Это всегда начинается одинаково: я вижу перед глазами воду. Однажды, в июле 2012-го года, мы с мамой были в бассейне. Я потерял сознание и вдруг увидел бассейн сверху и себя со стороны, при этом в ушах абсолютно тихо. Так бывает, если надеть наушники и выключить звук. Люди на экране смеются или даже кричат, но ты их не слышишь. Тренер вытащил меня и откачал. Потом мне налили чай, мой любимый, с молоком и ложечкой меда, из термоса. Эти сны появились, когда я приехал в Забвение. В них я погружаюсь под воду, в ушах тишина. И я вижу себя со стороны. Только я – это не я, а незнакомая женщина.
Она похожа на Ангела со светлым ликом, не хватает только нимба, которые есть у Святых на иконах в церкви Знамения Иконы Божьей Матери. Мы с мамой ходили туда по воскресеньям до пандемии, а потом перестали, потому что мама боялась заражения. Но мы все равно заразились, и тест показал две полоски. Эта женщина лавандового – такого же цвета, как эфир – пространство между планетами в Космосе. Она живет в абсолютной тишине, как под водой. Женщина с лицом Ангела читает по губам. Люди любят ее, особенно, когда они были сильно выше, и склонялись, чтобы взять ее на руки. Среди всех этих людей есть самый важный – женщина, похожая на нее. Она обнимает ее, занимается с ней. И Алиса говорит. Не совсем так, как остальные. Но она говорит. Говорит на нескольких языках. И очень любит танцевать.
Люди вокруг Женщины с лицом Ангела сужаются до губ, тонких, пухлых, бледных или румяных, губ, которые складываются в узоры и только после этого, как после заклинания, обретают смысл. Однажды среди всех этих губ появляются самые главные. Четко очерченные, со щеточкой усов, губы, которые дарят блаженство и обретают смысл и без всяких узоров. Губы ее любимого.
Вот она в свадебном платье, кипящем вокруг ее тонкого стана. Подле женщины с лицом Ангела другая, чуть старше, в платье с пышными рукавами и высокой прической. Обе лавандового цвета, как эфир, пространство между планетами в космосе. Похожие между собой, как две сестры.
Старшая передает Женщине с лицом Ангела в свадебном платье драгоценную тиару, сияющую так, что больно глазам.
– Носи ее на счастье, милая. Это не только камни, – говорит взрослая дама.
Ее голос похож на шум бурной реки, мелодичный, ласкающий слух, но надо быть осторожным. Женщина с лицом Ангела не слышит этого голоса. Она воспринимает мир по-другому. Она смотрит на губы, и голос звучит в ее сердце. Она слышит сердцем.
– Обладательница тиары сможет вернуть любимого, но это не все.
– Что же может быть важнее, тетушка?
– Владелица тиары всегда будет знать, зачем она живет. Тиара помогает отделить зерна от плевел. Понять, где главное, а где пустое. Человек, владеющий ею, никогда не предаст. Потому что будет видеть истину.
– Предатель суть предатель. Разве его можно изменить?
– Предатель – это сбившийся с пути. Человек слаб. Даже самый лучший из нас. Чтобы обрести силу, нужен смысл. Тиара даст тебе его.
На небе, за облаком со светящимся ободком по краю, словно смысл, скрывалось солнце. Проплыл Ангел.
Я посмотрел на небо. Туча, из-за которой тут все сошли с ума, пролилась дождем, и стало ясно. Мама сказала, она похожа на рыбу и никак не улетает. Олеся сказала, это космический корабль, предвестник конца света. Аномальные облака иногда появляются, и я думаю, из-за них не стоит впадать в панику. В апреле 1561-го жители Нюрнберга увидели на небе шары кроваво-красного и голубого цвета. А потом все они упали на землю и, подобно огню, вызвали на земле клубы дыма. Двадцать первого мая 1646 года жители графства Норфолк увидели в небе громадный меч. Радужное облако пилеус, которое наблюдали жители Китая в 2022-м. Мама любит смотреть на облака. Облака переменчивы. Мама говорит: «Вот дракон со злым глазом». А через минуту такая: «А теперь это уже не дракон, а медвежонок, который поднял вверх пухлую лапу, видишь?» Как это увидеть? Я не вижу ни дракона, ни медвежонка, ни тем более меча, а только продукт конденсации водяного пара, который можно различить невооруженным глазом – так написано в интернете. Вот и все. И никаких Ангелов.
Я подошел к окну и услышал гулкий звук самолета. Это был маленький самолет, из тех, что летают не так высоко, и летчик видит землю, расчерченную квадратами, крошечные озера, реки между ними. Мне пришла идея новой картины, и я бросился к альбому, в котором зарисовываю сны, как велел мне психолог, чтобы сделать эскиз. Меня затошнило. Я побежал в туалет, и меня вырвало. Я вернулся, посидел немного над чистым листом, вспоминая времена, когда мог проявить себя во всей своей творческой красе, и потянулся к своему телефону. Вошел в интернет и стал смотреть новый видос любимого блогера, как нормотипичный парень. Такой, каким мечтала меня видеть моя мать.
Пластмассовый телефон с круглым диском, стоящий на столе, зазвонил. Я зажал уши руками и содрогнулся всем телом. Не потому, что этот звук был мне непереносим. Есть много непереносимых звуков – звук механических игрушек, которые поют. Звук разбивающейся посуды. Звонок телефона в стиле ретро не из их числа. Этот телефон не должен был звонить. Это простая связь между двумя аппаратами. Второй аппарат стоит в комнате моего отца, который умер второго апреля, и его закопали лопатами. Мертвые не могут разговаривать по телефону. Раздался еще один телефонный звонок. Я снял трубку.
– При-ивет, – сказали на том конце.
Я знаю эту манеру чуть растягивать слова. Так может говорить только один человек на земле.
– Помнишь меня? Это Арина. Девушка, которую ты убил.
Саша проснулся поперек кровати своей комнаты в Забвении, одетый, лежа в странной позе, подогнув под себя правую руку. Перед глазами плескались всполохи света, как будто он все еще был под водой. Был день, и Саша сообразил, что, когда оставил продукты у Аи, вернулся в свою комнату. Прилег и уснул, как убитый.
– Ая, – мысленно позвал он, но не услышал ответа.
То ли Ая бодрствовала и не слышала, то ли не желала отзываться.
Он сел на постели, массируя правую руку, которую смертельно отлежал, и увидел Ангелину, сидящую в кресле в углу. Саша понял, что она смотрела на него спящего, беспомощного, и ему стало неприятно.
– Ты была права. В этом поселке снятся странные сны, – пробормотал он. – Ты говорила, что видела во сне дирижабль?
