Ночью Саша метался в своей постели. Он сбросил одеяло –  жарко. Топить камин в мае было не самой лучшей идеей. Во рту стоял привкус травяного чая, мерзкий, тошнотворный. Сердце сдавило, и Саша вдруг понял, что на груди у него сидит какая-то тетка. Простоволосая, в теле и совершенно обнаженная, длинные груди ее были закинуты за плечи. Пахнуло серой. Саша попытался сбросить тетку, но не смог пошевелиться.

– По счетам надо платить, красавчик, –  просипела тетка.

Она стала его оглаживать, склонилась, и Саша различил ее мясистые губы совсем близко от своего лица. Ценой неимоверных усилий он перевернулся на бок, и тетка непостижимым образом оказалась на потолке, свисающей вниз головой, как летучая мышь. Ее волосы удлинились и почти касались его лица. Горло сдавил приступ тошноты.

В темноте возник огонек, похожий на светлячка. Это было кольцо на пальце, которое распространяло вокруг лавандовое сияние. В тонкой белой руке мелькнул стакан с жидкостью того же цвета, что и кольцо.

– Это противоядие, –  услышал он в голове тихий голос.

Стакан оказался у его губ, и Саша сделал глоток. Ядовитая муть отступила, в голове просветлело, а внизу живота загорелся огонек. Саша пил и с каждым глотком наполнялся силой. Веки отяжелели, и он провалился в сон.

Проснулся Саша к вечеру следующего дня –  сонное царство. Он стал замечать, что постоянно спал в Забвении, словно это не Ая, а он сам страдал нарколепсией. Проснулся он совершенно здоровым. Василиса опоила его, что, по всей видимости, проделывала и с ювелиром. С ней надо разобраться, но сейчас он думал совершенно о другом. Никогда не оставляйте на потом сведение счетов с врагами, ведь враги ваши займутся вами в самую первую очередь.

Ангелину он нашел в ее комнате. Она сидела в кресле и вязала шарф золотистого цвета. Это было довольно странно в начале мая, но на лице Ангелины была печать высокой миссии, как будто она изобретала формулу лекарства от СПИДа.

– Ты не пришел ко мне вчера, –  заметила она, не отрываясь от вязания.

– Я больше не приду. Я полюбил другую женщину.

Губы Ангелины зашевелились, она считала петли. Она не закатила скандал, не бросала в лицо упреки, колючие и ледяные, как снежная крупа. Она даже не подняла глаз от вязания.

– Уже собрал сумку? Тебе помочь? –  Она наконец посмотрела на него ясными синими глазами. –  Я сегодня уеду домой. Думаю, ты найдешь способ добраться до Москвы.

– Кто она? –  спросила Ангелина с напускным безразличием.

По жилке, пульсирующей на ее виске, Саша понял, что она едва сдерживается, чтобы не разрыдаться.

– Она и в подметки тебе не годится.

Ангелина едва заметно вздернула подбородок, и Саше отчего-то стало противно. Как Ая провела без него почти двое суток? Со своим переломом и, наверное, уже без еды? Саша безумно соскучился.

Он подошел к калитке и замер возле роскошного цветника. Над ним кружили пчелы, словно перед вазой с лилией, которую охраняла собака. Он помедлил и отправился в соседний, зеркальный, дом –  решил сначала заглянуть к Елене, справиться о ее самочувствии.

Открыв дверь, Саша услышал мелодичный перезвон музыки ветра. Внутри после яркого дневного света показалось слишком темно. Комната была перегорожена ширмой в восточном стиле. На полках стояли книги с потертыми корешками, собрания сочинений, тома Большой советской энциклопедии. В углу –  трельяж с антикварными духами Герлен в тяжелой витой бутыли, которые отражались в зеркале. В отражении за спиной Саша увидел и Елену. В черном платье, со своей странной подвеской-водопроводным вентилем на груди, у нее был красный лак на ногтях и яркие губы. Елена сидела за низким столиком и раскладывала карты. На столике горела свеча и дымилась чашка кофе.

