Лиландтон, ноябрь 2001 года
Когда женщина такого рода пришла в «Хейзер Хевен» впервые, я сразу и не поняла, кто это. Мистера Чейза Палмера не было в живых уже года как три-четыре. Он недолго прожил с тех пор, как Линн убежала с Дэймоном Уайтом. Передал дела парням и отправился на тот свет, за своей Джой. Все так в Лиландтоне и говорили: «отправился за своей Джой». А Тед с Томасом занялись заводом. Выходит, было им двадцать один или двадцать два, когда женщина «из тех» пришла в самый первый раз.
Я мальчиков обстирывала, готовила им, занималась хозяйством. А они пропадали днями на лесопилке. Почти дома не бывали. У самой меня закрадывалась мысль: как они без женщин? Мужики видные. Слухи опять-таки разные ходили.
А тут в один из вечеров звонок в дверь. Открываю – на пороге девица. На вид лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Волосы черные, носик вздернутый. Хорошенькая, я бы даже сказала, смазливая очень.
Я думаю: может, она ошиблась, но та ответила, мол, в «Хейзер Хевен» к Теодору и Томасу Палмерам. Я ее впустила. С собой у гостьи была сумка и чехол с одеждой на плечиках. Мне тогда еще подумалось: может, новая домработница со своими вещами приехала наниматься. Но слишком уж гостья была хороша для обслуги. И держалась свысока. Пожевывая жвачку, сильно разевала рот, громко причавкивала, разве что пузыри не надувала. Нарочито оглядывалась по сторонам. Изучала обстановку. Словом, невоспитанно себя вела, как сорванец в музее. Но девица и не старалась меня впечатлить.
– Где тут можно переодеться, мэм? – спросила она, наконец обратив на меня внимание.
Я растерялась, не знала, что ответить. У нас такого еще не было, чтобы гости с порога решили переодеться. Да и, чего греха таить, не было в «Хейзер Хевен» гостей, кроме Линн и ее семьи раз в три-четыре месяца.
Так я и стояла, разинув рот, пока не появился Тед и не увел гостью в свое крыло. Я обрадовалась, что у мальчиков какая-никакая личная жизнь появилась. Хотя мне эта особа и не понравилась. Потом, конечно, я поняла, что никакая это не личная жизнь. А стрипитизерша по вызову. Не дура я. Сложила два плюс два. Судить никого не стала. Что взять с двух молодых и здоровых мужиков, которые днями на заводе пропадают? Где им знакомиться? Да и когда? Вот и выписали они себе девочку для услады глаз. А может, и еще чего услады. Не мое это дело. Странно только, что всегда приходила одна, а не две гостьи, понимаете? Пунктик у мальчиков какой-то был на том, чтобы все поровну. Это я тоже давно заметила. А еще странно, что с тех пор, как начали «эти женщины» к нам захаживать, ни одна из них не повторялась. Каждый раз новая приходила. А еще были те обязательно субтильными брюнеточками. Такой вот типаж.
Как у Линн, сестрицы их. Только до того, как она с Дэймоном убежала и родила Лауру. Потом стала Линн осветлять волосы. Ей все шло. И светлые волосы, и темные. Красавицей она была. Мне всегда казалось, что за этим перевоплощением пряталось ее желание прошлую жизнь перечеркнуть. И в «Хейзер Хевен», когда случалось им семьей наведываться, одна Линн не выглядела радостной. Будто все в этом доме ранило ее. Будто она его не любила и даже не выносила. Тед – тот, напротив, оживлялся, когда приезжала сестрица. Ничего его не волновало, ничего не замечал он в тот день, когда она оказывалась в родовом гнезде. Тедди сразу скидывал лет десять и становился пацаном. И тон его голоса менялся, и поведение. Того и гляди мог кинуться он играть в прятки или салочки – так был возбужден, так приподнят.
И когда Линн не стало, Тед плакал. На руках у меня плакал. И сказал тогда то, что я навсегда запомнила:
– Я ведь, Рут, любил Линн.
– Все любили Линн, она ведь ангел, – ответила я.
А он глянул на меня покрасневшими глазами, замотал головой и прошептал:
– Никто, кроме меня, ее не знал, Рут. И оттого хуже всего. Страшно, Рут, понимаешь, что может человек вот так всю жизнь прожить и уйти. И остаться для всех каким-то другим. Не собой.
