Лиландтон, март 1991 года

Дэймон

Я наклонился. Она лежала, украшенная цветами. Хрупкая и тоненькая, как задушенная хищником лань. Совсем бледная.

Близко, у самого ее лица, я почувствовал, что сжимаюсь в точку. Я знал, что все смотрят, но это перестало быть важным. Все перестало быть важным. Все, кроме этого момента. Я тронул губами ее губы, и она чуть подалась вперед.

Я целовал ее дольше, чем следовало. Было плевать, кто что скажет.

Для многих с этого у нас все и началось. С момента, как я поцеловал Линн Палмер на репетиции «Ромео и Джульетты». Всего через несколько месяцев после смерти Роззи. Какой же я мудак!

А когда все началось на самом деле, сказать трудно. Может, тогда, когда я носил стопки книг из класса в библиотеку в конце прошлого учебного года. Линн помогала секретарю принимать их. Стояла строгая за дубовой стойкой и все чирикала в каком-то блокноте. Галочки ставила. Я спустил одну стопку и мог идти. Но захотел отнести все книги и, таким образом, сгонял туда-сюда раз восемь, не меньше.

Линн улыбнулась мне только на седьмом моем появлении. И с тех пор мы начали здороваться. Тогда я уже полгода встречался с Розамунд, и все было отлично. Чтобы вы правильно поняли: Роззи была идеальной девушкой. Во всем идеальной. А Линн – просто такая вот хорошенькая младшеклассница. Ничего я не хотел менять. Жил себе и жил. Иногда мне кажется, что есть вещи, которые, как бы их ни избегал, все равно случаются.

После того случая в библиотеке мы с Роззи провстречались все лето. Жарились на солнце у озера, гоняли в Монпелье и смотрели кино под открытым небом у Билла. Отличное было лето. Про Линн я даже не вспоминал.

А потом, когда новый учебный год был в самом разгаре, кажется, в октябре, Роззи завела одну тему:

– Хочу записаться на драму. Ты заметил, что, как мистер Потчепе пришел в «Эйвери Холл», театр наш стал местом притяжения? Стал чем-то настоящим. Профессиональным, что ли.

Она сидела у будуара и поправляла льняные волосы. Чесала их мягкой расческой и глядела в зеркало, за края рамы которого была заткнута уйма каких-то фоток, наклеек и открыток. Я валялся на ее девчачьей кроватке. Еле помещался там, как Кен в тесной коробке. Руки по швам.

– Запишись, конечно, – подбодрил ее я и стал ковырять уголок плакат на стене над кроватью Роззи.

Меня страшно раздражал этот Джордан Найт из New Kids on the Block.

– Он совсем на меня не похож, тебе нравятся такие парни, да, Роззи? – Я присел в позу, в которой тот был на фотке. С кистью, едва касающейся подбородка, взгляд исподлобья. – Ну что, похож, а? – Я так и эдак дублировал поп-идола. Оглядывался на плакат, сверяясь с ним, и снова отыгрывал пародию. Роззи заливисто хохотала. Я любил ее смех.

Потом она замолчала и робко добавила:

– Ты не понял, я с тобой хочу.

Роззи глядела на меня жалостливо-требовательным взглядом, как делает любая уличная кошка, если вздумаешь есть хот-дог в непосредственной близости от нее.

– Зачем со мной? – не понял я.

– Мне нравится, когда мы все делаем вместе, – ответила она.

Но я чувствовал, что причина в чем-то другом. Может, ей было страшно одной туда идти. Ведь до появления модного «конферансье» с Бродвея, мистера Потчепе, наш драмкружок был скорее сборищем неформалов. Положа руку на сердце, не был он таким местом, которое могут посещать будущие король и королева выпускного бала.

– Ну не знаю, – пожал плечами я.

– Ты очень артистичный, Дэймон Уайт.

– Я только с тобой дурачусь. Я не веду себя так с парнями на лакроссе и вообще нигде больше.

– Вот именно! А надо бы. Ты ведь талантлив, – заключила Роззи со странной грустью. – Глядишь, и через пару лет у юных школьниц над кроватью будут висеть плакаты с твоим лицом.