Это называется архетипические сновидения. С ума каждый сходит по отдельности, а одни и те же сны снятся многим. Причиной тому – коллективное бессознательное. Память об общечеловеческом опыте, культурном наследии. Символы, понятные всем, – архетипы. Плюс нейронные связи, которые у всех людей устроены одинаково. Выпадение зубов, накрывающее цунами, падение с высоты – вот только среди сценариев архетипических сновидений Саша никак не мог припомнить дирижабля. Или прав Арсений, и игла Человека в гогглах собрала в одно время и в одном месте людей определенного цвета и одной крови, которые, как дельфины, слышат друг друга на расстоянии? И им снятся одни и те же сны?
– Каким был твой дирижабль? – спросил Саша.
Ангелина не сводила с него мечтательного взгляда.
– Когда ты спишь, ты похож на маленького мальчика. Знаешь, до приезда в этот чертов поселок никогда бы не подумала, что мне будут доставлять удовольствие такие бессмысленные вещи. Смотреть на спящего мужика. Это даже не камин и не аквариум. – Ее глаза лихорадочно блестели. – Еще немножко, и я буду думать, что главное счастье в жизни – это гладить чьи-то рубашки и варить борщи.
– Думаю, варить борщ в Забвении – тренд, и ты просто мимикрируешь под окружающую среду, как хамелеон. Я выяснил, кто владелец кольца. – Он стремился поскорее свернуть с этой опасной дорожки.
Ангелина заглотила наживку.
– И кто же?
– Девушка, страдающая нарколепсией. Она моя бывшая пациентка, так вышло. Кольцо у нее.
Она встала и прошлась по комнате.
– Но как ты узнал?
– Случайно.
– Кто она? Как ее зовут? Молодая?
– Какая разница.
– Ты должен назвать ее имя.
– В поселке больше тысячи жителей. Что тебе даст ее имя?
Ангелина сделала несколько шагов к кровати и посмотрела на Сашу сверху вниз. В ее голосе зазвенел металл:
– Ее имя.
– Уже хочется варить борщи и гладить рубашки, но пока не против оторвать яйца. Что это за этап диалектики души и личностного роста? – Ему нравилось дразнить Ангелину. – Такого уговора не было. Я сохраню эту тайну в рамках программы защиты свидетелей, то есть пациентов. От тебя всего можно ожидать.
Ангелина сладко улыбнулась.
– Программа защиты пациентов или что-то еще?
Саша молчал. Она отвернулась и подошла к окну, скрывая растерянность, как показалось Саше.
– Арсений пропал. Его нет с самого утра. Наташа внизу, валяется в обмороке. Окажи ей психологическую помощь, надеюсь, хотя бы на это ты имеешь моральное право?
– А сейчас который час?
– Четвертый, – отозвалась Ангелина, высматривая что-то за окном. – Доброе утро.
Саша причесал пятерней свою модную стрижку, встал с кровати и вышел из комнаты.
Оставшись одна, Ангелина огляделась по сторонам. Айфон она не обнаружила. По всей видимости, Саша взял его с собой. Как вор-рецидивист, Ангелина обшарила карманы его куртки, висящей на стуле. Она наткнулась на что-то сухое, похожее на крупу. Собрала в пригоршню и раскрыла ладонь. Это были семена.
Наташа металась по пространству первого этажа, между камином, кухней и звериными шкурами. В куртке поверх халата и галошах – видимо, она уже прочесала окрестности. Чернушка стояла возле миски в углу кухни и грызла кусок мяса. Ее кровожадное чавканье делало атмосферу в доме особенно зловещей.
– С ним точно что-то случилось, – бормотала Наташа. – У Арсения свой ритуал. Он всегда гуляет пару часов в первой половине дня. Потом сидит в домике на дереве, в интернете. Потом обед, потом…
Наташа обессиленно опустилась в кресло и положила на лоб мокрое полотенце.
– Молодой парень. Пошел прогуляться. Познакомился с кем-то. Зачем из всего делать трагедию, – фыркнула Ангелина, которая спускалась по лестнице.
Она уселась в кресло возле камина и, к Сашиному изумлению, достала вязание. Она щелкала спицами и, то ли из-за своих клубков, то ли из-за чего-то еще, сделалась похожа на бабушку. Определенно, с того дня, как они приехали в Забвение, Ангелина изменилась, это Саша теперь точно видел.
– С ним что-то произошло, – повторяла Наташа, как мантру.
– Но почему?
– Он забыл свой мобильный.
Саша нахмурился.
– Сегодня еще случилось что-нибудь необычное?
Наташа убрала со лба мокрое полотенце и внимательно посмотрела на него.
– Случилось. На работу не вышла Олеся.
– Суду все ясно! – объявила Ангелина. – Арсений загулял с этой Олесей, вот и все. Где она живет?
– Не знаю. – Наташа заплакала.
Саша осмотрел комнату Арсения. Все вещи лежали на своих привычных местах. Постель не прибрана, похоже, что он убежал впопыхах. Трубка телефонного аппарата с круглым диском была снята с рычага.
– А где комната этой самой Олеси? Или, я не знаю, полка, где она хранит свои вещи?
В кладовке возле кухни царил полумрак – лампочка перегорела. Под потолком промелькнуло какое-то движение, послышался писк, и из кладовки вылетела летучая мышь. Ангелина оглушительно завизжала. Чернушка залаяла так, что заложило уши. Мышь заметалась, взвилась под высокий потолок, на котором висела люстра в форме оленьих рогов, и скрылась на втором этаже.
– Ночью нам не дадут скучать, – заметил Саша, проследив ее траекторию.
– Вы и так не скучаете, – едко заметила Наташа. – Ваши стоны разносятся на весь дом, хотя по моему бедному брату еще и сорок дней не справили. Я не подслушивала, у этого дома такая акустика.
Саша подсветил фонариком и полез в картонную коробку, стоящую на одной из полок. Он порылся в ней и вскоре извлек на свет божий что-то, похожее на седло. Это был корсет в стиле стимпанк. В коробке было еще белое платье и парик с длинными светлыми волосами.
– Так-так, крысы, летучие мыши и призраки? – хмыкнул он. – Полный кринж.
– Они издевались над ним. Морально, давили на психику. Объявили бойкот. Избили. Арсений ушел из Колледжа. Выжили. Чего еще им надо?
Наташа бросила на пол корсет и стала топтать его ногами. Она плакала навзрыд. Саша принес из кухни стакан воды и протянул Наташе.
– То есть, типа, Олеся изображала призрак его бывшей девушки, которая пришла, чтобы отомстить за свою смерть? А что? Неплохой такой квест на майские. Наверняка еще и на телефон снимали и в интернет выкладывали. Милые детки.
Саша поднял с пола корсет и отложил подальше.
– Олеся тут не одна, это точно. Работает целая банда шутников. Интересно, где они окопались? А еще говорят, что современным подросткам ничего не надо. Приехала в этот поселок, вкалывала, как проклятая. Это про любовь, определенно. Или подкупили. Впрочем, судя по айфону, все-таки любовь.