– А что такое – собой? – спросила я.
Мне казалось, Тед бредил, мысли его беспорядочно блуждали от боли, которую он испытывал.
– Вот вы с Томом – вы те, кто вы есть? – уточнила я голосом умудренной жизнью женщины. Интонации эти саму меня насмешили.
– Нет, нет, – он отрицательно замотал головой. – И мы не те, кто есть. Мы собой были самую малость, тогда, когда репетировали со старым хряком Потчепе в его подвале. С этим талантливым негодяем. Вот тогда, Рут, тогда все было по-настоящему. Тогда мы – были мы.
– А я, Теодор? Как думаешь, я та, кто я есть? – спросила я из интереса, поглаживая его светлые волосы, которые рассыпались по подолу моего платья, как стебли желтой пшеницы.
– Это тебе виднее, Рут, но думается мне, что и ты не та. Разве, может, хоть кого-то «Хейзер Хевен» делать счастливым? Проклятое это место.
– Скажешь тоже, проклятое. – Я потрепала его по волосам. – И как же узнать? Как мне узнать о том, кто я есть и где я должна быть, по твоей теории? – спросила я, наблюдая за ходом его мыслей.
– А ты подумай и скажи, Рут, когда чувствовала себя собой? Хоть когда-то в жизни. Хоть в какой-то момент это точно было. – Тед поднялся с моих коленей. Лицо его было влажным и очень красивым.
Я задумалась. Сначала мне показалось, что я всегда чувствовала себя одинаково, а потом меня пронзило острое такое чувство. Такое состояние наполненности и непроходящего удовольствия.
– Когда играла в бильярд с отцом и его друзьями, пожалуй. Мне табуретку в баре подставляли под ноги, чтобы я могла наравне со всеми играть. И я ведь играла и била точно. Такие шары загоняла. Делала его дружбанов, вот можешь себе представить! – Я разразилась смехом, как вспомнила. – В четырнадцать обыгрывала взрослых мужиков. И больше всего мне нравился этот момент перед самым ударом, когда кий ходил в намеленной руке туда-сюда, а она была крепкой. Не двигалась. И я знала, что удар будет точным. Что ничто ему не помешает. Ох, какое это чувство, Тедди! Чувство всесильности. Такое чувство, будто от тебя что-то зависит. Понимаешь, дорогой? Никогда больше такого не удавалось испытать. Только с кием в руке.
– А разве ж когда капусту квасишь или пол драишь, не так ты всесильна? – усмехнулся этот наглец, Тед Палмер.
Я погрозила ему кулаком. А он посерьезнел и добавил:
– Это оно, Рут, оно. – Посмотрел сквозь меня так, будто вспоминал что-то.
И повисла тяжелая тишина. Я поняла, что он не здесь. А мне не хотелось, чтобы он уходил в себя и снова грустил. На дворе был зимний день, и хотя в доме было тепло, эта зябкость распространялась на все внутри, так, будто одного снежного вида за окном хватало, чтобы замерзнуть.
– А почему же тебе сейчас нельзя быть собой? – спросила я хозяина «Хейзер Хевен». Моего хозяина.
Тед на несколько секунд задумался.
– Потому что иногда быть собой – это оказаться неприглядным, дрянным человечишкой.
Он встал, поправил бордовый пуловер, в который был одет, и посмотрел в окно на заснеженную даль. Небо почти соединилось с нашим холмом, и можно было решить, что мы вмерзли в снега, как неудачливый ледокол где-то в Антарктике.
Он хотел уже идти, но обернулся и добавил:
– Обещай мне, Рут, что, когда я выгоню тебя отсюда взашей, ты пойдешь в тот бар, где играла со своим папашей, возьмешь кий и сделаешь всех и каждого в той дыре. А потом проедешься по всем штатам, и в каждом баре, который будет попадаться тебе на пути, сыграешь в бильярд. И держа свой кий в руке, наслаждаясь всесильностью, будешь вспоминать меня и радоваться, что я выгнал тебя. А, идет, Рут? Как тебе такой план? – спросил Тед озорно, и его фиалковые глаза заиграли искорками.
Я поежилась то ли от холода, то ли от мысли, что он меня и правда выставит, и спросила:
– Ну вы же не собираетесь меня увольнять?
