Лиландтон, май 1991 года

Скотти

Не люблю снег. Когда снег, нет работы с лужайками и садами. А шваброй «У Лу» не намахаешься на ту же сумму, что удается выручить со стрижки газонов. Хорошо, что снег сошел. Деньги мне нужны. Только это секрет. Секрет, для чего я откладываю сбережения. Про то мне говорить не следует.

Секреты, к слову, хранить я умею. Их у меня полно. Я вроде как дурачок, и никто меня не стесняется. Одни думают, я глупый и ничего не понимаю. Другие, что я тень. А я, быть может, – герой. Главный герой, как кое-кто говорит.

Если вы спросите, что у меня за секреты, так я отвечу. Если про Теда с Томом, так пожалуйста: Том простоват. Может, чуть поумнее меня, но не сильно-то. Но это и не секрет. А Тед животных мучает. Особенно если алкоголь выпьет. Я сам видел. После того, как он выдул одну за другой четыре баночки Coors, Тед поймал кота и повесил того на заборе миссис Глэдстоун. Я его снял. Но кот все равно сдох. Шея у него переломилась. Как снял, так и он и помер.

И еще кое-что. Как это сказать, не знаю. Слова не подбираются. Но он свою сестру Линн любит. Не как родную. Он ее по-настоящему любит, как мужчина женщину. Так что еще вопрос, кто из нас с отклонениями – он или я. А я, может, вообще нормальный. Просто невнимательный к определенным вещам. А к другим очень даже внимательный.

Например, я давно заметил, что у любого события, предмета и человека есть особый запах. Вот школьные экзамены пахнут пузырьками от бесцветной газировки и жидким стулом. Выговор от работодателя имеет запах клейкой ленты и размокших в кастрюле макарон. А любовь пахнет как детский шампунь и утро любого времени года в районе пяти-шести утра. Не знаю, как это объяснить. Но у всего есть свой запах. Даже у людей. Том, например, пахнет мокрой древесиной и сахарной пудрой. А Тед – Dr.Pepper и сырым мясом, которое, может, и вялили, но трое суток, не больше.

Дэймон Уайт – классный парень, но он боится быть собой. Дэймон пахнет котятами, которых усердно вылизала мать. От них сильно исходит сладкий запах молока и чистой шерсти.

А еще… Знаете, как пахнет ветер? Вот и я не знаю, как объяснить. Может, это свежесть. Только уж не как у белья после стирки. А такая свежесть, что не имеет запаха. Но в то же время имеет его. Вот как-то так еще он пахнет – ветрено. Не в смысле легкомысленно. А порывисто. Ну, вы, наверное, поняли.

А Розамунд, девушка Дэймона, та, что умерла. Розамунд пахла полевыми цветами, отрубями и целлофаном. А их с Дэймоном отношения пахли универмагом с детскими товарами, а еще шахтой лифта, его стальными маслянистыми тросами.

Гэвин Мур пахнет лакрицей и табаком, хотя он не курит. У Гэвина большие амбиции, и от того он на всех глядит как на грязь. Он хотел переделать сценарий «Ромео и Джульетты» для конкурса в Нью-Йорке, чтобы свой талант проявить. Но Потчепе ему не дал. Сказал: «Лучше Шекспира не переделаешь». Гэвин разозлился. Я видел, как он кричал на Потчепе в его доме на следующий день после премьеры. А еще Гэвин мастер сочинять обидные стишки. Он кажется самодостаточным, а у самого уверенности мало, как сока в кленах в октябре.

Мистер Потчепе, тот пахнет блестками, окороком и винилом. Таким, как он, нельзя к детям. Может, он и талант. Я этого не знаю. Но он испорченный.

Рассказать? Я расскажу. Только уж я тогда все по порядку. Потому что не знаю, что важно, а что нет.

В таунхаусе Потчепе проходили репетиции и костюмы хранились. И там же у бассейна он вечеринку устроил после премьеры школьного спектакля. Сейчас конец учебного года. И на представление приехало много народу. Всякие друзья Потчепе со связями в актерстве. И он хотел, чтобы его вечер выглядел как настоящий Голливудский прием. Наши учителя нарядились точно на вручение «Оскара». Мисс Сонг надела платье в пайетках и волосы так залила лаком, что не знаю, как потом отмыла. Девочки все в длинных платьях пришли. А парни разве что рубашки надели, а в остальном как обычно.

