы один и тот же человек.
– Ты же понимаешь, что речь идет об алиби?
– Ага. Ну, если никаких других доказательств у вас нет, то и алиби мне не понадобится. Так ведь?
Говорил он со мной смело. Держался чересчур нагло для провинциала. И я, конечно, не разбирался в театральном таланте, но, как по мне, у него одного из всех этих ребят хватило бы воли построить карьеру в Голливуде.
– Может быть, ты знаешь того, кто мог бы желать мистеру Потчепе смерти?
Тед повел плечами. Подпрыгнул на стуле, как панкейк на сковородке. Я ожидал от него какой-то очередной дерзости, но тут он просто сказал:
– Нет, детектив.
– Многие сказали, что ты на него злился.
– Злиться еще не повод убить. Я и на вас сейчас злюсь. И что же?
– Почему ты на него злился?
– Да так.
– Из-за сестры? – спросил я его в лоб.
И тут Тед не сдержался.
– Что вы имеете в виду? – почти прокричал он.
– Линн мне рассказала, – выдал я уверенно, так, чтобы не намекнуть ни на что конкретное, но чтобы он себя выдал, если ему есть что скрывать. Но он быстро собрался и либо действительно ничего не знал про делишки Потчепе с Линн, либо помогли ему актерские способности.
– А-а, вы про роль, что он Розамунд отдал. Да, я тогда вспылил.
На этом откровения его и закончились.
Сара Диккенс:
– Сара, расскажи, что ты делала с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Я… мы были с Гэвином Муром, у него.
– Он почему-то не рассказал, – подметил я так, чтобы в голосе звучало сомнение в ее словах.
Хотя Мур и сказал, что был с особой, которую не хочет компрометировать. Нашел кого выгораживать. Эта сама кого угодно скомпрометирует.
– Ему, наверное, стыдно, что он со мной спит, – хмыкнула Сара.
Девица эта была довольно яркой, симпатичной даже, но сразу было понятно, что характер у нее несносный. Да и вульгарно она для школьницы держалась. И те же гетры с форменной юбочкой, что на Линн Палмер смотрелись трогательно, а на Трейси Элроди забавно, на Саре были не к месту. Все в ней было как-то чересчур.
– Ладно, это мы еще проверим. Скажи, Сара, как по-твоему – кто мог желать мистеру Потчепе смерти?
– Да все могли, – усмехнулась она так, будто это вещь очевидная.
Я вскинул брови. Приготовился записывать.
– Тед Палмер на него злился из-за сестры, Гэвин из-за постановки, Линн… – Тут Сара замолчала, а потом понизила голос: – Линн с ним спала. Я сама видела их в его машине. Я ничего никому не говорила. Но потом Потчепе ее кинул, отдал роль Розамунд.
– Кинул?
– Не в прямом смысле. Но всем понятно, если ты спишь с режиссером, все роли твои. Но вообще это она его первая кинула. Переключилась на Гэвина и, наверное, Потчепе так ее проучил.
– А все из ребят знали про Линн и Потчепе?
– Не-а. Парни тупые. Ангелом ее небесным считали. Братья с нее пылинки сдували. Всех от нее отваживали, так она замутила с учителем. А потом пошло-поехало – Гэвин, Дэймон. Так всегда бывает: чем больше кого блюсти, тем сильнее потом крышу рвет.
– Так никто не знал про связь Линн с учителем?
– Я почем знаю? – Сара закатила глаза. – Я и сама в этом не уверена, свечку не держала. Просто я наблюдательная. – Она гордо вскинула подбородок.
– Ясно. Ты очень помогла, Сара, – подбодрил я ее, а потом добавил: – А кто еще? Ты сказал, что все могли желать ему смерти.
Тут она сильно стушевалась, что таким, как она, несвойственно. Я понял: надо дожимать.
– Это очень важно, Сара, ты, возможно, самый ключевой свидетель. Я вижу, все тут чего-то недоговаривают. А ты смекалистая.
– Да тут не надо смекалистым быть, детектив. Остальным просто стыдно.
– За что стыдно? – спросил я аккуратно, почти не дыша, лишь бы не спугнуть ее откровенность.