– Снова карты, –  улыбнулся Саша. –  Похоже, в Забвении это главный тренд. Здравствуйте.

Елена кивнула.

– Проклятое место, –  сказала она своим роскошным низким голосом. –  Да и заняться тут больше нечем. Кофе?

– Нет, спасибо, –  отказался Саша, возможно, слишком поспешно.

Елена поманила его, указывая на место рядом с собой. Саша вдруг пожалел, что вообще пришел сюда, он вспомнил об Ае. На кой черт ему сдалась эта тетка? Ему захотелось выбежать немедленно, но он повиновался Елене и присел за низкий столик.

Она посмотрела на него своими краденными молодыми глазами.

– С ней все в порядке. Я заходила к Ае с утра, сделала чай, и она снова уснула.

– Но как вы…

– Без вас ей спокойнее.

Опешив от ее бестактности, Саша собирался было ответить резкостью, но спрятал глаза и в смущении стянул со стола одну из больших потертых карт с яркими картинками. На карте был изображен король на троне. Над деревом –  римская цифра четыре, а внизу – надпись на английском.

– Император, –  прочитал Саша.

Ее глаза сверкали, как бриллианты, гипнотизировали. Саше хотелось смотреть в эти глаза, словно он забыл в них что-то. Что? Себя самого?

– Погадаете мне?

– Я и без карт могу все о вас рассказать, –  она сделала глоток из своей дымящейся чашки и заглянула ему в глаза.

Саше показалось, что жар потек по его жилам.

– У вас интересные глаза. Какого они цвета? Голубые, изумрудные, темные? Неопределенного цвета, как вода. Вы и сам, как вода, легко бежите по жизни. Поймать вас, словно лунную дорожку. Вода бывает опасна. В реках есть подводные камни, омуты. Омут, в котором скрыта история вашего детства, погубит Аю.

Старая ведьма. Как она узнала? Он решил подыграть Елене.

– И что же делать, как мне себя изменить?

– А надо ли? –  Она снова сделала глоток из чашки. –  Знаете, я обожаю цветы, повсюду сооружаю клумбы. Как-то лет сорок назад, а возможно, и больше, у меня был садик с невероятно красивым цветником. Ирисы, розы, ноготки, крокусы. Венчало все это великолепие несколько крупных ярко-красных маков. Над цветником кружила россыпь разноцветных бабочек. О нем ходили легенды. Люди висели на заборах, чтобы полюбоваться моими цветами. Однажды в сад пришли наркоманы, сорвали маки, а заодно и вытоптали весь мой цветник к чертям. Я снова посадила цветы –  крокусы, розы, ноготки. Все, кроме маков. Наркоманы мой цветник не разоряли, но и бабочки над ним больше никогда не порхали.

– Иногда стоит пожертвовать яркостью эмоций ради спасения отношений.

– Дурак!

Елена взяла со стола карту с парнем в смешной шапке на фоне водопада, возле ног которого терся кот, потрясла перед его носом и перевернула.

– Мой вам совет –  бегите из этого проклятого места. Сегодня.

– Сегодня Затмение, я слышал, из города выбраться уже нельзя.

– Это не ваше Затмение, Саша. Уезжайте. Пока не навредили Ае еще больше. Ей и так досталось.

Саша смотрел на ее красивые руки и только тут заметил, что у красных овальных ногтей была траурная каемка, видимо, из-за вечной возни с цветами.

– У нас похожая форма рук и пальцев и у обоих есть шрам на верхней фаланге указательного… Что вы попросили у Человека в гогглах?

Она молчала, разглядывая свои карты.

– Я тоже приметила ваш. Что ж, вы один из нас, проклятых и погрязших в Забвении.

Елена посмотрела на него постаревшими глазами.