Тед потянулся, расправил плечи. Плечи у него были широкие. А после работы с древесиной тело его обрело жилистость, сбитость. Тед и Том хоть и занимались управлением, а видно, наравне с работягами тягали на лесопилке доски и окрепли, возмужали. Совсем перестали быть теми птенчиками, которыми я их узнала, приехав сюда.
– Ничего ты не поняла, Рут. Совсем ничего, – улыбнулся Тед в ответ на мой искренний испуг потерять это место и вразвалочку зашагал в сторону лестницы, в свое крыло, где прятался ото всех. Туда, куда я приходила с уборкой раз в месяц, не чаще. И могла надраить там все, кроме одной комнаты, которую Тед держал закрытой.
Это были сдвоенные апартаменты. Кабинет и спальня Чейза Палмера. После смерти отца мальчики туда никого не пускали. Я в ней бывала только при жизни хозяина, и уборки в ней всегда было полным-полно. Последние же годы Тед сам там убирался. И, думается мне, комната эта хранила какие-то неприглядные секреты, о которых мне знать не стоило.
После того как дочки Линн переехали в имение, красивые леди с чехлами на плечиках в нашем доме появляться перестали. Хозяева так увлеклись отцовством, что все прочее перестало их интересовать. И Тед, и Том полностью переключились на заботу о племянницах.
Такие хорошие они были опекуны. «Каждому бы бедному ребенку таких родственников», – рассуждала я. Первое время. Пока не поняла, что «Хейзер Хевен» превращается во все более мрачное, чудовищное даже, место. Может, он всегда таким был, только я этого не видела? Потому как звоночки. Всякие подсказки, они ведь были, если подумать. Начиная со странных брюнеточек с чехлами. А может, и того раньше. Может, со смерти мистера Чейза Палмера и побега Линн. А может… Может, со смерти Джой Палмер. До переезда к нам Салли, Карин и Лауры все мне тут казалось чинным и правильным. Да, со своими недостатками, не скажу, что без них. В каких семьях нет непонятных другим историй и привычек? Везде свое. Я к этому относилась с пониманием.
Но, знаете, после того как девочки поселились в имении, с этого самого дня все покатилось кувырком. А самые страшные времена начались со дня рождения бедняжки Лауры, на который никто из ее гостей не приехал. Тед с Томом перевели малышек на домашнее образование, школ в Лиландтоне не было, после того как «Эйвери Холл» закрыли, еще в их юности. В ближайшую школу надо было ехать, хоть и не очень далеко, но все же ехать. А кто их повезет? Мальчики в шесть утра уже на работе, я по дому. И Палмеры приняли решение устроить домашнее образование.
Был октябрь. Уже несколько месяцев к нам приезжали репетиторы. А те одноклассники, с кем учились крошки, когда жили с мамой и папой, были заняты своей жизнью. Родители их, видно, не хотели тащиться в Лиландтон.
Как-то нехорошо вышло с тем днем рождения. Потому что гости пообещали и не явились. Новых друзей у сестер не было. И Лаура до того распереживалась, что все ее внутреннее устройство, все ее нервное напряжение стало вырываться наружу и вредить. Вредить всем вокруг, но главное – ей самой.
Господи ты боже мой, что же тогда началось! Как вспомню, волосы на голове шевелятся. Рассказать надо. А с чего начать, не пойму. Словом, стали в ней происходить такие перемены, резкие смены настроений, знаете, всего ее существа. Я думала, что оно ей на пользу. Что так, через игру, Лаура переживает случившуюся с родителями трагедию.
Я до того испугалась, что даже тайком сходила на прием к местному психиатру, доктору Слейтеру. И тот мне сказал, что надо как можно мягче принимать фантазии ребенка. Не рубить с плеча, не пугаться и главное – не наказывать. Если никому это не доставляет плохого и не вредит. Если то не опасно для нее и окружающих.
Я рассказала ему, что Лаура сама перечеркивает на своей шкатулке букву «Л», пишет поверх «Д», и так уже который раз. Но не помнит, как это делает, и пугается.