– Да ладно! Вкалывала, тоже мне медсестра, – фыркнула Ангелина. – Убирала спустя рукава, в моей комнате столько пыли – у собаки скоро аллергия начнется. Паутина, летучие мыши вон гнезда вьют. Готовила сам видишь как. А что? Поехала на природу поприкалываться, кайфануть. Раньше в поход ходили, а теперь они так развлекаются. Прикидываются привидениями и доводят до самоубийства особенных детей.
Наташа стала медленно оседать на пол. Саша подхватил ее и усадил в кресло.
– С Арсением все будет в порядке, – сказал он. – Сейчас главное его найти.
– Я могла бы прокатиться по городу, – предложила Ангелина. – В том смысле, что поискать его.
– Отличная идея. Поезжай на площадь, посмотри на реке, – велел он Ангелине. – Поселок не такой большой, человек не иголка в стоге сена.
– А все вы с вашим чертовым заданием, – плакала Наташа, когда Ангелина уехала. – Ему нельзя рисовать, понимаете? Он становится беспокойным, перестает спать. А тут еще и эти нелюди со своими розыгрышами. Как все это на нем скажется? Вы как психолог должны понимать, как это опасно в его положении. О чем вы вообще думаете?
– Я думаю, что надо выпить чаю.
– Что?
Саша заварил чай. Черная струя лилась, танцевала над чашкой.
– В моей квартире была одна совершенно бестолковая комната, я решил снести стену и сделать из квартиры стильную студию. Я все продумал: сроки ремонта, дизайн и даже цвет подушек на кровати, но архитектор сказал, что маленькую комнатку в моей квартире убрать нельзя, потому что ее стена несущая. Вы никогда не думали, Наташа, что Арсению нельзя запрещать писать картины, потому что эта стена в здании его личности несущая?
– Вы видели эти картины? – вскричала Наташа. – Перевернутые комнаты, лестницы, двери вверх тормашками. Перевернутых дверей не бывает! Это бред.
– Вспомните кубистов, Малевича.
– Малевич отрезал себе ухо.
– Это был Гоген.
– Какая разница? Иногда мне кажется, он пишет эти картины мне назло.
– Это его способ примириться с этим миром. И ведь картины хорошие. Вы хоть раз говорили об этом Арсению?
– Нет. Потому что писать картины для него – плохо! Я совершенно сознательно заместила эти безумные картины кнопками. Гаджеты вместо картин! – Наташа достала салфетку и высморкалась. – Я всю жизнь любила утро. Время, когда ярко светит солнце, и кажется, что все еще возможно, все впереди. Любила долго поспать, поваляться в постели и пойти пить кофе. С того дня, как Арсений появился в моем доме, с десятого апреля 2006-го года, я ни разу не проводила свое утро так, как хотелось бы мне. И знаете почему? Потому что Арсений жаворонок. Он встает в шесть утра. И кофе разлюбила, потому что в нем больше нет смысла. Нет утра – нет кофе. Я перекроила свои привычки ради него. Жизнь положила на то, чтобы этот ребенок стал нормальным.
– Вы наказываете Арсения за это? – спросил Саша.
– С десятого апреля 2006-го! К черту мое утро! Я гробилась всю мою жизнь, чтобы его социализировать, и что же…
– Наташа, послушайте моего совета, – перебил ее Саша, повышая голос. – Я знаю этот сорт людей. Вы должны принимать Арсения вместе с его творчеством, если хотите, чтобы он принимал вас.
Психолог не должен проецировать собственный опыт, даже если он абсолютно верный, на клиента. Клиенту необходимо самому понять, как правильно для него. Иначе все это уже не про психологическую помощь. Но у Саши были свои демоны.
Наташа сделала глоток из своей чашки.
– Главное, откуда такая жестокость? Ведь я знаю этих детей. Лида – его подруга. Он сводил ей треки, делал какие-то записи на диск, не знаю – Арсений рассказывал, но для меня это все такой птичий язык. Я поила чаем эту его Лиду на своей кухне. А Ваня? Он очень поддерживал Арсения в колледже. Арсений очень обаятельный, привлекает людей, пока они не понимают, что с ним что-то не так. Вот, он прицепился к какой-то девчонке с их курса, которая проводила парня в армию, и загуляла с другим. Это не по правилам, так быть не должно! Люди с аутизмом склонны к типичным сценариям. Ваня поддерживал его, объяснял, что в мире все не так просто. Ваня очень любил Арсения, на день рождения подарил ему флешку с любимой музыкой. Арсений до сих пор ее слушает. Что случилось? Они объелись белены? Я не могу поверить, что они принимали участие в этой травле… Это все Степан. Бывший парень Арины, которого она бросила из-за Арсения. Лидер в коллективе, он всех настраивал против Арсения. Вроде как, если ты за Арсения, ты против всех. И ты за смерть Арины. Все ему подчинялись. Степан придумывал всякие дьявольские комбинации. Нашел в сетях бывшего одноклассника Арсения, разузнал его слабости. И стал изводить. Притащил в аудиторию механическую игрушку, которых Арсений не переносит. Степан закрыл аудиторию на ключ и завел этого Деда Мороза. У Арсения случилась истерика. И все они, эти семнадцатилетние дети, его друзья, Ваня, Лида, стояли и смотрели на это. Мне сказали потом, что ключ был в двери. Надо было просто сделать несколько шагов и повернуть этот чертов ключ в замочной скважине. И ни один из них, слышите, ни один! Не сделал этого. Ни Ваня, ни Лида… А знаете, что самое забавное? О том, что Арина хотела совершить самоубийство, знала ее лучшая подруга и еще кто-то на вечеринке. Арсений был не единственный, кто не позвонил в скорую. Это выяснилось во время следствия. И все эти дети были в курсе! Стояли там и смотрели, как человек корчится в истерике. И ни один из них не сделал эти несколько шагов и не повернул ключ.
– Вы слышали что-то об эксперименте Милгрэма? – спросил Саша. – Его провели в 1963 году. Решили выяснить, сколько страданий готовы причинить обыкновенные люди другим, совершенно невинным, если такой приказ поступил от вышестоящего. Участники эксперимента думали, что это исследование влияния боли на память. В эксперименте участвовали экспериментатор, испытуемый и актер, который играл роль другого испытуемого. Один из участников – «ученик» – должен был зачитывать пары слов из списка, пока не запомнит, а другой – «учитель» – проверял его память. За каждую ошибку «учитель» наказывал «ученика» все более сильным ударом тока. Роли «ученика» и «учителя» распределялись по жребию, все подстраивалось таким образом, чтобы реальному испытуемому всегда доставалась роль «учителя». «Ученика», актера, демонстративно привязывали к креслу с электродами. «Учитель» уходил в другую комнату и садился за стол перед прибором, который выглядел как ящик. На его панели были размещены переключатели от пятнадцати до четырехсот пятидесяти вольт. «Учитель» знал, что при каждом нажатии сквозь тело ученика проходит электрический ток. Переключатели были подписаны – «сильный удар», «труднопереносимый удар». И «XXХ» на последних двух переключателях. «Ученику» зачитывали список пар слов, которые он должен был запомнить. Ответ «ученика» отображался на световом табло перед учителем. В случае неверного ответа «учитель» включал переключатель на приборе, и «ученик» получал удар током, после чего ему сообщали верный ответ. С каждой новой ошибкой «учитель» должен был увеличивать заряд тока. Актер, который играл «ученика», только делал вид, что получает удары, но «учитель», разумеется, этого не знал. Если испытуемый, «учитель», колебался, экспериментатор, человек в белом халате, требовал продолжать эксперимент: «У вас нет другого выбора, вы должны продолжать». Если «учитель» отказывался четыре раза подряд, эксперимент заканчивался. Когда уровень заряда доходил до трехсот вольт, «ученик» начинал отчетливо стучать в стену или вскрикивать. После этого «ученик» переставал отвечать на вопросы учителя. Экспериментатор требовал трактовать отсутствие ответов как неверный ответ и продолжать наносить удары. Двадцать шесть испытуемых из сорока продолжали увеличивать напряжение и дошли до конца шкалы – четырехсот пятидесяти вольт.