– Если для тебя это так важно, я с тобой пойду, – согласился я. – Только не потому, что хочу висеть у девочек в комнате. – Я хмыкнул. – Просто ради тебя схожу.

А у самого как-то зашевелилось внутри. Я знал, что Палмеры всей семьей ходят к Потчепе и что Линн у них там прима. Одно дело улыбаться с ней друг другу, столкнувшись в коридоре, другое – посещать общие занятия. Но скорее меня это приятно взбудоражило, чем напугало.

Розамунд встала с пуфика, на котором сидела, и, плавно подойдя ко мне, сказала:

– Детка, я счастлива, что ты согласен. А тебе, за то, что ты такой покладистый звереныш… – На этих словах я игриво зарычал и, закинув ногу за ухо, стал делать вид, что чешусь, точно дворовый пес. Она расхохоталась и продолжила: – Раз ты такой покладистый и немного блохастый звереныш… – Я схватил ее и притянул к себе. А она вырывалась и хохотала, пытаясь закончить начатую фразу: – Раз ты такой покладистый звереныш, тебе полагается приз.

На последних словах, совсем выдохшаяся из-за щекотки, наконец освободившись от моих нападок, она улеглась в струнку на кроватке рядом со мной и уставилась в потолок.

– Я очень мечтаю стать актрисой, – сказала Розамунд.

– У тебя получится, – поддержал я.

– Не знаю. – Она повернула ко мне голову и посмотрела любовно и ласково. – У тебя получится, Дэймон, ты настоящий талант. Один этот твой блохастый пес чего стоит, а уж про Джордана Найта из New Kids on the Block и говорить нечего.

– Да брось, я дурачился, – перебил ее я.

– Это оно и есть, Дэймон.

Розамунд почти совсем не помещалась на кровати рядом со мной. Она беззвучно спустила ноги на пол и подошла к окну.

– Уехать бы отсюда. Взять и уехать. Выступать бы с театром в разных штатах или даже странах. В кино бы сниматься. Я бы упахивалась. Я бы все силы вложила. Все, что у меня есть. Все бы отдала.

– Роззи, если хочешь, то получится. Только зачем упахиваться? Можно ведь работать от души.

– Это тем, у кого есть талант, можно от души, а тем, у кого его нет, надо упахиваться, – пояснила Роззи строго.

В этот момент я подумал о их с миссис Флетчер доме. Все-то тут было идеальным. Скатерть без единого пятнышка, будто за столом не ел никто. Шторы отглаженные и хрустящие. Ни пылинки на полке. Ни волосинки на паркете. А на большом комоде в зале у миссис Флетчер целый алтарик имени дочери. Медали за учебу и спорт. Фотографии, что когда-то украшали школьную доску почета, а потом перекочевали сюда. Вырезки из газет с детских конкурсов красоты. На них Роззи было не узнать. Она походила на ожившую куклу или уменьшенную версию взрослой женщины с пухлыми щечками и без признаков полового созревания. Смотреть на эти фотки с конкурсов было почти отвратительно. Зачем кто-то красит, пудрит и румянит детей? Клеит им ресницы? Делает из них пародию на взрослых? Но мать и дочь Флетчеры гордились своей стеной славы, и я на эти темы с ними не заговаривал.

Роззи почти всегда сидела на диетах, потому что считала свои лодыжки слишком толстыми. Она говорила, что боится плохой наследственности. Мол, у всех женщин в их роду ноги как столбы. А с такими ногами «хоть застрелись».

Как-то, когда Роззи было одиннадцать, они с матерью записали с десяток VC-шек и отправили в модельные агентства и на разные киностудии. Там Роззи танцевала, пела, разыгрывала монологи из «Унесенных ветром», и не знаю, чего еще. Мать была убеждена, что Роззи пригласят в Нью-Йорк или Голливуд. Но никто так и не ответил. Тогда она как-то в сердцах высказала дочери, что, должно быть, это все из-за ее толстых лодыжек. Так Роззи, по крайней мере, рассказывала.