Доктор Слейтер сказал: ни в коем случае не акцентировать на этих моментах внимание, и, скорее всего, оно пройдет само. Правда, лучше бы показать ему девочку. Но Тед с Томом никогда бы на такое не пошли. Они в мозгоправов не верили и даже ненавидели их. Потому что их мама, Джой, покончила с собой вскоре после того, как вышла из лечебницы для нервнобольных. Доктора убеждали семью, что Джой Палмер поправилась. Но она не поправилась. Потому я никому о походе к доктору Слейтеру не рассказывала и надеялась выправить состояние Лауры сама, через заботу и спокойное отношение к ее выдумкам.
А дальше все стало только хуже. После дня рождения произошел случай с котятами. Кто-то зарыл малышей в землю под парником. Умертвил котят. А кто еще, если не Лаура? Это она вечно копалась в земле. Карин, конечно, сказала, что это Захария. Она не могла поверить в то, что Лаура сама могла сотворить такое. Ей проще было свалить все на Захарию. А Захария-то, понятно же, что без Лауры ничего не сделает. Как Карин тогда кричала, как она кричала! Мы это замяли, и я больше не допускала появления Захарии с девочками за одним столом. Если и когда это могло зависеть от меня, я делала его присутствие незаметным. Но мне только казалось, что случай с котятами – самое ужасное, что могло быть. Только казалось.
А потом произошел еще один случай, от которого мурашки по коже, как вспомню. Стал он для меня последней каплей.
Кого спасать? О ком заботится? Стало мне после того непонятно. Больше десяти лет прожила я в «Хейзер Хевен», а покинула его так же стремительно, как появилась. Один день перечеркнул все разом. Все годы. Может, стал он последней каплей, а может, предчувствовала я страшный финал. И я часто думала после того, что узнала о «Хейзер Хевен» в газетах. Что было бы, не уедь я тогда? Может, могла я спасти всех его обитателей? А может, сгинула бы в том пожаре с ними со всеми.
А произошло следующее. Какао, которое так заботливо готовил девочкам Тед, стало своеобразным ритуалом. Он сам варил напиток на теплом молоке. Может, не каждый вечер, но бывали дни, когда он вызывался сделать его, а иногда сам разносил по комнатам. Меня это трогало. Потому что девочкам не хватало тепла.
В один из таких дней я увидела приготовленные чашечки на подносе. От них исходил ароматный пар. Я не удержалась и выпила целую кружку. Потом я, конечно, заварила новое какао.
Тед встретил меня с подносом на лестнице. Глянул своими синими глазами. Ничего не сказал и пошел в свое крыло. Только на часы глянул. И пошел.
Не помню, как добралась до кровати, и как только коснулась головой подушки – отключилась. Давно не спала я так крепко, как в тот день. Словно убитая. Наутро голова у меня гудела. Я чуть не проспала начало рабочего дня и только спустя несколько часов вспомнила о какао, которое выпила.
Мысль о том, что в чашку могло быть подмешано снотворное, показалась мне дикой, но правдоподобной. Зачем это могло понадобиться Теду? Я не допускала мысли, что он мог как-то вредить девочкам. Я хорошо знала обоих братьев. Да, чудны́е. Но добрые. Они были добрыми и самыми замечательными.
Я решила, что, скорее всего, Тед волнуется, что дети будут капризничать или бродить по дому в ночи. Понимала, что поучать его из-за ошибочных методов в обращении с детьми не стоит. Нет у него в этом опыта и понимания. Лучше взять это под свой контроль.
Я решила, что буду делать какао девочкам сама. Не позволю пичкать их ничем вредным. А Тед пусть считает, что его способ заботы работает.
На следующую ночь я заменила все кружки. Сделала новое какао. Как же гордилась я собой в тот день. Как же жестоко я ошиблась.
Ночью я проснулась от странных звуков. Шум исходил с кухни. Гулкий такой шум, с металлическими нотками. Я решила проверить, что происходит. Накинула шерстяную шаль и пошла на звук. Дом будто вибрировал от тревоги. Темноту холла рассекала узкая полоска света, которая падала из вертикальной щели дверного проема. Шум, что доносился с кухни, походил на пляс, который мыши устроили на сковородах.