– Эти люди были садистами?
– Это были самые обычные люди, – сказал Саша. – И повторные эксперименты это доказывали. Милгрэм был уверен, что дело в неспособности к противостоянию авторитету, в данном случае, человеку в белом халате. Одним из участников эксперимента был улыбающийся и уверенный в себе бизнесмен. За двадцать минут эксперимента он был доведен до нервного срыва, бил себя кулаком по лбу и просил: «Давайте прекратим это!», но продолжал нажимать на рычаг и подчиняться человеку в белом халате. Повинуясь авторитету, самый обычный, если хотите, нормотипичный, человек может зайти весьма далеко. Это не жестокость, Наташа, это базовые настройки человека.
Я бежал по лесу, ветки хлестали меня по щеками. Я провел по щеке, на пальце осталась кровь. Я бежал и бежал, ноги двигались, и я просто не мог остановиться. Механическую игрушку приводят в движение при помощи маховиков или пружин посредством двигательной силы. Чтобы она начала петь, надо повернуть ключ. Если ключ повернули, изменить уже ничего нельзя. Надо ждать, когда закончится заряд. Я бежал по лесу и ждал, когда закончится заряд. В ушах звенел крик.
Деревья кончились, я споткнулся о камень и упал лицом во что-то мягкое. Перед глазами были пестрые пятна. Во рту у меня была земля. Крик стих, он оказался моим собственным.
Надо мной были цветы. Я лежал в клумбе. В моем айфоне есть приложение «Растения». Нужно открыть приложение, навести экран на цветок, который растет на клумбе, и сделать фото. Появится информация: название, где цветок растет и как за ним ухаживать. В январе я пришел к Лиде, мы пили чай. Лида навела экран на смятую фольгу от шоколадной конфеты. Приложение «Растения» определило смятую фольгу как грифолу курчавую, гриб семейства фомитопсисовых. Лида смеялась, это была шутка. Хотя она запросила информацию о фольге, а приложение на это не было рассчитано. В него надо было загружать фото цветов. Почему она смеялась?
– С тобой все в порядке? – сказал кто-то над головой.
Надо мной стояла девушка. Она опиралась о костыли, у нее была сломана нога. В ее руках была керосиновая лампа, потому что в Забвении проблемы со светом. На ней были джинсы и майка, волосы забраны в аккуратный хвост, одежда была чистая. Мне нравятся опрятные люди, а не какие-нибудь гопники, которые сидят на кортах.
Девушка завела меня в дом, там было прохладно после припекающего солнца и тихо. Она дала мне стакан воды. Послышался странный звук – это мои зубы стучали о край стакана.
Она спросила:
– Как тебя зовут?
Я сказал:
– Арсений.
– Я Ая.
Я сказал:
– В твоем имени нет ни одной согласной. В именах людей должны быть согласные.
– Ты весь в земле и крови, – сказала Ая. – От тебя пахнет душевной раной. Тебе надо смыть ее.
Я думал о том, что она сказала. Как смывают душевную рану? Это было так же сложно, как увидеть в облаках Ангела или понимать шутки.
– Пойдем.
Я стоял на месте. Она обернулась и посмотрела на меня через плечо. Так всегда делала мама, она была того же цвета, как моя мама. И прическа у Аи была, как у мамы, когда она была дома и никуда не спешила. Моя мать – токсичный человек, совершенно другого цвета, чем я, но от того, что Ая сделалась похожа на нее, в груди стало тепло. И я пошел за ней.
Ая завела меня в ванную, там было темно, на стиральной машинке стояли тазы, а в самой ванне уже была налита вода.
– Тебе станет легче. Такие, как мы, должны помогать друг другу, – сказала Ая и ушла.
Я смотрел на воду. Мама всегда набирала для меня ванну, когда меня вырвало или трясло. Был приступ. Вода меня успокаивает. Я перекинул ногу через бортик и погрузился в ванну с головой, не раздеваясь. Ая не сказала, что надо снимать одежду. Быть может, душевную рану смывают именно так?
Теплая вода окутывала меня, жар в груди распространился по всему телу. Я набрал воздуха и погрузился на дно. Я подождал немного, вдохнул и смог дышать. У людей нет жабр, люди не могут дышать под водой. Вода, попадающая в легкие, блокирует альвеолам доступ к кислороду, и размывает специальное вещество – суфрактант, что может привести к «спаданию» участков легких. Это я знаю, потому что подписан в соцсетях на группу «Занимательная наука». Человек может задержать воздух и не дышать под водой до минуты. Прошла минута, но я дышал, при этом не задерживал дыхание, а как обычно. Только воздух был густой и плотный, как сигаретный дым. В ушах стало тихо, и я увидел себя сверху. Только это был вроде и не я, а женщина с лицом Ангела.
Она лежала в ванне, которая была в помещении, похожем на больничную палату, с кафельными стенами. Она тоже была в одежде – белой ночной сорочке. Только женщину трясло, потому что вода в ее ванной была ледяная.
Возле ванне стоят люди в белых халатах.
– Почему эта женщина здесь, коллега?
– Нервные расстройства, видения, – отвечает доктор – элегантный, отстраненный – в круглых очках, с белой аккуратной бородкой. – На лечении настаивал ее муж и друзья.
Ветки хлещут по лицу, дыхание сбилось, колет в боку. Женщина бежит куда-то в рваной сорочке в темноте. Злобными блуждающими огоньками мелькают круглые блики фонарей, ее преследуют. Загоняют, как собаку. Заходят с двух сторон, сильные руки хватают ее и возвращают в лечебницу. За решетку. Надо быть, как все. Нельзя видеть Ангелов.
Я услышал голос, похожий на журчание бурной реки. В ушах была тишина, я услышал его сердцем:
– Никогда не отнимайте у человека всего, надо оставить хоть что-то. Нельзя загонять человека, как собаку. Если ты доводишь кого-то до потери человеческого облика, сам ты его уже потерял.