Я лужайку в тот день до праздника подстригал раза три, не меньше. А Потчепе меня все гонял и все указывал: «Вот тут торчит, вот тут, и тут». Все цеплялся к травинкам, будто кому до них есть дело.

Стол мы накрыли на улице. Фуршет. Это когда никто не сидит, а все подходят и берут еду и напитки. Я такое раз только видел в Монпелье в Capitol Plaza Hotel, когда с отцом и братом ездил на судебное слушание.

Пахло в той гостинице замечательно: хвоей, ликером и Рождеством. Отца тогда пригласили в присяжные. Он так гордился. Все бегал с письмом из штата, показывал его всем кому не лень и говорил: «Вот и я нашей стране сгодился. Вот и я не букашка, а человек с мнением». Слово «мнение» он выделял так, будто кому и правда было дело до его мнения. Я того не знаю. Знаю только, что он взял нас с братом с собой и утром в гостинице мы ходили на этот шведский стол. Брат подсылал меня набирать порции, для него и для себя. Потому что стеснялся сам. А я не стеснялся. Я, наверное, тоже, как отец, был счастлив, что могу сделать то, что другие не могут. Так, будто я особенный. Набиратель еды со шведского стола.

И вот, что это я отвлекся. Потчепе, он тоже сделал такой фуршет. Я был на той вечеринке, как бы его служащим. Потчепе обещал мне двойную плату, если я ничего не разобью. И я был на подхвате. Бегал с подносом и предлагал напитки. То да се.

Сначала народа было много. Все толпились у бассейна, нарядные и шумные. Там, надо сказать, тесновато для светских раутов. Потчепе обхаживал двух своих знакомых из Нью-Йорка, которые были шишками. Не знаю, кто из них что, но Потчепе все с ними говорил, говорил. Я только кусок услышал. Один был высоченным, с кадыком как кость в горле и заметной сутулостью. От него пахло сардельками и замусоленными пластиковыми клавишами печатной машинки. Он облокотился об уступ дома и говорил, растягивая слова:

– Ты, Потчепе, в своем репертуаре. Но занятно, занятно.

Второй, среднего роста, с невзрачным лицом и фиолетовыми венками на щеках, добавил:

– Да, занятно, соглашусь. – Он перекатывал во рту напиток и поглядывал на часы; от невысокого затхло пахло джакузи и скрипучей поверхностью теннисного корта.

Потчепе нервничал. Каждый раз, когда его собеседники глядели на часы, он начинал говорить живее и эмоциональнее:

– Так что вы можете сказать предварительно, Питер, Гас? Может, выделите кого-то из ребят? Дадите свои рекомендации в качестве работы над ошибками?

Двое важных гостей переглянулись.

– А я вот все думаю. Вито, ты ведь имел хорошую карьеру. Ты мог бы еще потолкаться, пообивать пороги. Такие глупости – я имею в виду из тех, что с тобой приключились… – тут долговязый с кадыком немного понизил голос и подмигнул Потчепе, – быстро забываются. Через год-другой снова бы вернулся на телевидение. А торчать тут… С молодняком. Я, конечно, понимаю твою страсть к юным талантам. – Он усмехнулся. – Но я бы держался от них подальше. Точнее, от греха подальше. – Он опять подмигнул. – И потом, ты ведь понимаешь, что никто из этих ребят не станет Кэрри Грантом. А даже если и мог бы стать, что с этого тебе? Смысл? Они фермеры. Фермерами и останутся. Девочки нарожают детей. Мальчики продолжат дела отцов. Тех, кто действительно чего-то может и, главное, хочет, надо искать в Нью-Йорке. Я не имею в виду местных разгильдяев. Я имею в виду тех, кто уже притащился из своих захолустий в наш муравейник с одним потертым чемоданчиком и мечтой. Тех, кто уже сделал шаг, понимаешь? Не здесь. Не здесь. – Он каждый раз выделял слово «уже» голосом.

– И все-таки, Питер? – спросил Потчепе.

