Лиландтон, октябрь 2001 года
Пруденс очень милая. Правда, теперь толстая. Но ей это идет. Она переваливается с бока на бок и тащит за собой свое брюхо, точно груз, который нельзя скинуть. Смешно удивляется она, что пузо не лезет в излюбленные заборные дыры.
Ах да, Пруденс – это кошка. Я веду записи о ее беременности. Хочу стать ветеринаром.
Сегодня произошло одно очень неприятное событие. Опять Захария. Не понимаю, почему взрослые, Рут и дяди, ничего не делают. Разве они не понимают? Я одна здравомыслящая в этом доме! Стану врачом, хоть и не людским. И тогда меня начнут слушать.
Так вот, Пруденс: некрупная самочка полутора лет. Белая с рыжими и серыми пятнами. По словам дяди Тома, это ее третья беременность. Первый раз она окотилась мертвыми котятами. Второй раз, полгода назад, произвела на свет двух малышей. Серенького, как дым, и белого с черными пятнами на голове. Но оба не прожили и недели, жаль. Дядя Том сказал, что, скорее всего, у нее не было достаточно молока. В этот раз я возьму над ней шефство и прослежу за течением беременности, родами и кормлением.
Это уже вторые мои кошачьи роды. И, надо признать, успешные. У нас тоже была кошка, Трикси. Она окотилась перед гибелью родителей. Не знаю нынешней судьбы Золотца, Мальчика и Лиззи. Я просила разыскать кошку с котятами в родительском доме. Но дяди этого не сделали. Наверное, им хлопот и с нами достаточно. По вечерам, когда я молюсь об упокоении папы и мамы, я молюсь и за Трикси с малышами. Надеюсь, кто-то взрослый о них заботится. А может, они, как «коты-аристократы», отправились в приключение и нашли новых друзей?
Пруденс плутовка. Долго меня к себе не подпускала. Думала, я опасная, как все дети. Но я ее переубедила, в основном – едой. Подкармливала ее, она и привыкла. Теперь ласкает мои ноги хвостом с дымным кончиком. А иногда трется теплым шерстяным брюхом и мордой мурчащей. Я соорудила для нее коробку, постелила там всякого тряпья и отнесла в заднюю часть дома, где черный ход. Там обычно только Рут ползает. Там никого. Тихо и спокойно. Поставила картонное гнездышко за кухней, где хранятся овощи и бочки с квашеной капустой. Пруденс стала там иногда спать.
Теперь остается ждать пополнения. Ну и, конечно, вести наблюдения. Сегодня после утреннего обхода я записала в дневнике объем брюха растолстевшей пациентки. Искать Пруденс не пришлось, та дрыхла в местечке, которое я устроила. Думаю, совсем скоро запищат котята. Завозятся, тычась маленькими слепыми мордочками во все углы и друг в друга.
Пока я делала заметки в тетради, которая лежала у меня на коленях, сзади кто-то подошел. Я сидела на корточках у коробки и услышала шаги. Обернулась. Неприятно, когда кто-то шуршит за спиной. Это была Рут. Кто еще?
– Что ты тут делаешь, Карин? – спросила домработница и строго на меня посмотрела глазами, похожими на бильярдные шары.
Я прыснула. Ненавижу объяснять очевидные вещи.
– Записываю данные по течению беременности Пруденс, – ответила я и услышала, что говорю с акцентом, точно как Элизабет Кордей из «Скорой помощи». Она англичанка и немного зазнайка, как и я.
– Ясно, – кивнула Рут, но мялась, не уходила. – Ты злишься на меня за завтрак, Карин? – спросила она и угадала.
Я злилась. Еще как злилась!
Я выпрямилась, подошла к ней и заглянула в глаза. В ее большие вытаращенные глаза, как у рыбы на прилавке. Неприятно коричневые и мутные, с красными сеточками на белках.
– Почему вы разрешаете это Лауре с Захарией? – Смотрела я на нее снизу вверх, но ощущала себя на все сто. В смысле крутой и умной.
– В Захарии нет ничего плохого, – ответила Рут. А потом поправилась: – Нет ничего такого уж страшного, понимаешь?