Потом я увидел другую картину.
Разрывающиеся снаряды, крики, немецкая речь – хорошо, что женщина с лицом Ангела не может их слышать. Черные глаза, в которых застыло отчаяние. Молящие о помощи. Молчаливая мольба – самая громкая. Кто услышит ее, как не тот, кто лишен слуха от рождения?
– Я знаю, принцесса Алиса, что эта женщина со своими детьми скрывается у вас, – говорит немецкий офицер.
Алиса показывает жестами, что ничего не слышит. Прямая, сильная, дерзкая. Обычный человек не слышит выстрела, который его убивает, а уж она тем более ничего не услышит.
Дым, тянущийся из трубки в тонких пальцах, сгущался, перед глазами возникла пелена, и появилась новая картина: в аудитории колледжа. На парте пел механический Дед Мороз, меня обступили ребята, Степан в своем кожаном плаще и высоких ботинках на толстой подошве, они смеялись. Девушка с длинными блестящими волосами, Лида, отвернулась. Я кричал.
– Пусть поплачет, не умрет. Арине он сделал хуже, – сказал Степан.
На моих штанах расползалось мокрое пятно.
– Не волнуйся, мы в воде, и тут этого не заметно, – услышал я голос Аи, тихий, умиротворяющий. – Арина в другом мире. Это не она беспокоит тебя. Бояться надо живых, а не мертвых. Я покажу тебе.
Аудитория растаяла в сигаретном дыму, и я увидел какой-то дом, очень похожий на дом Аи. В углу – русская печка с лежанкой, рядом стол и разложенный диван, на котором лежал Степан, заложив руки за голову и прямо в своих грубых ботинках на толстой подошве. Типичный гопник. На столе стояла фотография Арины. Положив ногу на стол, накрытый цветастой клеенкой, сидела Олеся и красила ногти.
– Что ты прицепился к этому мальчишке? Он и так наказан, запуган до смерти. Погода разгулялась. Я хочу позагорать, пойдем на реку.
– Он псих и должен быть в дурдоме.
– Ты сам псих! Приперлись сюда на майские. В эту дыру, ни одного маникюрного салона! Сняли этот дом – даже нормального туалета нет. Ты заставил меня работать у них. Изображать призрака Арины.
Степан смотрел в потолок.
– Почему он не вызвал доктора? Ведь она позвонила ему. Таким людям не место среди нас. Они не должны учиться в наших школах, колледжах. Работать в офисах. Для них есть специальные учреждения. Даже если они приобрели соответствующие навыки, они другие. И могут нанести вред здоровым членам общества. Их надо изолировать на отдельном острове.
– Такого никогда не будет, – отмахнулась Олеся.
– Обязано быть!
Олеся подула на ноготок.
– Брось, не будь таким отсталым. «Дети вместо цветов», картины на выставках, которые можно смотреть пальцами. Инклюзия и все такое. Сейчас это модно.
– В школах они мешают нам усваивать материал и нормально учиться, а в колледжах доводят до самоубийства. Почему она позвонила ему, а не мне?
Олеся спрятала ногу под стол и посмотрела на него.
– Арины больше нет. Ее не вернешь.
Она взяла со стола фото Арины и, перевернув изображением вниз, положила на стол.
В два прыжка Степан оказался возле нее и схватил за волосы.
– Поставь на место. Я запрещаю тебе ее трогать!
– Даже когда мы занимаемся любовью, ты запрещаешь убирать этот чертов портрет! Она умерла, пойми уже это!
Олеся плакала.
– Ладно, малыш, прости. – Степан обнял Олесю. – Но ты выбесила меня.
Они стали целоваться, Степан гладил ее спину, а потом стянул через голову маечку на бретельках.
– Смотри, что будет, – прошептала Ая, в руках которой была керосиновая лампа.
Комната с русской печкой и разложенным диваном стала наполняться водой, как ванна. Вода прибывала быстро, сначала ее было по щиколотку, потом по пояс и, наконец, по грудь. Степан и Олеся застыли в странных позах, они не могли пошевелиться. На поверхности плавали ваза с искусственными цветами и Аринин портрет. Вода все прибывала, и, в конце концов, под ней скрылись макушки парня и девушки. Жилы надулись на шее Степана, но он был не в силах пошевелить даже мизинцем. На его штанах расплывалось мокрое пятно. И тут он понял, что находится вовсе не в деревенском доме, который они с Олесей сняли на время майских, а в аудитории Колледжа искусств, в котором училась Арина. Вокруг стояли ее одногруппники. Все они уставились на его мокрые штаны и, словно по мановению волшебной палочки, начали смеяться. Они грохотали своим мерзким смехом, показывая зубы в брекетах. Прыщавые рожи корчились, красные, словно свиные рыла.
Арсений спустился со ступеней лестницы, невесть откуда взявшейся в аудитории, и посмотрел на Степана сверху вниз. То, что он оказался выше него, как физически, так и в унизительной для Степана ситуации, ничего не изменило. Степану всегда казалось, что Арсений смотрит на него надменно, с вызовом, так, что Степану всегда хотелось ему втащить. Со своими красками и кистями, делает самые крутые проекты в колледже, и к нему уже сейчас обращаются профессионалы. Чертов непризнанный гений!
Степан вдруг почувствовал, что может шевелиться. Он снова был в доме с русской печкой, и никакой воды вокруг. Степан сорвался с места. Только выбежав из сеней, он вспомнил об Олесе, которую бросил в проклятом доме. Степану стало стыдно, и он повертел головой по сторонам – никто не видел.
– Олеся! – его голос сорвался.
Она была рядом с ним, бежала следом с совершенно очумевшим лицом.
– Уезжаем отсюда срочно!
Они выскочили во двор и бросились к старенькому вольво, машине Степана. Дрожащей рукой Степан повернул ключ зажигания и дал по газам. Они выехали на дорогу, машина запетляла между домов, брошенных, без окон, поросших кустами. Степан сообразил, что они забыли в доме вещи, выбежали, в чем были. Олеся – в бюстгальтере. Майка, которую Степан снял с нее, так и осталась валяться на полу чертова дома. Еще пару минут колдобин, поворот направо, за кустами, бетонка и потом мост – выезд из проклятого поселка. Дома у дороги нависали над ними, заглядывали черными глазницами выломанных окон, глумились. Цеплялись за ноги, как собаки. Где же чертов поворот? Степан прибавил газа и вдруг вдавил педаль в пол. Олеся схватилась за ручку двери, едва не улетев вперед, машина резко затормозила возле открытых ворот проклятого дома – дома с русской печкой и лестницей на чердак. Чертова дома, в котором они жили.