– Ты тут заранее диагнозы не раздавай, у кого есть талант, у кого нет, не тебе решать, – ответил я. – Пусть мистер Потчепе решает. Хорошо?

Она неуверенно кивнула.

– А что там за приз мне полагался, а? – спросил я заговорщически.

Роззи улыбнулась по-детски развязной улыбкой красавицы Сибилл Шепард. Они были похожи еще и льняными волосами. Может, все белокурые девочки, которые прошли конкурсы красоты, улыбаются так. Беззащитно широко, чтобы непременно все зубы было видно. Словно чрезмерно обнажаясь, сами не понимая, что делают.

– Иди-ка сюда, звереныш, – прошипела она, все еще давя улыбку.

И я сорвался с места, напрыгнул на нее, прижал к подоконнику и стал лизать ей щеки и лицо, точно пес. А она опять хохотала.

Мистер Потчепе взял нас сразу. Так и расстилался, как мы вовремя и как он рад.

Роззи сияла от счастья. Я ее раньше такой не видел. Светилась вся. Только о «драме» и говорила.

Мы тут же влились в «Волшебника страны Оз» и готовились к новой, серьезной постановке «Ромео и Джульетты». Все гадали, кто сыграет Ромео. Но большинство склонялось к тому, что Потчепе отдаст роль мне. Такая уж у меня каноническая внешность, подходит для белокурого «принца».

В том, что Джульетту сыграет Линн Палмер, никто не сомневался. Надо ли говорить, какой сыр-бор поднялся, когда Потчепе отдал роль Розамунд. Тед, брат Линн, психанул. Навыкрикивал ругательств. Покинул репетицию, чуть ли не дверью хлопнув.

Я тоже немного расстроился, потому что думал: пусть даже так, на сцене, а поиграю с Линн Палмер в любовь.

Меня эта мысль приятно грела. Была маленьким грешком, который я себе позволял.

О том, что произошло дальше с Роззи, мне говорить не то что больно – невыносимо даже. Страшно. Ведь до того никто около меня не умирал и жизнь казалась бесконечным праздником. Чем-то, что никогда не кончится. Просто не может кончиться. А то, что говорят про смерть другие, это все страшилки для детей.

В Лиландтоне вообще мало чего происходило, и смерть Розамунд потрясла каждого. Когда я был маленьким, скоропостижно скончалась Джой Палмер, мать Линн и Теда с Томом. Но про нее всем было известно, что она страдала депрессиями, и это был только вопрос времени, когда она, ну… Когда она решится уйти. Слухи у нас по городку расползаются быстрее, чем сходит оползень с гор. Кто-то рассказывал, что видел, как она бегала голышом по вересковому полю и мистер Чейз Палмер насилу тащил ее домой, а она вырывалась и шумела. Потом ее долго не видели. А потом она будто бы совсем выздоровела. В городке всем улыбалась. А когда уже никто не ждал, Лиландтон облетела новость, что миссис Палмер собственноручно ушла из жизни.

Но все это было мало касающимися меня новостями. Родители, само собой, не взяли меня на городские похороны. Я был мал. Потому смерть Роззи отрезвила меня. Все я стал делить на до и после. Ее вид в гробу. Ее застывшее лицо, совсем на себя не похожее, размалеванное работниками похоронной службы. Доведенное до неузнаваемости, оно походило на те ужасающе-мертвые фотографии со «стены славы» миссис Флетчер, с тех вырезок из газет, где ребенок был превращен в неживую куклу взрослого.

Какой же худой и маленькой она казалась в том дурацком ящике с атласными вкладышами и крышкой цвета слоновой кости. В сущности, ребенок.

Я наклонился и поцеловал Розамунд. Этим поцелуем я и сам прощался с детством. С нашими с ней наивными мечтами. Прощался с собой прежним.

Долго еще я ходил как призрак. Призрак самого себя. Репетиции после похорон Розамунд я не посещал. Две недели был как во сне. Делал что-то. Не помню, что и как.