– А я думаю, что есть, – отрезала я.
Зубы сводило от злости. Хотелось швырнуть тетрадь на пол и устроить сцену. Когда ты маленький, тебя слушают вполуха, пусть даже ты самые правильные вещи говоришь.
Я заметила, что от злости притопнула ножкой, словно наша малышка Салли. Она всегда так делает, когда требует свое. Стучит тапочками об пол, но ничего, кроме умиления, это не вызывает. Если кто и соглашается с ней после этого, так это только потому, что она милаха, а не от ее безобидного топота.
– Может быть, отчасти, но… – Рут стала шагать по тесной подсобке.
Над ее головой летала тонкая паутина, свисающая с потолка. Та качалась от шагов. Подпрыгивала и снова опускалась.
– Лауре пришлось непросто, конечно, как и тебе, и Салли. Но ты, Карин, эмоциональная. Ты плачешь, когда тебе плохо. Выпускаешь боль. А Лаура закрытая. И Захария для нее – спасение от темных мыслей. Она нашла в нем опору, утешение. Если ей запрещать, она закроется еще больше. Если наказывать, кто знает, какие у этого будут последствия. – Рут развела руками. – В болтовне Захарии, компании в саду и помощи на кухне нет ничего плохого.
Не могла больше слушать. Необразованная дуреха. Рут просто удобен Захария как ее слуга.
– Я расскажу все дяде Теду! – сказала я и поняла, что это давно надо было сделать. Они с Томом почему-то не придают значения этому новому увлечению Лауры.
– Зачем ты так? – испугалась Рут. Прямо видно, как испугалась. Боится нагоняя.
– Я о сестре забочусь, – отрезала я, почему-то опять голосом Элизабет Кордей. Эх, кажется, надо смотреть меньше сериалов.
– Это сделает только хуже… – Рут засуетилась. Когда взрослые слабые, это всегда жалко выглядит. Наша мама, Линн, никогда не была такой. Не была слабой.
Пруденс вылезла из коробки и стала тереться о мои ноги, поддерживая своим мурчанием. Понятное дело, что она на моей стороне. Я отдаю ей стейки и котлеты. А Рут только отбросами кормит.
– Завтра у Лауры день рождения, – сказала я, – она ждет друзей из старой школы. Надеюсь, Захария все не испортит! – уточнила я так, будто Рут могла что-то с этим сделать.
Опять эта глупая надежда детей на взрослых. На то, что раз они выше на две-три головы, то должны быть всемогущими. Давно поняла – это не так.
Я вздохнула. Папа, папочка. Вспомнила золотистые волосы, скрученные в колечки. Я любила нанизывать их на палец, сидя на его коленях. Ткань на его теплых пижамных штанах была с ворсом, и я ерошила ее, как ветер, что играет с травой, а потом приглаживала. Папа вкусно пах, и с ним всегда-всегда было спокойно. И я думала, он вечно будет нас защищать. Как в тот раз, когда проучил тупого кретина Джареда, который влепил мне жевательную резинку в волосы. Папа подошел к нему во дворе у школы, улыбнулся и сказал своим голосом, похожим на лесной мох: «Эй, парень, это Карин, моя дочь, если она тебе нравится, ты всегда можешь пригласить ее в кино или приходи в гости, у нас есть игровая приставка. Но не надо портить ее шикарные волосы, окей, приятель?» – и все кругом покатились со смеху и стали улюлюкать: «Джаред Галлахер влюбился в Карин Уайт, тили-тили-тесто». Заноза Джаред раскраснелся, точно говорю, до оттенка Элмо из «Улицы Сезам», буркнул себе под нос какие-то ругательства и больше меня не трогал.
Вот такой был папа. Но и он не справился. Нам ведь дальше без него.
Я сдержалась, чтобы не заплакать. Не хочу хныкать. Особенно при Рут. Я и так слишком часто плачу. Хотя, с другой стороны, если верить, что каждому человеку выделено определенное количество слез на жизнь, лучше выплакать все в детстве. Чтобы стать хорошим врачом. А то куда такое годится, если мои глаза будут на мокром месте каждый раз при виде сломанной лапки у неудачно спрыгнувшего с пуфика чихуа-хуа.