Олеся истошно закричала, закрыв лицо руками. Ее крик пронзил Забвение с его брошенными домами, реку с быстрым течением и серое небо, по которому ползло аномальное облако в форме гигантской пузатой рыбы с маленькими плавниками. «За три дня до Затмения врата Забвения закроются, и выбраться ты уже не сможешь».
– Хватит, – сказал Арсений и обратил к Ае свое лицо, светлое, как небо. – Оставь их в покое. Пусть живут. Я больше не боюсь его.
Ангелина вышла из дома и потерла виски. Ей порядком надоела Наташа с ее истерикой, начала болеть голова. Хотя, как говорила ее мать, кость и кость, чему там болеть? Искать Арсения, наматывая круги по разбитым дорогам Забвения, она, разумеется, не планировала. У Ангелины были дела поважнее.
Дом она нашла сразу, минут через пять уперлась в клумбу с крокусами и тюльпанами. Говорят, чтобы цветок принялся, надо его украсть – незаметно отломить побег. Ангелина с остервенением вырвала с корнем несколько крокусов, бросила на клумбу и замерла. Что-то смутило ее. Рядом с домом Аи был еще один, точно такой же, как будто их отштамповали. В прошлый раз ей показалось, что на том месте, за оградой, были заросли и поваленное дерево.
Быстрым шагом она пошла по дорожке. Поднялась по деревянной лесенке и прошла через сени. Скрипнула половица, в доме было тихо.
– Ая, – позвала Ангелина.
Никто не ответил.
Сонная муха спит, как и рассчитывала Ангелина. Бродит по речным глубинам, смущает людей своими чарами, чтобы красть чужих мужиков. На мгновение души Ангелины коснулся свет керосиновой лампы, Ангелина подумала о девушке, которая помогла ей обрести себя прежнюю, разобраться в себе, и ей стало стыдно. Ангелина застыла на пороге чужого дома, но тряхнула головой, сбрасывая наваждение, и шагнула внутрь. В доме что-то изменилось, в нем не было так светло и спокойно, как раньше. На кухоньку с печкой и комнату словно наложили фильтр – холодный, зловещий. Под потолком висела паутина, в углу копошились крысы. Ангелине стало не по себе, словно чья-то ледяная рука сжала ее сердце, но она сделала глубокий вдох и отправилась на кухню.
Ангелина обшарила жестяные банки с крупами, в которых старухи и отсталые люди, вроде этой Аи, хранили сбережения. Заглянула в печку и испачкала в золе правую руку – без результата. Ангелина стерла золу с руки и обшарила большую комнату – полки стенки с хрусталем и фигурками пионеров. Ее взгляд уперся в одинаковый дом за окном, и накатила жуть. В углу стояла миска, наполненная водой. Ангелина демонстративно отвернулась и на цыпочках прошла в спальню.
Кованая кровать была заправлена, сложенные горкой подушки покрыты вязанной крючком салфеткой, как у бабки. Ангелина презрительно улыбнулась, почувствовав превосходство над соперницей. Аи не было. Она облазила все ящики комода, перевернула вверх дном ее трусы, перетряхнула кровать – где ты его хранишь? На комоде, под зеркалом, стояла шкатулка, внутри которой лежала нитка янтаря и кольцо – белое золото и бриллиант, окруженный десятью мелкими. Это было кольцо Королевы. Убожество янтаря и этой копеечной шкатулки только подчеркивали его благородство и принадлежность к другому миру. Внутри засвербел червячок. Ангелина ощутила собственную ничтожность. Почувствовала и саму себя дешевой подделкой. Недостойной такого кольца.
– Да ладно, нельзя же быть такой дурой!
Дрожащими руками она вынула из шкатулки кольцо, которое заиграло всеми своими гранями.
– А вот и ты, – прошептала Ангелина и коснулась кольца губами.
Ангелина надела колечко на палец, и ее взгляд упал в зеркало. Коридор дверей, просторная гостиная в стиле Людовика XIV. Колдовской свет свечей, в вальсе кружит пара: яркая брюнетка с яркими губами в черном платье и светловолосый мужчина во фраке. Ангелине послышались звуки вальса. И она вдруг увидела в зеркале себя в свадебном платье в объятиях темноволосого мужчины. Фокус сместился, и открылось его лицо. Это был Саша! В груди Ангелины загорелось – все правильно, это именно то, что должно быть. Так суждено!
Она уже собиралась выскользнуть из дома, как заметила на комоде другую шкатулку, побольше. Смысла в этом не было никакого, ведь Ангелина уже нашла то, что искала, но она зачем-то открыла и ее. В шкатулке было шитье и несколько разноцветных клубков шерсти. Клубки показались Ангелине притягательными. Вкусными, как булочки, и манящими, как сладкие сны. Ангелина поняла, что без этих клубков никак не может обойтись. Уйти из этого дома без клубков было совершенно немыслимо! И она стала вынимать клубки из шкатулки. Их было так много, что рук у Ангелины перестало хватать. Она посмотрела в зеркало и обнаружила, что у нее появилась еще одна пара рук, а потом и еще одна. Появление дополнительных рук совершенно не смутило Ангелину, она была даже довольна этим обстоятельством, потому что теперь могла забрать с собой все эти чудесные разноцветные клубки. Она выгребла их из шкатулки и, довольная собой, прошла по комнатам пустого дома на улицу.
Едва дневной свет коснулся Ангелины, как чары рассеялись. Она в ужасе посмотрела на свои руки – их по-прежнему было две. Ангелина вскрикнула. Прижимая к себе, она держала в охапке свернутых клубком ежей. Ежи выпали из рук и покатились по траве. Руки Ангелины были в крови, исцарапаны. Колечко обратилось нитью водорослей, обвитой вокруг безымянного пальца. Как она могла принять эту траву за кольцо?
– Человек, который умеет отделять зерна от плевел, знает, где истина, а где простая подделка, – услышала она в голове насмешливый голос.
Облако в форме гигантской рыбы с маленькими плавниками вернулось и снова закрыло собою солнце. Пролилось дождем, а потом снова вернулось, в том же виде. Впрочем, Сашу это не слишком удивляло. В глубине души он знал, что это дирижабль. Символ, созданный Бессознательным. Символ Бога? Или Дьявола?
Ангелина все не объявлялась, Наташа была сама не своя от беспокойства. Деятельная натура Саши не позволяла сидеть сложа руки, и он решил обратиться в полицию. Полицейский участок Забвения располагался на опушке танцующего леса. Саша посмотрел на сосновые лапы, некоторые из которых были рыжими, словно выжженными солнцем, и вошел внутрь. Это была комната, поделенная надвое. Одна часть ее находилась за решеткой, видимо, туда сажали в камеру предварительного заключения. Другая представляла собой кабинет с покрашенными стенами и окошком под потолком, на котором была решетка. За столом Саша увидел дежурного. В форме и фуражке, дежурный был в звании сержанта. Круглые желтые глаза, нос крючком. Фуражка сидела на больших ушах, которые располагались абсолютно перпендикулярно к голове.
Саша объяснил, что его привело.