– На вечере после премьеры… – Сара замолчала. Посмотрела на меня изучающе. Решала, говорить или нет. Но я уже знал, что она все расскажет. Я в тот момент окончательно убедился, что она не из тех, кто умеет держать язык за зубами.
– Потчепе организовал вечеринку у себя. Мы все жутко перенервничали. К нам в «Эйвери Холл» несколько шишек из индустрии приехали, которые в том конкурсе не последнее слово имеют. И вот когда народ разошелся, а мы набрались пунша… – Она опять замолчала. – Было весело сначала, все попрыгали в бассейн. Смеялись. Потом пошли в дом, чтобы согреться. Нужно было снять мокрую одежду. Потчепе предложил высушить ту в сушильной машине. Принес нам пледы и простынки. Свечи зажег. Атмосфера стала камерная. Потом он толкнул речь о том, как важен театр, талант, как мы должны чувствовать тело и игру. Как важно уметь растождествиться с собой и своим телом, отпускать себя. Сказал, что относиться к своему телу как к инструменту, без стыда – высший талант. И сказал, что можно надеть на себя маски и попробовать проделать это вот, растождествление. – Сара выразительно на меня посмотрела. – Стереть свою личность и отпустить себя. Сказал, мол, если один раз такое проделать, то потом с каждый разом все будет проще и проще. Мы были пьяны и в ажиотаже, и мы стали напяливать на себя маски из реквизита, плясать и скидывать с себя простыни и пледы. Мы заигрались. А потом поняли, что пляшем все голышом в темноте в звериных масках. Это было каким-то уродливым маскарадом. Отрезвило всех то, что Тед начал хватать Линн за плечи. А Скотти Трэвис… Он не был участником нашего бала. Он был снаружи, и мы увидели, как он лежит на животе у окошка в репетиционную, где мы были. Зал этот в цоколе. И, в общем, Скотти лежал на земле, глядел на нас, рыдал от ужаса и колотил в окно. Чтобы мы прекратили. Мы как-то разом протрезвели. Разошлись, не глядя друг другу в глаза. Видимо, растождествиться у нас не вышло. А через день мистера Потчепе убили. Так что кто угодно это мог быть. Любой, кто принял этот позорный опыт слишком близко к сердцу.
– А вы как приняли?
– Я не ранимая. Использовала этот опыт с практической точки зрения.
– Как это?
– У Гэвина оказался самый впечатляющий. Поэтому я к нему и приперлась домой на следующий день. Захотелось опробовать в деле.
Скотти Трэвис:
– Скотти, расскажи, что ты делал с восьми до девяти вечера 17 мая 1991 года?
– Я был у Палмеров. Работал с вереском.
Скотти пришел в «Эйвери Холл» по приглашению администрации. Я ожидал увидеть ребенка с текущими изо рта слюнями, но Скотти выглядел вполне себе опрятным и спокойным парнем. Да, слегка отрешенным, но не придурком, как говорили остальные.
– Ты много работаешь, как я погляжу. Учиться успеваешь? – спросил я его.
– Да, я рано встаю. Времени читать книжки хватает.
– И как у тебя с успеваемостью?
– Мне нравятся биология и география. Остальное хуже. Не интересно. Я не особо-то умный, но справляюсь. Сдаю экзамены и перехожу из класса в класс.
– А кто тебе сказал, что ты не особо умный?
– Да все говорят, – удивился Скотти.
– А сам ты как считаешь?
– Не знаю. Я об этом не думаю.
– А о чем ты думаешь, Скотти?
– Я думаю о времени. О том, так ли оно быстро течет, как мы думаем, или оно гораздо быстрее. А может, медленнее. – Он задумался. – Как-то я смотрел на пушинку на ветру и на то, как медленно качал ее ветер, и это показалось мне ответом. Мне показалось, что и наша планета как эта пушинка. Я могу размышлять о таком часами. Как-то я целый час глядел на солнце и играл с бликами, что остаются перед глазами, если зажмуриться. Они медленно плыли. Были большими и маленькими. И я все думал. Это пыль, что осела на сетчатке, или, может быть, я вижу ангелов. Никто ведь не знает, какие они на самом деле. Может, если долго смотреть на солнце, а потом зажмуриться, то можно их увидеть. Вот такая ерунда лезет мне на ум. А еще я знаю, чем пахнет все вокруг, и, надо думать, так не пахнет мир для других людей. Я узнавал. Все только пальцем у виска крутят.