– Я испеку торт, – сказала Рут.
Паутина у нее над головой перестала колыхаться. Обвисла тонкой длинной соплей, почти дотягиваясь до макушки. И тут я подумала: может, это и не так уж круто – быть взрослым. Дети хотят вырасти. А потом твоя голова медленнее все запоминает и из плюсов только то, что пускают на все аттракционы в парке развлечений.
Рут заметила, что я уставилась куда-то наверх, подняла глаза и тоже увидела паутину. Протянула руку, намотала ее себе на палец и дернула.
– Развелось тут пауков, – сказала она, отряхнула о подол юбки остатки нитей и вышла из подсобки.
А потом на день рождения Лауры никто не приехал. Никогошеньки не было. Сестра с утра нарядилась в розовое платье из ткани, похожей на занавески. Волосы ее были распущены. Красивые, черные и длинные, с папиными завитками, но более крупными. Я всегда завидую ее волосам, по-доброму.
Лаура была такая радостная. Впервые с тех пор. Дяди торжественно вручили ей музыкальную шкатулку. Большую, розовую, с кучей секретных ящичков. И мелодия в ней была из «Волшебника страны Оз». Это, конечно, старье, но и дяди и Лаура такое любят. И мама любила. Этот ретро-Голливуд.
Я сразу поняла, что никого из гостей не будет, когда мы уселись за овальный стол в гостиной. Но Лаура поглядывала на дверь и часы. Мы сидели вместе с дядями. Они редко с нами обедают. Но тут собрались. Рут суетилась с угощениями. Салли наворачивала вкусняшки. Подталкивала кусочки пищи маленькими пальчиками к вилке. Накалывала фасолину, хлеб или говядину, извозив все в коричневом соусе, но делала это с таким видом, будто ест, как королева английская. И зачем ей вообще вилка, если и так вся измазалась? Но хоть кто-то в этом доме всем доволен.
Лаура не ела. Она смотрела на дверь, и никто не мог ей сказать, что это зря. Дядя Том был прямой, как клен. Тоже не ел, словно кол проглотил, и барабанил пальцами по салфетке. В тишине звук оттого был наипротивнейший. Глухой и сухой, потому что по бумаге. Но он не замечал. А дядя Тед наворачивал фасоль с говядиной и все подливал себе морса в стакан. Ягодный морс и говядина – та еще дрянь, когда вместе.
– Милая, может быть, ты начнешь есть? – спросил он, не глядя на сестру, но обращаясь к ней.
Лаура не шевелилась, а дядя Тед шумно хлебал подливку, быстро-быстро собирая ее железной ложкой по краям пиалы. И звук от ложки стоял такой дребезжащий: трыньк-трыньк. Противный звук. А вместе с тем глухим и шуршащим звуком от салфетки, по которой барабанил дядя Том, так вообще невыносимый.
Впервые заметила, что Том и Тед не такие уж красавчики, как нам с Лаурой казалось. Мы мечтали выйти за них замуж, когда были маленькими. Ну, в пять-шесть лет, я имею в виду. Не понимали тогда, что они наши дяди, и потому это нельзя. Я знаю, многие девочки мечтают выйти замуж за таких, как их отцы. А мы – нет. Мы не мечтали, потому что папа был хоть и хороший, но бедный. И мы, когда приезжали в «Хейзер Хевен», – впечатлялись. Особняк тут роскошный. И потом, уже дома, завалившись в одну кровать с Лаурой, перед сном фантазировали. Что хотим жить в таком доме и непременно вместе. Хотим, чтобы мужья наши были братьями. Двойняшками или погодками, как мы. А теперь я смотрю на дядю Тома и дядю Теда и думаю: нет. Нет в них ничего такого уж привлекательного. Взрослые – это дети, потертые ластиком. Дети, они ведь нарисованы яркими красками или мелками. А взрослые больше похожи на вырезки из газет. Они желтеют, выцветают с каждым днем.