Когда я вошла внутрь, то увидела Лауру. Девочка сидела на столе, широко расставив ноги. Волосы ее, заплетенные в косы, были растрепаны. Одета она была в голубенькое платьице-сарафан, как у Дороти Гейл из «Волшебника страны Оз». Девочка чуть раскачивалась, мурлыкала что-то себе под нос и кидала в большую металлическую кастрюлю косточки от персиков. Большое блюдо, из которого она брала фрукты, стояло около. Она, не глядя, тянула оттуда персик один за одним, кусала жадно и, не обглодав хорошенько, кидала в металлический чан. Все лицо ее было измазано в сладковатом соке и оттого блестело. Я никогда не видела ее такой.
– Лаура, детка, что с тобой? Что ты тут делаешь? – спросила я.
Она посмотрела на меня по-волчьи, так, что стало не по себе. Выражение глаз казалось страшно-пустым. Девочка морщила нос, как загнанный зверек, который беззвучно рычит и скалит пасть.
– Я не Лаура, я Джессика, – ответила она и впилась в персик, из которого брызнула влага. – Сегодня мое какао не клонило в сон, как обычно, – добавила она и замолчала. – Тебя за это благодарить?
Ее вид и неуместный театральный наряд пробирали до мурашек. Что же это тут творится? Я сильнее запахнулась шалью, будто это могло мне помочь.
– И знаешь, женщина, там, в красной комнате, я увидела много такого, чего видеть не хотела. – Девочка разглядывала косточку, будто говорила с ней, а не со мной. А потом с силой зашвырнула ту в чан, что стоял на полу, метрах в трех от нее, не меньше, и рассмеялась. Она хохотала звонко. Зашлась в смехе и перешла на хрип. – Но я напугала их до чертиков, – добавила она. – Они думали, все у них шито-крыто, больные ублюдки. – Девочка глянула на меня вопросительно, так, будто пыталась понять, на чьей я стороне. – Да, если не веришь мне, иди да погляди сама. – Она выдержала паузу. – Сходи в красную комнату, женщина. И посмотри.
Не помня себя, нарушая все запреты хозяев не ходить в их крыло, я выбежала из кухни и метнулась вверх по лестнице. Знала, что, если сейчас этого не сделаю, потом никогда не решусь. Свернула в пролете налево, а не направо, как обычно.
«„Красная комната“, „красная комната“», – звучало у меня в мыслях. Я понимала, где искать. Во всем доме было только одно место, где могла бы спрятаться красная комната. Если, конечно, это не больная фантазия ребенка. В крыле Тома и Теда расположение комнат было таким же, как и там, где жили девочки. Прямо у лестницы – спальня Тома, напротив – Теда, а в торце, на месте комнаты Лауры (а когда-то Линн), была спальня-кабинет Чейза Палмера.
Я подлетела к ней и распахнула дверь, вошла внутрь. Схватилась за рот и долго не могла отвести глаз от того, что увидела.
– Думаю, тебе пора, Рут, – послышался голос Теда позади меня.
Я обернулась. Он стоял по пояс голым, в одних трико. Желваки на его скулах играли. А на лицо падал красный свет из растворенной двери, подчеркивая болезненно-осунувшееся выражение.
– Тебе пора, Рут, – повторил он.
Меня бросило в дрожь. Я стала озираться то на комнату, то снова на хозяина.
– Обещай мне, что ты пойдешь в тот бар, где играла со своим папашей, – сказал Тед. – Проедешься по штатам и сыграешь в каждом. И, держа свой кий в руке, будешь вспоминать меня и радоваться, что я тебя выгнал. Обещай, Рут, что сделаешь?
Тед не шевелился, но мне казалось, он вот-вот кинется. Станет оборотнем, покроется шерстью и умертвит меня одним броском. Но так же сильно, как боялась, я хотела умереть. Может быть, я и умерла тогда. Не вся я. Но какая-то часть.
– А ты? – спросила я его, как сына, который собрался на войну или в другую галактику. Я не знала, каково это – никогда больше не увидеть своего ребенка. Но подумала, что, должно быть, это вот так, как сейчас. И еще подумала, что могла бы принять в них с Томом все. Будто и правда были они моими детьми. Плоть от плоти.
– Это не ты, Тедди, – чуть не плача, прошептала я, указывая на комнату. Прошептала и поняла, что зря. Поняла, что этой фразой опровергла собственную мысль. Нет, не приняла бы.
– Это я, Рут. Все, что ты видишь там, – я. Я и Том. Такие вот мы неприглядные, дрянные человечишки.