– А я не намерен отчитывать Вито. Это ведь его дело, на что тратить время, – сказал второй, с венками на щеках. – И свое время я тоже ценю. Я приехал посмотреть на ребят, а не только ради выпивки, – это он пустил шпильку в сторону длинного. – Я бы с удовольствием взял к себе твоего кудрявого блондина, который играл Ромео. Он хорош. Я бы сказал, что малый может стать новым Джеймсом Дином. У парня отличные данные. Конфетка, а не мальчик, – и низкорослый причмокнул языком, так, будто описывал блюдо из ресторана или свой любимый десерт.

Долговязый закивал.

– Да, этот действительно хорош, – согласился Стервятник. Это они про Дэймона говорили. – Внешность есть. Актерские данные тоже выделяются на фоне остальных. Он почти готовый продукт. Такое редко бывает в природе, но бывает. Только вопрос в другом. Горит ли этот парень? Горят ли все эти дети актерством? – не унимался долговязый. – Горят ли в действительности, Вито? Ты же знаешь, это должно быть смыслом жизни, а не забавой. Вспомни, как ты сам притащился на Бродвей без всего в шестнадцать лет. Вот она – страсть! А если ее нет, ты просто зря тратишь на них время. Заниматься с детьми драмой – похвально. Но на это может сгодиться кто-то менее одаренный, чем ты. Потому-то я и призываю тебя, Вито, не распыляться на самодеятельность.

– Эти дети горят драмой, – сказал Потчепе. – А как вам девочка? Джульетта? – гнул Потчепе свою линию.

И я еще больше прислушался, ведь теперь они заговорили о Линн.

– Девочка, – усмехнулся Стервятник. – Таких старлеточек в Голливуде и на Бродвее пруд пруди.

– Линн Палмер похожа на Джин Тирни, – вставил Потчепе.

– Вечно ты о старом Голливуде, в этом весь ты, Вито! – Стервятник кашлянул. – Дай бог, сиськи и зад твоей «Тирни» еще подрастут, и тогда шансы на успешную карьеру у крошки увеличатся в геометрической прогрессии. – Он нехорошо заржал и опять закашлялся.

Потчепе поморщился.

– Линн Палмер – хорошая актриса. Многообещающая, – выдавил он сквозь зубы.

– Может, тебе она много чего и наобещала, а нашему кинематографу и театру этого пока незаметно, – опять ехидно вставил долговязый.

Я подумал: хорошо, что Линн этого не слышит. И только это подумал, увидел Теда. Он стоял позади длинного стола, украдкой пил пунш, и лицо его выражало негодование. Только бы он не повесил Стервятника на заборе, как кота, за эти слова о Линн.

Позже, когда важные гости и работники школы ушли, ребята расслабились. Может, даже слишком. До этого пить алкоголь можно было только взрослым. Потому все накидывались из-под полы. Но как только руководство «Эйвери Холл» ушло, ребята стали налегать на пунш, которого осталось в избытке. Гэвин начал зачитывать про всех разные опусы у бассейна. Ребята хохотали. Дэймон сидел рядом с Линн. Они для лучшего вхождения в роль Ромео и Джульетты стали много общаться.

Дэймон всем нравится. Это понятно. Так вот, они сидели на куртке Дэймона, на траве, которую я подстриг лучше, чем когда-либо. Тед стоял у фуршетного стола и надирался. Том с Трейси и Сарой лежали на шезлонгах. Потчепе тоже был у стола с пуншем, не успевая осушить один бокал, заливал себе в рот второй.

А Гэвин расхаживал по краю бортика бассейна и, кажется, сочинял на ходу:

Народ расхохотался. Сара стала кланяться всем подряд. Делала старинные реверансы, глубоко приседая, как бы изображая, что она держит руками пышную юбку. Она была высокой, с носом, как у утки. Будто когда-то она сунула его от любопытства в щель и ей его прищемили. Пахла Сара телефонным справочником «Желтые страницы» и капроновыми чулками с блеском.

Том Палмер и Трейси Элроди жались друг к другу на одном шезлонге. Трейси закинула руки за голову, и ее круглая щечка покоилась на пухлой руке, как на подушке. Трейси пахла девчачьими журналами, лаком для ногтей и меламиновыми подносами из школьной столовки. Ей нравилось лежать рядом с Томом. Она поигрывала с волосами Тома кончиками пальцев закинутых за голову рук. Теребила их. Том выглядел довольным.