Мне всегда грустно смотреть на газеты и на взрослых. Потому что в них когда-то было так много важного. Как в тех статьях и сенсациях, которые мужики с умными лицами читают, сидя на скамейках в парке. Но на другой день выходят новые газеты и вчерашние становятся прошлым. Как и детские мечты. Как отрывные листы календаря.
В доме у родителей мы спорили с Лаурой, кто будет обрывать календарь. И больше всего я любила «выходные дни», потому что цифры там красные. И я даже вставала пораньше, пусть и в субботу, и рвала лист с красной цифрой. И частенько выигрывала этот спор. А потом, когда мы уезжали из нашего дома… Ну, после всего, что случилось с мамой и папой, тетки из службы опеки сказали собрать самое ценное. И я долго смотрела на ту корзинку, что стояла под календарем. В ней лежали оторванные листочки с черными и красными цифрами. И я подумала, что в нее уместилась вся наша жизнь за год, но какой от них прок? Разве могу я отличить один день от другого? И красные цифры тут не помогут. Эти отрывные листы календаря, они даже хуже, чем газеты. Они почти что туалетная бумага, хотя и от той пользы больше, если подумать.
– Золотце, кушай, – сказал дядя Тед, и его глаза стали колючими, как чертополох-синеголовник.
Он смотрел на Лауру. Завис над ложкой с приоткрытым ртом. Челюсть его подрагивала. Он злился, но сдерживался. И вся гостиная со светлыми обоями, украшенными золочеными крендельками, стала неприятной. Солнце, которое до того легонько пробивалось сквозь листву на деревьях и играло бликами на стене, ударило в оконные стекла. Заполнило комнату ярким светом, нагревая всех нас, как нагеттсы у Рут на сковороде.
– Линн, тьфу ты, Лаура! – Дядя Тед ошибся. Назвал сестру маминым именем. Они похожи, и он часто путается. – Лаура, детка, кушай, пожалуйста, – процедил он сквозь зубы.
Салли захныкала. Она не понимала, что происходит, но ее детские ушки отличали грубые интонации. Дядя Тед зыркнул на нее, и малышка уткнула личико в ладони: «я тебя не вижу, и ты меня не видишь». Так делают дети. Надувные шары, что с утра летали по комнате, тоже замерли под потолком. Только не могли они, как и мы, перестать издавать звуки. Притеревшись друг к дружке резиновыми боками, они поскрипывали таким наэлектризованным звуком, от которого искры летят. А хвостики-ленты, что свисали вниз – колыхались. Почти как паутина вчера в подсобке. И мне показалось, что это целое море паутин.
Лаура сидела спиной к окну, и лицо ее было в тени. Оно казалось пустым, и дядя Тед оттого еще больше заводился.
А потом пришел Захария. Ох, этого только не хватало.
– Лаура, это ничего. Ничего, что гостей нет. Я тут. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду. – Голос этот, хриплый, грубоватый и пацанский, разрезал комнату.
Все замолчали. Том и Тед замерли, словно до них только теперь дошло, что никто не придет на день рождения. И что это ужас как плохо. Точнее, нет. Не так. Что все гораздо хуже, чем можно было подумать.
И, наверное, если бы не Рут, которая уходила за капустой в подсобку и теперь вошла в комнату торжественно, держа перед собой ладони, улыбаясь, как заговорщица, случился бы взрыв. Шары точно приготовились лопаться под потолком. Дядя Тед положил ложку и привстал со своего места, а дядя Том прекратил барабанить пальцами по салфетке и замер. Казалось, они сейчас разберутся с Захарией. Разберутся с этим мальчишкой, раз и навсегда. И я, мечтающая об этом, испугалась. Да, я испугалась за Лауру.
Но все спасла Рут! Иногда это женщина все же бывает полезной.
– Смотрите, что у меня есть! – прошептала кухарка и присела на корточки рядом с именинницей.
Я подбежала, Салли тоже спустилась со своего стульчика, и обе мы нагнулись к кухарке, заглядывая через плечо. Рут раскрыла ладони, и мы увидели пушистого котенка. Трехцветный малыш, шерсткой похожий на гранитный камень, до того густо перемешаны были между собой рыжий, черный и белый цвета.