Мне было трудно осознать, что Роззи нет. Что ее зарыли в землю. Что она испарилась. Исчезла, понимаете?

Иногда мне попадался на глаза ее шкафчик в школьной раздевалке. На нем все еще значилось ее имя, и мне казалось, что раз имя есть, то и она тоже есть. Иногда я узнавал о чем-то новом и думал, как обсужу это с ней, а потом навалилось осознание того, что не обсужу.

Я стал часто ходить на кладбище. Сидел там у могильного камня, будто извиняясь. Я не знал, за что именно, но остро чувствовал себя виноватым.

Мне хотелось получить у нее прощение, наверное, за то, что любил ее не так, как она того заслуживала. Я боялся, что теперь, когда она там (где бы то ни было – там), она может прочитать мои потаенные мысли. И тогда, узнав, о чем я мечтал, когда мог любить ее одну, такую светлую и милую, она поймет, что я из себя представляю. Не знаю, сколько бы еще длилось мое паломничество, если бы не то, что произошло в начале весны.

Я снова, как и все дни до этого, пошел под дуб с развесистыми ветвями на городском кладбище. Место последнего пристанища Роззи. Взял с собой сэндвич, который заботливо сделала для меня мама. Она каждый раз давала мне сэндвич, когда я собирался уйти. Я брал, но там, у могилы, крошил его воронью. Это стало своеобразным ритуалом, и, когда я только заходил на кладбище, вороны слетались ко мне, как заговоренные. Бесшумно, словно я обладал над ними властью.

Уже смеркалось, и под деревом еще издали я заметил фигуру. Кто-то тоже пришел к Розамунд. Поворачивать назад было поздно. Человек заметил меня и смотрел пристально. Я не понимал, кто это, но четко ощущал на себе взгляд.

Подойдя ближе, я обомлел. На корнях дерева сидела Линн Палмер. Походила она на Красную Шапочку, что потерялась в лесу.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

От удивления голос мой прозвучал не очень приветливо. Хотя я ничего такого не хотел. Не хотел ее обидеть.

Она подняла на меня глаза и не ответила. Продолжила сидеть на корнях, глядя прямо перед собой в сторону могильного камня с надписью:

Розамунд Тереза Флетчер

1974–1991 гг.

Любимая дочь Лиландтона

Необыкновенная девушка, излучающая свет

Казалось, Линн перечитывала эту надпись снова и снова, потому что смотрела на нее, не отводя глаз.

– Прости, если вышло грубо, – сказал я извиняющимся тоном. – Я удивился, тебя тут увидев.

Линн по-прежнему не смотрела на меня. Я вспомнил тот случай в библиотеке. Тогда она улыбнулась мне только на седьмом моем появлении с очередной стопкой книг в руках. Посчитав минус два, мне оставалось еще пять фраз, после которых я мог бы рассчитывать на ответ.

– Я часто сюда хожу, – «раз», я загнул палец на руке.

В ответ молчание.

Город на горизонте стал мглистым. Он прятался за деревьями, и только крыши некоторых домов торчали одинаковыми коричневатыми треугольниками из слившихся в одну темную массу верхушек.

– Не знаю, чего я добиваюсь. – Я почесал голову.

Тишина.

Линн то ли собиралась с мыслями, то ли и вовсе не хотела отвечать. Ее молчание давило на меня сильнее сгущающегося неба. Темные облака, похожие на клубы дорожной пыли, носились над головой. Одинокий фонарь болтался над узкой дорожкой, что вела к тому месту, где оба мы застыли, как две фигуры на шахматной доске.

– Наверное, прощения, – продолжил я. – Да, я хочу прощения. Но не знаю, в чем именно виноват. Будто во всем сразу, но в то же время ни в чем конкретном. – «Три».

Ничего.

Я бродил вокруг. Пинал ногой землю, но та, влажная, после недавнего схода снега превратилась в черное месиво, и не выходило ничего, кроме брызг. Уйти я не мог, но и оставаться было невыносимо.