Гэвин все так же расхаживал по краю бассейна и выговаривал свои стишки:

Трейси кокетливо пожала плечами, а Том изобразил чудовище, открыв рот и закатив глаза.

Теду смешно не было. Он был на взводе и еле держал себя в руках. Ходил вдоль фуршетного стола с выпивкой и надирался. Иногда закидывал себе в рот редкую оливку. Но в основном хлестал алкоголь. Лицо его раскраснелось. Он не спускал глаз с Дэймона и сестры, что сидели на траве.

Дэймон аккуратно поглаживал Линн по спине. Она сидела, облокотившись на обе тонкие ручки, с торчащими локотками, выставленными назад. Откинув длинные темные волосы, она, кажется, не замечала того, как Дэймон легонько поглаживал ее по спине.

Линн раньше встречалась с Гэвином. Но уже несколько месяцев, как они разошлись. И, может, поэтому Гэвин сделал дальше то, что сделал. Скорее всего, из ревности и злости. И если до этого он говорил короткие смешные, сочиненные на ходу строчки, теперь, кажется, зачитал заготовку. Потому что стих был слишком длинным и читал он его речитативом.

Гэвин встал прям напротив Линн и Дэймона и начал говорить зычным голосом:

– Любви покорный раб. Признателен за чувства!—

тут он с перебором поклонился Линн.

На последних словах Гэвин опять поклонился, но теперь уже всем слушателям. Отвешивая глубокие поклоны в разные стороны, как дирижер.

Линн сидела белее снега. Все замерли. Гэвин не называл имен, но было понятно, о ком он.

Тед подбежал к краю бассейна со словами:

– А ну-ка, поплавай, умник, – обхватил Гэвина, и оба они рухнули в голубую гладь.

Том с Трейси вскочили и подбежали к краю. Лица у них были испуганные. Но Гэвин и Тед вынырнули, хохоча и брызгаясь. Вода, кажется, остудила их пыл. Смех нарушителей спокойствия сгладил обстановку. Том тоже рассмеялся, схватил Трейси за руку и потянул за собой.

Потчепе, зажав нос, разбежался и с криками:

– Поберегись! – бомбочкой плюхнулся в воду следом за остальными.

Иногда он и сам казался ребенком. Таким же, как мы. Может быть, настоящие артисты никогда не вырастают?

Сара тоже прыгнула в бассейн следом за Потчепе. Предварительно стянув длинные волосы на затылке узлом.

– Давайте, все сюда! – прокричал Потчепе, зазывая Линн и Дэймона. Не меня, конечно.

Я смотрел на Линн. Ей не было весело. Она приняла стихи Гэвина слишком на свой счет. Дэймон, понимая это, в два счета подскочил на ноги. Схватил Линн, как пушинку, и, разбежавшись, прыгнул в воду. Наверное, это было лучшим, что он мог сделать. Он был таким большим и сильным. С широкими плечами и уверенной стойкой спортсмена. Так что, когда он держал Линн на руках, за нее совсем не было страшно.

Так все в бассейн и попадали. Смеху-то было. Даже я хохотал, хоть с ними и не участвовал. Я, чтобы получить двойную плату от Потчепе, должен был следить за порядком.

А деньги мне были нужны. Я хотел одного человека поселить в такую гостиницу, как Capitol Plaza Hotel, только в Нью-Йорке. И чтобы мы каждое утро ходили там на шведский стол. И если б тот человек смущался, я бы брал еду на двоих. У меня это отлично выходит. Только это все секрет. А я разбалтываю. И опять отвлекаюсь от главного.

Купание-то было веселым. Шалостью. А потом, когда ребята и Потчепе из воды вылезли, их начала бить дрожь. Вечер стал холоднее. И хозяин всех позвал в дом погреться. Вымокшие артисты побежали внутрь.

А я остался снаружи. Стал прибирать со стола. Но особо нечего было убирать. Кухня-то в доме. А Потчепе сказал, пока гости тут, в доме не шариться. Потому я отнес грязную посуду в специально отведенное место, в патио. Бродил по опустевшей лужайке. А потом решил заглянуть в окошко нижнего этажа, туда, где репетиционная. Там как раз стал мигать свет. Это окно, если изнутри смотреть, – под потолком. А с улицы, чтоб в него заглянуть, надо прилечь на землю. До того оно низко.