– Все это было так давно, а вот же, болит, как вчера. До сих пор живо. Мой муж был писателем. Талантливый, яркий, всеобщий любимец, мы многое преодолели, чтобы быть вместе. Кто мог подумать, что его постигнет такая судьба? Он ослеп. Его мучили сильные головные боли. Он придумал новый роман, который так и не смог записать из-за болезни. Я плакала тайком. Я просила Человека в гогглах помочь. Я не думала, что решение моей проблемы будет таким. Не думала… –  Она смотрела куда-то поверх Сашиного плеча. –  Муж говорил, один укол, он просто уснет и все. Просто…

По ее щекам текли слезы.

– За свою услугу Человек в гогглах лишил меня моего дара. Я стала угасать, терять память, не могла больше колдовать. Я должна была передать дар по наследству. Я долго ждала, пока в моей семье родилась девочка, которая могла принять мой дар. Слишком долго. Я жестоко поплатилась за содеянное, поверьте. Впрочем, все еще можно изменить.

Он вскинул брови.

– Изменить? То, что случилось много лет назад?

– Будущее определяет прошлое. Если ты понял что-то в будущем, твое прошлое может стать другим.

Саша разглядывал потертые карты на столе.

– Вы пожалели о том, что сделали? Если бы можно было все вернуть назад, вы поступили бы так же?

Она смотрела мимо Саши, проводя вверх и вниз кончиком пальца по вентилю у себя на груди.

– Вы понимаете, мне казалось, все предопределено. Он болен. Тут уже ничего не изменишь. От меня ничего не зависит. На самом деле это не так. Зависит. И именно я должна была сделать этот шаг. Сделать этот смертельный укол, повернуть ключ и открыть эту дверь. Это была моя воля и мой выбор.

Она молчала, глядя на причудливую склянку с духами, отражающуюся в зеркале.

– С тех пор, как стал таким, он касался кончиками пальцев моего лица. Век, ресниц, щеки, губ. Я закрывала глаза и замирала. И не понимала, что одно это уже было счастьем… Важнее того, что он стал таким, оказалось то, что он просто был. Был и все. Мои карты говорили, мы встретимся в следующей жизни. Мне не нужна следующая жизнь, мне нужен он прежний! Светлоголовый, синеглазый, талантливый. Мой Писатель. Если бы можно было все вернуть назад, я бы никогда не сделала ему этот укол и запретила бы ему даже думать о таком. Я бы жила с особенным человеком.

– Вы ответили на мой вопрос, –  сказал Саша.

– А теперь прошу извинить, у меня дела, –  холодно улыбнулась она и вытерла слезы. –  Да и вам, наверное, уже пора.

Сумка, самая обычная, с логотипом известной фирмы, опустилась на пол. Саша вошел в дом Аи, чтобы закрыть гештальт. Ая полулежала на подушках в спальне и читала книгу. Саша пожарил мясо и разложил на столе всякие вкусняшки: пирожки, конфеты и фрукты.

Ая ела молча. Опустив плечи, пряча взгляд.

Саша вспомнил, какой проблемой было мыться частями, когда он сам однажды сломал ногу.

– Хочешь, помогу тебе искупаться? –  тихо спросил он.

Ая взглянула на него глазами больше блюдца, моргнула, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась.

– Ты так это говоришь. Не хватает только сигареты, прилипшей к уголку рта.

Она разделась в тесной ванной, залитой тусклым желтым светом, бросила одежду в груду тазов, громоздившихся на стиральной машинке. Сняла с руки свои бесчисленные резинки, похожие на телефонные провода, и бросила на полку под зеркалом. Стараясь не смотреть на нее, Саша помог Ае забраться в ванну, по которой несуразными пауками расползались трещины, подвинул скамеечку, на которую она пристроила загипсованную ногу. Поддерживая Аю за руку, сделал воду нужной температуры, переключил на душ и тут только поднял на нее глаза. Саша почувствовал, как его голова замерзла до самого копчика. Ая была великолепно сложена. Красивая до чертиков, светящаяся изнутри, словно сотканная из золота. Изысканная драгоценность, непонятно как попавшая в эту убитую жизнью ванную. Они соприкоснулись взглядами, и Саша понял, что она увидела себя его глазами. Саша смутился, потянулся за мылом и уперся взглядом в две ямочки над ее ягодицами.