Лаура вздрогнула, просияла и принялась гладить его одним пальчиком. Это можно было делать только так, ведь детеныш был крохотным, словно спичечный коробок.
– Ну ладно, ладно, я отнесу малыша к мамаше. Пока она не хватилась. Пруденс там кормит остальных двух, обоих черненьких. В этот раз молока у нее достаточно.
– Будут нам теперь черные коты переходить дорогу на всех дорожках? – усмехнулся дядя Тед. Глаза у него потеплели. Перестали колоться, но остались такими же по-чертополоховски синими.
Жаль, я не успела принять роды. Вот ведь незадача! «Пропустила», – честила я себя мысленно на все лады. Нужно было пойти в подсобку и хоть так, как есть, дополнить мои врачебные записки.
– Я его отнесу, – сказала я, взяла малыша у Рут и направилась к выходу.
– Кар-рин, ты почитаешь мне сегодня? – спросила Салли со своим раскатистым «р». В последние дни мы совсем перестали ей читать. Я была увлечена Пруденс, а Лаура – Захарией.
– О, я постараюсь, милая, – кивнула я и поспешила в подсобку.
Пруденс лежала в коробке, разнеженная. В той самой коробке, которую я для нее устроила. Пушистые комочки присосались к ее розовым соскам и разминали пузо маленькими лапками. Сначала одной, потом другой, одной-другой. Будто тесто месили. Два черныша слились в большое пятно, потому что лежали рядом, а гранитный пытался куда-то ползти. Не знаю, сколько я провела с ними времени за своими исследованиями. Вооружившись сантиметровой лентой, замерила длину каждого котенка, объем брюха. Расчертила в тетрадке специальную таблицу и решила записывать показатели, как будут меняться Гранитик, Черныш I и Черныш II, которых я стала называть Фёрсти и Секонд. Все равно их было не различить на первый взгляд. Только если с линейкой. Черныш-один, то есть Фёрсти, был чуть крупнее Секонда.
Сделав все свои важные заметки, я оставила Пруденс остатки деликатесов с праздничного стола на салфетке и пошла обратно ко всем. Пока возилась с новорожденными, совсем позабыла о том, что стряслось с Лаурой. Что никто не пришел на праздник и что сейчас я ей нужна.
В зале, где мы обедали, уже никого не было. Только надувные шары скрипели под потолком. Яркое солнце, что до этого неприятно слепило глаза, ушло за дом и светило теперь с другой стороны, со второго этажа, с лестницы. Брошенный праздничный стол выглядел грустно. Особенно расстраивало то, что накрыт он был на двенадцать человек, и большая часть приборов осталась нетронутой.
Я стала обходить овальный стол, пересчитывая спинки стульев, называя их по именам:
– Сестры Габриэль и Энн Вествуд. Один и два, – сказали, что больны. Джаред Галлахер, три, – не приехал из-за важного матча по футболу от школы, но его мама обещала постараться заехать. Не постаралась. Наша малышка Салли, четыре. – Ее место пустым не было. Скатерть вокруг тарелки забрызгана коричневыми каплями, как от баллончика с аэрозолем. – Дядя Том, пять. – Салфетка, по которой он неприятно барабанил пальцами, лежала на том же месте. – Я – шесть. – На моей тарелке осталась вишенка от торта, и я с удовольствием отправила ее себе в рот. Рядом со мной могла бы сидеть близкая подружка. – Джеки Рассел, семь, – ее мама, наверное, так и не смогла отпроситься с работы, чтобы привезти ее. Лаура, восемь. – Тарелка не тронута. – Дядя Тед, девять. – Я обходила стол по кругу, – Берти Уилкинсон, десять, – уехала к отцу в другой штат. Зак Йорк, одиннадцать, – сначала согласился, а потом у него не отвечал телефон. Адам Питерсон, двенадцать, – сказал, что не сможет приехать по семейным обстоятельствам.