Так вот, я прилег и гляжу, что ребята там мокрую одежду скидывают. Потчепе ее в охапку собирает. Наверное, он решил ее высушить в сушильной машине. Девочки пледами накрылись. Парни ходят по пояс голыми. Потчепе ушел, а потом вернулся со свечами. Свет погасил и стал загадочным.

Я что он говорил не слышал. Только видел.

Несколько подсвечников расставил Потчепе по комнате. Ребята уселись на пол. Потчепе бродил туда-сюда и махал одной свечой. Та кидала на его лицо мрачные тени. Черты его изменились. Он походил на Дракулу или еще кого из злодеев. На нем висела простыня, обмотанная вокруг талии и закинутая на одно плечо. Он что-то говорил. Потом встали парни и стали тихонько двигаться, как в танце. Я подумал, что они начали репетицию. Потому что Потчепе пел или приговаривал что-то. А народ поднимался со своих мест. По стенам поползли длинные черные силуэты. Потчепе схватил колпак волшебника Оз в углу. Маски из спектаклей хранились там же. Он надел на себя колпак и показал жестом, чтобы все выбрали себе что-то из реквизита.

И вот ребята облачились. И принялись плясать. Я уже не мог определить, где кто. Так быстро они скакали в полумраке в своих масках и головных уборах. Потчепе размахивал руками. Тени плясали все сильнее. А потом он скинул простыню. И остался голым. И все стали сбрасывать с себя одежду, и их карнавал стал очень жутким. Очень. Каким-то странным.

Я подумал, что раньше никогда не видел дьявола. Но теперь он будто веселился и плясал вместе с ними, отбрасывая рогатые тени на стены. И девочки, и мальчики – все стали диким племенем. Топали ногами и размахивали руками. Казалось, им было весело, но это не было весельем.

Я ощутил неприятный запах жженой резины, коровника и черной земли вспаханного поля. Мне хотелось перестать дышать, лишь бы не чувствовать этого.

Я притих и задержал дыхание, но запах все равно проникал внутрь.

А там ведь были и девочки. И все они тоже разделись. И Линн там была. На ней был парик Королевы Червей с красными волосами в форме сердца и сетка черного капрона на лице, из спектакля про Алису. Я только ее одну и Потчепе и отличал от остальных.

Все казались сплошной массой со звероподобными головами. И сначала никто никого не трогал. Все хлопали в ладоши и скакали, как одержимые. Но потом тот, кто был в маске Тру-ля-ля, схватил Линн за плечи. Он начал трясти ее, пытаясь танцевать с ней, а она отбивалась.

Я забарабанил кулаками в окно. Понял, что плачу от ужаса. Потчепе оглянулся и увидел меня лежащим на брюхе за стеклом. К Линн подскочили двое других в масках и стали оттаскивать от нее Тру-ля-ля. Началась неразбериха. Потчепе врубил свет, и мои глаза обдало резкой болью. В ярком освещении все похватали простыни и пледы и стали прикрываться, так, будто очнулись от сна и застыдились.

Потчепе наскоро запахнулся простыней, и по выражению его лица было видно, что он зол и встревожен.

Я начал отползать от окна в сторону, тяжело дыша. Я увидел что-то плохое, но не знал, что именно. Я ощущал смесь возбуждения и страха. Ноги меня не слушались. Я хотел встать, но не мог. Плашмя дополз до выхода и уже ближе к забору ощутил кое-какую силу. Поднялся, подтянувшись, держась за забор руками, и почти побежал к дому. Ноги были ватными, но я бежал.

Мне было страшно и непонятно. Меня не покидало чувство ужаса. Такого, когда близко видишь смерть. Никто не умер, но мне все равно было страшно.

Я чувствовал запах смерти. Такой, какой был у могилы Розамунд. Это был запах грозового луга и пустоты. Не знаю, как пахнет пустота. Но как-то так.

Маски, пляски и голые тела. Маски, пляски и голые тела.

Что это? Почему все они плясали? Это все пунш. Они выпили слишком много.

Мне было жалко Линн. Это ведь Тед хватал ее за руки и плечи. Мне так хотелось защитить ее.

Линн особенная. От нее пахнет медом, пуховым одеялом, тиной запруженной, кувшинками и еще вереском. Да, больше всего от нее пахнет вереском.