– Садитесь, то есть, присаживайтесь, – отпустил сержант шуточку.
Опускаясь на стул, Саша с удивлением обратил внимание, что на столе вместо компьютера стоит раритетная шифровальная машина, а рядом – сложенная газета. Шариковой ручкой был выделен заголовок статьи: «Диверсия на молокозаводе. Где искать виноватых?».
– А в больницу звонили? – недовольно спросил сержант, разглядывая Сашу. – Сначала надо позвонить в больницу, а уж потом обращаться в полицию.
– Что за бюрократия? Вы обязаны принять заявление.
Сержант дернул крючковатым носом.
– Письмо есть?
– Какое письмо?
– «Не ищите меня» или «В моей смерти прошу никогда не винить. Мои уши в холодильнике»?
– Н-нет.
– А бирка к одежде пришита?
– Какая бирка? Зачем?
– На случай склероза.
– Так ему семнадцать лет!
– А… я думал, дед. У нас в Забвении никого младше семидесяти и нету. Да и те, вот хоть бы один пропал – нет. Крепкие деды. И все на виду, – вздохнул сержант и поправил фуражку. – Семнадцать лет… По птицам из рогатки стреляет?
– Не знаю, – растерялся Саша.
– Мальчишки это любят. И по дереву стучать, если где дупло есть. Дайте фото посмотреть.
Саша достал из рюкзака фото и протянул сержанту.
– Красавец! – одобрил сержант. – На реку пошел купаться и утонул. Ей-ей, утонул. Напился и привет.
– Что вы такое говорите?! – возмутился Саша.
– Паспорт давайте.
– Чей?
– Не утопленника же. Ваш.
Саша порылся в рюкзаке и протянул паспорт сотруднику полиции.
Сержант изучал паспорт, переводя взгляд своих желтых круглых глаз с фотографии на лицо Саши и обратно. Полистал страницы и нахмурился.
– Москвич? В Забвении не зарегистрированы?
– Да я всего на несколько дней. По делу.
Сержант с недоверием посмотрел ему в глаза.
– По какому?
– Это не имеет значения, – отмахнулся Саша.
– Ну да, ну да, – кивнул сержант и посмотрел на газету, лежащую перед ним на столе. Его уши отчего-то стали пунцовыми.
– Можно попросить вас об услуге?
– Меня?
– Это буквально пара минут. Замок в камере сломался, починили, вот, хочу проверить. Вы не могли бы пройти и попробовать открыть изнутри? Не сочтите за труд. Уж помогите сотруднику органов правопорядка.
Саша, словно впав в транс, встал со стула, сделал шаг и в следующее мгновение нашел себя в камере, за решеткой. Он тупо уставился на нары. Потом очнулся и бросился к дверям обезьянника. Замок был заперт.
Саша стал стучать по решетке.
– Где вы? Откройте!
Сержант испарился вместе с Сашиным паспортом. Комната была пуста. И только на столе стояла шифровальная машина да лежала газета со статьей, выделенной чернилами: «Диверсия на молокозаводе. Где искать виноватых?».
Из-под облупившейся штукатурки окрашенной синим стены проглядывала голая дранка. Саша вдруг понял, что смертельно устал, лег на нары и закрыл глаза.
– Ая, – мысленно позвал он. – Где ты? Это твои проделки?
Ая не ответила, но он чувствовал, что она тут. Саше до чертей захотелось заняться любовью с Ангелиной, и чтобы Ая смотрела. От этой мысли стало сладко, как будто во рту лопнул сочный спелый плод с репродукции Босха над ее кроватью. Клубника или малина.
Где чертов сержант, когда вернется? Это как с квантовыми частицами, неопределенность твоего положения больше размеров этой комнаты. Зато ты можешь проходить сквозь стены. Глаза слипались, Саша подложил под голову ладонь, пытаясь найти удобную позу, и провалился в сон.
Он шел по дну реки. Над головой, закрывая солнце, висел дирижабль. На поверхности он выглядел как облако с четкими краями, которое не меняло свою форму. Чтобы увидеть дирижабль, надо было дойти до самого дна, впрочем, оно того стоило.
Сом уже дожидался в зарослях водорослей, похожих на густой лес. Фланировал среди гуттаперчевых ветвей, косил злым глазом. Саша схватил сома за усы, как за поводья, оседлал, и они понеслись по воде, как по небу. Они несколько раз меняли направление – вправо, потом влево и снова вправо, пока не уперлись в заросли водорослей. Сом заложил резкий вираж и сбросил Сашу. Саша плавно приземлился на дно. Падать в реке не больно. А если упасть не боишься, подняться можно гораздо выше.
Сом еще немного покружил вокруг, победно глядя на Сашу, и скрылся в речных глубинах. Саша поднялся на ноги и посмотрел по сторонам. Это было странное место, похожее на пространство за сценой театра или павильон, где снимают шоу. Было темно, по дну тянулись провода, стояли камеры, осветительные приборы, штативы и какие-то коробки. Возле одной из них Саша увидел перевернутую лодку с выбоиной в днище, поросшем илом и мелкими ракушками. Он сделал еще несколько шагов и скрылся за ветвями водорослей. Замер, пораженный ощущением дежавю. Чуть поодаль от лодки блестела немыслимыми рычагами и металлическими заклепками ваза из его сна! Ни на что не похожая, высотой метра три, внутри цвела белая лилия с закрытым бутоном, а вокруг плавали золотые рыбки. От каждой золотой рыбки тянулась светящаяся нить, которая уходила ввысь и соединяла ее с дирижаблем в небе. Нитей оказалось так много, что от вазы было светло, как от светильника. От картины этой перехватывало дух, но Саше почему-то стало грустно. Вазу стерегла огромная собака. В человеческий рост, с выпученными злобными глазами и пастью, полной острых зубов. На песке возле вазы валялись кости и человеческие черепа.
– Это Ваза с несбывшимся, – услышал Саша тихий голос в своей голове. – Там есть и твоя золотая рыбка. Ее охраняет демон. Страх сковывает человека по рукам и ногам. Влюбленный забывает о любимой. Запутавшийся теряет свою дорогу. Художник боится подойти к мольберту – это называется боязнь чистого листа. У тебя есть свет. С ним демон не тронет тебя. Вперед, смелее.
Саша опустил глаза и увидел керосиновую лампу. Огонек ее теплился на песчаном дне. Саша оставался на месте.
– Значит, страх сильнее всего? Любви, таланта? – тихо произнес он.
– Человек любит свою клетку. Там ему все понятно – пять шагов в длину, три в ширину. Ты можешь обойти ее с закрытыми глазами и ни разу не упасть. Обед по расписанию. Привычка – вот главный тюремщик, тот, что не дает выбраться наружу и взлететь. Сначала привычка. Потом безразличие, жестокость и, наконец, страх. Демон пьет из шрама на твоем пальце. Раз переступив черту и отказавшись от своей мечты, справиться с ним все сложнее.