Смотреть на эти предательски чистые тарелки было до того противно, что я принялась наваливать в них салаты, торты и наливать поверх подливку. Мне было все равно, что Рут придется убирать и мыть это безобразие. И все равно, что торт, политый фасолью, никто есть не станет. Я хотела, чтобы этот глупый нарядный стол начал выглядеть нужным. Но после всего того, что я натворила, он стал только хуже. Грязный, заляпанный, но все такой же пустой. Нужнее от наполненных тарелок он почему-то не стал.
Надо было найти Лауру.
Быстрыми прыжками я взлетела на лестницу по пути в наше крыло. Выглянула в окно, что было над пролетом. Солнце ушло теперь и с задней стороны дома. Упало за наш холм и касалось только края вереска. В этом месте земля казалась фиолетовой.
У Салли Лауры не было. Малышка дремала в своей кроватке под байковым одеялом. А рядом с ней лежала книжка «Грозовой перевал». Так и не дождалась, милая, чтобы кто-то ей почитал.
Я аккуратно вышла. Тихонько закрыла за собой дверь.
Лаура была у себя. Она сидела на полу в центре комнаты в розовом платье и слушала музыку из шкатулки. Фигурка Глинды крутилась, помахивая волшебной палочкой. Трескотня стояла дурацкая, и от этой пиликающей музыки могла разболеться голова.
Я присела и тронула ее за плечо.
– Лаура, – позвала я.
Сестра обернулась. Глаза у нее были влажными, и их коричневый цвет показался совсем желтым.
– Ты не знаешь, кто нарисовал букву «Д» на моей шкатулке? – спросила она тихо.
– Может, Захария? – спросила я.
– Нет, он не мог. Он мой друг, – ответила она и пожала плечами. Лицо у нее было бледное. И мне вдруг стало стыдно. Стыдно оттого, что я говорила про Захарию. А выходит, она права, и Рут права. Захария – ее единственный друг. Кроме меня и Салли.
– Ну и хорошо, что он твой друг, – сказала я. – Правда хорошо. Я больше не злюсь на Захарию. А на всех этих, кто не пришел, ты внимания не обращай. Мы найдем новых друзей, вот увидишь, – подбодрила ее я.
– Только вот эта «Д» на шкатулке – кто же ее нацарапал? – прошептала она испуганно и стала потирать пальцем надпись, так, будто могла ее убрать.
– А мы возьмем и закрасим ее моим лаком для ногтей, а поверх напишем твою букву «Л», – сказала я.
– Хорошо, – разулыбалась Лаура. – Только вот странно это.
– Эх, милая, сейчас так много всего странного. Может, это взрослая жизнь? – пожала плечами я. – Вот скажи, ты хочешь поскорее вырасти?
– Не знаю. А ты?
– А я раньше хотела, а теперь все больше нет. Вот бы навсегда остаться ребенком, – сказала я.
Мы обнялись и еще долго болтали, пока в комнату не вошла Рут с какао и не разогнала нас по комнатам.
Целую неделю я вела дневник Пруденс. Малыши росли быстрее сорняков Захарии. Плохое сравнение. Конечно, они не сорняки, а самые милые в мире котята. Фёрсти и Секонд всегда вместе, а Гранитик самый любопытный. Все углы изучил и стал тянуться к краю коробки. Понял, что вся основная жизнь там! За бортиком.
Лаура успокоилась и совсем забыла про день рождения. Я перестала злиться на историю с Захарией. А она проводила все дни в саду, занимаясь растениеводством и болтовней. Что-то там опрыскивала, дергала и сажала. Вся та часть нашего поля, что не была усеяна вереском, теперь походила на жилище кротов. Повсюду возвышались холмики земли, которые она поливала и окучивала. Заморозки не наступали, и Лаура высадила чеснок и луковичные растения, тюльпаны и прочее, чтобы к лету они потянулись к солнцу. Мама всегда так делала. Она тоже любила цветы и всегда занималась ими в нашем саду. Не знаю, зачем для всего этого Лауре нужен был Захария. Не знаю, кто из них больше наслаждался землей и садом. Для кого из них это было нужнее.
Я вышла на задний двор и пошла по утреннему полю, тут и там покрытому туманом.
Я шла на голос. Говорили Лаура с Захарией.