– Не знаю, как вернуться к нормальной жизни. – Я говорил сам себе или незримому священнику, что должен был отпустить мне грехи. – Я скучаю по ней. Очень скучаю.

Это было «четыре». Четвертая фраза.

Быстрый взгляд на меня темных, в расширенных зрачках глаз, и снова тишина.

– Как будто бы с ней умерла часть меня.

«Пять».

Я зажал пятый палец, и тут же разжал ладонь.

– Может, хватит себя жалеть, Дэймон Уайт? – Линн заговорила.

– Не понял? – ответил я.

– Хватит жалеть себя, Дэймон. Я потеряла мать, когда мне было пять. Я знаю, что такое потери. Можно слить жизнь в самобичевание, как мой отец. Всех кругом забыть и только купаться в своем горе. Но никому от этого не будет легче.

Она говорила резко и настойчиво. Это было совсем не то, что хотелось услышать.

Я разозлился и заорал:

– Зачем ты сюда пришла? Слушать нравоучение – то, чего мне меньше всего сейчас хочется!

– Я пришла за тобой, – ответила она спокойно.

Дерево, на корнях которого Линн сидела, казалось крыльями мотылька с прожилками ветвей. Сквозь них пробивалось серо-синее небо. Уже почти уснувшее на ночь. Но только почти. В нем еще угадывались цвета. Цвета из очень грустной палитры навсегда уходящего дня.

– За мной? – У меня ком встал в горле. – В каком смысле?

Она встала и подошла ближе:

– Роззи больше нет. Но все остальные тут, Дэймон. Мы все зависим от тебя. Ты нужен нам. И нужен себе. Тебе надо выходить из этого круга вины, в который ты себя загоняешь. Меня отправили за тобой ребята и мистер Потчепе. Они сказали: «Линн, он не послушает никого из нас, пошлет на хрен. А ты – девочка, тебя он послать не посмеет. Весь город говорит о том, что Дэймон Уайт совсем одурел от горя и ходит на могилу Розамунд Флетчер как к себе домой. Надо его выручать». Понимаешь теперь?

Она смотрела на меня так сочувственно и в то же время строго, что я размяк. Просто разрыдался, как мальчишка:

– Я не могу, не могу, Линн. Я, я… – Я не мог подобрать слов. – Словно я предаю Роззи все время. Предавал и продолжаю предавать. Я не знаю, как себя простить.

Я смотрел на ее лицо. Не мог перестать смотреть, от чего ненавидел себя еще больше. Зачем она здесь?

– Почему ты предавал ее, Дэймон? – спросила Линн.

Как она не понимала?

– Потому. – Ее бледное лицо, такое острое и красивое, разъедало мозг, словно соляная кислота. – Из-за тебя, Линн, черт. Почему именно тебе надо было приходить сюда?

– Из-за меня? – Она удивленно моргала и щурилась. Разглядывала меня так, будто видела впервые.

Криворукие дубы вокруг нас тянули ветви к небу. Просили прощения.

– Ты – как чернильное пятно, что капнуло мне на тетрадь, и все растекаешься и растекаешься. Не знаю, что со мной не так? Почему я такой козел?

– О чем это ты? – Линн, кажется, была испугана моими откровениями.

– О том, что иногда я хотел, чтобы ее не было. Чтобы Розамунд не было. Или чтобы она исчезла, на время. – Я бегал глазами по лицу Линн, искал ответ, в ужасе ли она от меня. – Решать я ничего не хотел. Рвать с ней не хотел. Розамунд идеально мне подходила. Хотел, чтобы это само как-то случилось.

Я упал на колени и закрыл лицо руками.

Линн села рядом. Стала обнимать меня и гладить по голове.

– Ты ни в чем не виноват, Дэймон, – приговаривала она. – Зачем ты хотел, чтобы ее не было? – спрашивала Линн, пытаясь заглянуть мне в глаза, все еще сидя передо мной в самой грязи.

Небо потеряло остатки цветов. В нем не осталось ни синевы, ни даже серебристого отблеска мышиного брюшка. Одна чернота.

– Иногда я подолгу перед сном представлял. Тебя представлял, – выдавил я.