– Так, может, и не надо ни с кем справляться? Что плохого в клетке? Жизнь очерчена и идет по привычному кругу. Предсказуемо. Спокойно.
– Во время наводнения первыми гибнут животные в клетках. Потому что они самые незащищенные. Вода начинает подниматься в твоих снах. И однажды она выплеснется наружу.
Из пасти собаки сочилась слюна.
Саша содрогнулся всем телом и проснулся. Камера погрузилась в сумерки. Под потолком синело окошко, расчерченное решеткой. Саша подошел к двери и толкнул. Решетка со скрипом отворилась – она была не заперта. Саша подхватил рюкзак и вышел из тюрьмы на улицу. Во внутреннем кармане он обнаружил свой паспорт. Танцующий лес извивался, сплетался стволами. Сосны скрипели, как открывающиеся двери. На ветке с выжженной солнцем рыжей хвоей сидела большая сова и смотрела на Сашу желтыми круглыми глазами.
– Меня тоже бросил парень, – сказала Ая.
– В расставании нет ничего страшного, вообще не переживай. Вот смерть, когда закапывают лопатами в землю, – это действительно плохо, – заявил Арсений. – Как ты научилась делать такие штуки?
Они с Аей сидели за столом, накрытым клеенкой, и пили чай. Одежда его еще не высохла, и Ая дала Арсению свой махровый халат. Парень был такой тощий, что мог завернуться в него пару раз. На лице алели царапины, но он был румяным и свежим. Ая кожей ощущала спокойствие, которое исходило от него, как свет. Она удовлетворенно кивнула.
– Это моя работа. Меня отправили в Забвение, но я стала настоящим профи.
– Моя мама работала зубной феей, – кивнул Арсений. – В 2011-м, впервые это случилось в июне, у меня стали выпадать молочные зубы. Их забирала Зубная фея и клала мне под подушку монетки. Однажды я проснулся и увидел маму. Она стояла над кроватью с монетой в руке. Мама сказала, она работает зубной феей. Работать зубной феей – нормально.
– Каждая женщина в определенный период своей жизни должна поработать зубной феей, – согласилась Ая. – Я работала официанткой и менеджером по закупкам. Моя нынешняя работа намного лучше. Я имею возможность жить одна, хотя у меня и нарколепсия, обслуживать себя без посторонней помощи и ни в чем не нуждаться.
Ая оперлась на свои костыли, подошла к полированному шкафу и открыла створку. На пол упал широкий мужской галстук с драконами и скрученный жгутик. Ая подняла жгутик и разжала ладонь. Розовые купюры с портретом Ленина на глазах превратились в зеленые тысячные бумажки.
– У меня не переводятся деньги. Я нахожу скрученные купюры то там, то тут. За это я должна оказывать некоторые услуги.
– Кому?
– Человеку, который отдал мне свою колдовскую силу.
Арсений быстро посмотрел на Аю и снова спрятал глаза.
– Я видел тебя в моем сне, когда ты затопила водой дом Степана и Олеси. Ты была с керосиновой лампой и совсем другого цвета, лавандовая, светящаяся. А сейчас снова золотистая, как моя мама. Почему?
– На работе я другая, и у меня другое имя.
Ая взяла его руки в свои и осмотрела, сначала одну, потом другую. Провела по тыльной стороне ладони.
– Ну а ты? Ты хочешь измениться. Словно ищешь чего-то.
– Я хочу научиться понимать шутки, чтобы выйти на новый уровень.
– Шутки – это дело техники. В конце концов, если ты их не понимаешь, это не твоя проблема.
– А чья же?
– Того, кто шутит. Дело в другом. У тебя есть на земле своя миссия.
– Какая?
Она улыбнулась.
– Как раз это ты и должен понять.
В сумерках он увидел силуэт худой нескладной фигуры с удлиненными кудрявыми волосами. Это был Арсений, он поднимался по ступенькам к дому. На крыльцо выбежала Наташа с шалью, наброшенной на плечи. Она стала ходить вокруг него, словно в ритуальном танце. Причитала, вскидывая руки, словно крылья большой птицы.
– Где ты был? Я чуть с ума не сошла. Как ты? И эти царапины…
– Хочешь поговорить об Арине? – спросил Саша.
– Нет. Бояться надо живых, а не мертвых. Я хочу есть.
Кормить своего ребенка и смотреть, как твой ребенок спокойно спит, – вот два главных счастья материнства. С Олесиной стряпней было покончено, Наташа нажарила сковородку румяной картошки со шкварками, потушила курицу, извлекла из холодильника все яства, какие там нашлись. И они сели за круглый стол и разожгли камин. И это был самый душевный вечер за все время в Забвении, словно на столе стоит старинная керосиновая лампа и согревает души своим теплым светом.
После ужина к Саше подсела Василиса. Волосы, выбившиеся из пучка на макушке, торчали в разные стороны, на ее плечи была наброшена шаль, похожая на ту, что была у Наташи. На руках – бессменные кружевные перчатки.
– Ну что, красавчик, дух тебя больше не беспокоит? Ты так и не принес землю со свежей могилы, – посетовала она.
– Земля не понадобилась, все прошло и так.
– Ну разве ж это не я? Я чуть не сдохла, пока отваживала этого духа, – стала причитать Василиса. – Стыдно сказать, меня даже вырвало, а потом лежала на кровати и встать не могла. Я за такую работу беру очень большие деньги, но тебе, так и быть, сделаю скидку. Все-таки живем в одном доме.
– Кстати о деньгах, – кивнул Саша. – Я давно хотел с вами поговорить о Кирилле. Вы были близки, он советовался с вами по любому поводу. Последние годы своей жизни Кирилл искал одну вещичку в этом поселке, вы наверняка в курсе. Бывшая жена утверждает, что он снял деньги со счета для покупки, но ничего не купил.
– Он не посвящал меня в финансовые вопросы, зуб даю, – прохрипела Василиса и, подумав, добавила: – Я честный налогоплательщик.
– Во все остальные посвящал, а вот в финансовые нет…
Василиса пожала плечами.
– Кто я такая? Каждый человек, а уж тем более такого уровня, как Кирилл, – она подняла вверх согнутый артритом указательный палец, – оставляет что-то для себя. Это нормально. Это про жизнь, Саша. А хотите чайку?
В ее руках появился пузатый чайник с маком.
Саша сделал глоток, ощутил вкус трав, насыщенный, как эссенция, и закашлялся.
– Это отвар от кашля?
Камин уютно потрескивал. Языки пламени лизали черные поленья. Чернушка лежала на подстилке у камина, положив косматую голову на лапы. Ангелина устроилась в кресле рядом и вязала. Ее пальцы двигались так быстро, что казалось, будто рук у Ангелины не две, а четыре или даже шесть, как у паука. Она сидела сгорбившись, как бабушка, в каком-то полусне, и только пальцы проворно двигались, словно в них ушла вся ее сила.