– И как же пахнет мир вокруг? – спросил я.
– О, все и по-разному пахнет, мистер детектив. Например, когда я шел мимо вашей машины, я заметил, что она пахнет вишневым джемом, и знаете, вот на металлических крышках из-под стеклянных бутылок с пивом или колой есть такая резиновая прослойка, тоненькая, на обратной стороне крышечки. Так вот, ваша машина пахнет ею.
– И что это значит?
– Не знаю, ничего не значит. Просто я это чувствую.
– А чем пахну я?
– Тем же, но еще кое-чем.
– Чем же?
– Это трудно объяснить. Иногда запахи похожи на предметы. А иногда это просто чувства.
– И чувства тоже чем-то пахнут?
– Да.
– И каким же чувством пахну я?
– Тоской, пультом от телика и вечером влажного летнего дня.
К горлу у меня подступило. Эти слова ничего толком для меня не значили, до того момента, пока Скотти их не произнес. Я почувствовал, как пахну влажным летним днем, пультом и резиновыми прослойками с металлических крышечек, которые иногда в задумчивости теребил пальцем после того, как осушал бутылку. После того как осушал бутылку за бутылкой, в полной и беспробудной тоске.
– Скажи, а плохие люди пахнут как-то особенно? – спросил я.
Подросток сидел ровно, по струнке смирно. Только разве что не покачивался, как стебель на ветру.
– А кто такие плохие люди, детектив? Я не понимаю.
– Те, например, кто совершает убийство.
Скотти посмотрел на меня внимательно.
– Я не могу отличить плохих людей от хороших по запаху. Люди отличаются только страстями. И страсти одних приводят к чему-то, что принято считать хорошим, а других – к тому, что принято считать плохим.
– Но убийство плохо в любом случае? – спросил я.
– Да, но приводят к убийствам разные вещи. Не всегда плохие.
– Наверное, ты прав. – Я махнул ему рукой, чтобы он шел, и парень уже встал и направился к выходу, как вдруг я окликнул его: – Ты не глупый, Скотти. Просто ты не для этого мира.
– Спасибо, детектив, – улыбнулся он с такой настоящей благодарностью, что на душе у меня посветлело.
– Нет, приятель, это не комплимент, это факт, – сказал я.
Он кивнул и вышел. А я одно после всего этого разговора с детишками понял.
Убил Потчепе кто угодно, но только не Скотти Трэвис.
– Кто убил Потчепе? Кто? Скотти Трэвис? Не понял, как? – кричал я в трубку местному шерифу, когда он позвонил мне на следующий день. – Что? Где? Где его нашли? Что, черт? Выезжаю.
Гараж все еще пах угарным газом. Скотти сидел на заднем сиденье отцовской машины, и лицо его было спокойным.
На коленях у него лежали записка и пухлый бумажный конверт:
«Это я убил мистера Потчепе. Мне очень жаль. Не могу с этим жить.
К убийствам приводят разные вещи. Не всегда плохие.
Скотти Трэвис
P. S. – Прошу отдать все накопленные мною деньги Линн Палмер. Пусть она съездит в Монпелье и поживет несколько дней в гостинице Capitol Plaza Hotel, но только обязательно с включенными завтраками. И пусть, пожалуйста, не стесняется и ходит каждое утро на шведский стол».
Я выронил записку на пол. Малец патрульный, который первым приехал на вызов, наклонился и поднял улику. Он что-то говорил и тряс у меня перед носом пухлым конвертом, но я не слушал. Я только думал о том, как ужасно, должно быть, то, что парень, который так тонко чувствовал запахи этого мира, задохнулся в прогорклой вони. Словно мир отверг его, выпихнул из себя таким саркастичным образом. Это сверлило мой мозг.
Дело о смерти Потчепе было закрыто. Я мог уезжать. И уже в машине, в своем «Шевроле-Каприз», в коричневом кузове с белой крышой, на выезде из города, я подумал, что каждый паршивый человечишко этого городишка виноват в том, что произошло. А потом вспомнил фразу, что сам сказал мальчику: «Ты не глупый, Скотти. Просто ты не для этого мира», – и сердце мое нехорошо сжалось.