Она раздвинула мои руки, которыми я закрывал лицо. И стала вглядываться в глаза.

Линн тяжело дышала, будто ей не хватало воздуха. Зачем я втягивал ее в это? Чтобы теперь и она винила себя? Я последняя, самая последняя сволочь.

– И что ты представлял, Дэймон? – Линн была очень близко.

И я увидел в ней что-то, чего не видел раньше. Непреодолимая глубина. Что-то в ее взгляде было от темноты детского шкафа. Той черноты, что глядит на тебя ночью перед сном. И кажется, что оттуда с минуты на минуту вырвутся чудовища. Она манит, как бездна. А потом падаешь в нее, как в сон. Засыпаешь чуть ли не обоссавшийся от страха, но все-таки счастливый, что удалось убежать от притаившихся монстров.

– И что ты представлял, Дэймон? – спросила она уже настойчивей.

– То, как раздеваю тебя, – ответил я тихо.

Мне было стыдно. Меня била мелкая дрожь. Фонарь над головой качался от ветра и кидал желтые лучи то на ее лицо, то на площадку вокруг нас.

Линн с глубоким вздохом отчаяния легла на землю. Просто откинулась назад, в самую грязь, не заботясь о волосах и одежде. Она походила на нимфу, которую поймал в лесной чаще тот, кто хотел ее ласки.

– Я знаю, что сделать, чтобы спасти тебя, – сказала она, как героиня Sin city, с трагично-пафосной интонацией.

И мне стало немного смешно. Но Линн все еще лежала на земле и не думала веселиться. Она расстегнула блузку, и фонарь полоснул ее лучом света. Я заметил, как бледна ее кожа, и все происходящее показалось болезненно-страшным сном.

Я долго смотрел нее и видел, как она мерзнет. Конечно, мерзнет. Мне хотелось согреть ее, и я лег сверху, прижавшись лицом к ее шее. Я чувствовал запах земли и ее горячее дыхание у самого моего лица.

– Сделай это, – сказала она. – Мы и так уже испачкались хуже некуда.

Для многих все у нас началось с момента, когда я поцеловал ее на репетиции «Ромео и Джульетты». Всего через несколько месяцев после смерти Роззи. Но на самом деле все началось раньше. Тогда, когда я осквернил память девушки, которую оплакивал. Прямо у ее могилы, лежа в грязи с другой.

С того дня я больше не мог ходить на могилу Розамунд.

Чумазые, мы добрели до ближайшей заправки, держась за руки, как бандиты, повязанные преступлением. Приветливый хозяин разрешил нам сходить в душ для дальнобойщиков. Кладбище находилось на краю города, и, чтобы добраться до дома, нам стоило привести себя в подобающий вид.

Линн вымылась первая. Я пошел после нее, а когда вернулся, она сидела за столиком у окна и пила чай. Я сел напротив. Не знал, как она теперь ко мне относится. После того, что было.

Линн посмотрела на меня так, будто видела впервые, а потом сказала:

– Есть хочется. У тебя есть что перекусить?

Я сначала отрицательно покачал головой, а потом вспомнил про мамин сэндвич и добавил:

– Разве что сэндвич. Он полдня у меня в сумке проболтался. Мама делает каждый раз, когда я хожу к Роззи. Я его беру, но не ем. Не могу там есть. Крошу кладбищенским воронам. А сегодня не отдал. Будешь?

– Да, – ответила она.

Я немного удивился тому, что ее не смутила предыстория сэндвича, но достал тот из сумки и протянул.

Линн развернула фольгу и аккуратно приподняла пальчиком верхний кусок хлеба, посмотрела, что там внутри:

– А, буженина и сыр с салатным листом. Такое я люблю.

Она с аппетитом наворачивала бутерброд. Я смотрел и понимал, что эта девочка забрала у меня все: сэндвич, Розамунд, мое с ней прошлое, кладбище, ворон. И меня самого.

Мы сами не понимали, что за ритуал совершили в тот день под желтым фонарем в грязи.

Какая же я сволочь!