– Тебе совсем одиноко? – спросил он хрипло. Я сразу поняла, что это он.
– Да, – ответила Лаура, нежно и немного печально.
– Я всегда буду с тобой, если захочешь, Лаура, – сказал он, и я поежилась. «Что значит всегда?» – Вот тут глубже закопай семена чеснока, а то померзнут, – учил он ее.
– Хорошо, что ты такой умный и добрый. Ты самый умный и самый добрый в целом мире! Только ты меня и понимаешь, Захария.
Услышав это, я прилично разозлилась. А как же я?
Я забежала за куст, из-за которого лился задушевный разговор, и принялась кричать:
– Только Захария тебя и понимает, значит? Только Захария? А как же я? Нянчусь с тобой, хотя ты и старше! Успокаиваю вечно! И в день рождения, вместо того чтобы сидеть в этом дурацком зале, лучше бы была с Пруденс и принимала роды! Лучше бы не пришла, как и все эти твои… – я показала пальцами кавычки в воздухе, – друзья! Вот и дружи со своим Захарией, чудачка! Сумасшедший дом какой-то.
Я побежала к себе в комнату и проплакала целый день. Может, и не целый, но мне показалось – вечность. И только то, что я вспомнила про Пруденс, подняло меня с кровати. Я не проверяла ее целый день, а нужно было сделать замеры и отнести ей еды. На Рут в этом вопросе положиться нельзя.
Уже на входе в подсобку меня встретила кошка и пуще прежнего принялась тереться о ноги.
– Сейчас, сейчас, милая, я захватила тебе буженины, – сказала я и выложила перед ней на пол два жирных куска.
Она сначала жадно ткнулась в гостинец носом, но потом отдернула морду и поспешила за мной к коробке.
«Боится за своих малышей», – подумала я и заглянула в ее теплое гнездышко, но там никого не было.
– Где твои малыши? – спросила я Пруденс строго. – Перепрятала, плутовка? – и погрозила ей пальцем. Но кошка таращилась на меня, не мигая.
– Куда ты перепрятал их? – повторила я еще серьезнее. Ну, во-первых, кошка не смогла бы мне ответить. А во-вторых, кажется, она и сама не знала.
– Мы найдем их, Пруденс. Это чьи-то злые шутки?
Я выбежала на задний двор. Дверь была приоткрыта, и с улицы доносились звуки разбушевавшегося ветра. Не знаю, что я хотела делать. Я заглядывала под паллеты, перевернутые ведра, нагибалась, приседала на корточки и ложилась прямо в платье на землю, чтобы разглядеть, нет ли чего под домом, в щели между стеной и фундаментом. Пруденс тоже выбралась наружу. Уселась на пороге и наблюдала за мной.
– Ну, нахалка, признавайся, куда ты их перепрятала, а? – обратилась я к ней, но опять встретила тупой и беспомощный взгляд. Умеют кошки так глядеть.
Без надежды я прошла вперед, к полю, словно перекопанному стаей кротов. Пруденс пошла за мной. Обе мы остановились за кустом, где утром я накричала на Лауру. Там никого не было, и я хотела уйти, но Пруденс все ходила кругами и коротко мявкала. По центру полянки было разбито что-то типа парника. Холм, накрытый клеенкой и обложенный по краям небольшими камешками. Странная конструкция. Что они с Захарией тут выращивают?
Пруденс царапала клеенку, поддевая лапой, все еще так же коротко мявкая. Мне стало как-то нехорошо. Сама не понимала, что я знаю, но уже знала.
Я сдернула настил и вскопнула землю под странным парником. Сначала мне показалось, что там лежало только два котенка. Но потом я пригляделась и поняла, что Фёрсти и Секонд так близко прижались друг к дружке, что опять слились в одно черное пятно. А любопытный Гранитик, как всегда, пытался выбраться. Он прокопал землю и почти себя спас, но воздуха под пленкой не хватило, и он задохнулся.
Мне тоже не хватало воздуха. Я почти не могла дышать.
– Захария, это сделал Захария! Это демон, это зло, это чудовище!
Пруденс коротко и беспомощно мявкнула.