– У тебя эрекция, –  сказала Ая.

– Спасибо. Я в курсе.

– Вчера вечером отключали свет. Я подумала, выбило пробки. Чтобы добраться до щитка, нужно снять зеркало со стены. Со своей ногой я бы точно не справилась с этой задачей. Через пару часов свет дали, это были не пробки.

Саша вспомнил, как звал ее, когда оказался за решеткой, а она даже не ответила.

– Могла бы просто сказать, у нас вроде нет проблем со связью.

Он направил на нее теплую струю, собираясь коснуться мочалкой.

– Нет. Ты сказал, что не тронешь меня, пока я сама не захочу.

Ая вся покрылась мурашками, дыхание ее прерывалось. Она его хотела, Саша знал это точно, как свое имя, просто Ае тоже доставляло удовольствие мучить его.

– Маленький тиран. У тирана и жертвы, в общем, одна природа. В основе то же чувство. Жертве ничего не стоит перевернуться и стать тираном.

– Какое чувство лежит в основе и жертвы, и тирана?

– Страх.

Кто такой тиран? Человек, который в детстве перенес насилие. Появляется страх, который невозможно компенсировать. Возникает компенсаторная парадигма –  нападай первым. Ты должен все контролировать. Тиран запускает систему манипуляций –  если ты этого не сделаешь, я уйду от тебя. Ты ничего не получишь. Может манипулировать более тонко: если ты будешь со мной, многого достигнешь. Тиран манипулирует, потому что сам боится, что его бросят. Женщина, которая поддается на это, такая же. У нее тоже есть страх. Жертвенная часть у нее больше, чем агрессивная, но жертва в любой момент может перевернуться, как карта Таро, и тоже стать тираном.

Саша мог бы читать лекции на эту тему, но как излечить себя самого?

– Почему ты делаешь мне больно? –  спросила Ая.

– Это ты делаешь мне больно. Гонишь, хочешь вычеркнуть из своей жизни, как какой-то ненужный хвост.

– Перевернутая императрица, –  сказала Василиса и выложила перед собой карту.

Были и другие карты, и Василиса говорила что-то еще, но Ангелина все смотрела на изображенную на карте даму в короне из звезд, сидящую на троне и державшую в правой руке что-то, похожее на микрофон. Перевернутую вверх тормашками.

Занавеска полетела по ветру из раскрытого настежь окна. Жирный кот, дремавший в кресле, вдруг спрыгнул на пол, с топотом побежал и ухватился за край занавески. Занавеска была не слишком чистая, да и стекло в разводах. Надо помыть, в рассеянности думала Ангелина.

– Сглазили тебя, матушка, –  сказала Василиса. –  Эта женщина для тебя яд, как тигровая лилия для кошки. Она украла не мужчину. Она украла твое лицо. Говорю тебе как эксперт в любовной магии. Зуб даю.

– Что же теперь делать?

– Есть одно средство, получше голых фото в социальной сети. Будет сидеть у нас, голубушка, тысячу лет, как джинн в бутылке.

На столе стоял пузатый чайник с маком. Василиса скользнула по нему пальцами с коротко остриженными ногтями. На указательном виднелась полоска шрама.

Ая устроилась у себя на кровати. После душа было так приятно улечься в постель. Внизу живота гудело желание, перетянутое ремнем волевого решения. Когда не было света, Ая с костылем наперевес полезла в щиток, который в ее доме находился за зеркалом, и упала. Зеркало не разбилось, но она стукнулась загипсованной ногой. Нога до сих пор болела, но Саше она об этом не сказала. Она слышала, как в соседней комнате Саша ходил из угла в угол, не находя себе места после водных процедур. Ая мстительно улыбалась.

– Все равно я убегу от тебя, –  прошептала она.

Сова на репродукции Босха перевернулась, и Ая уснула. Саша метался по большой комнате, как тигр в клетке, потом заглянул в спальню. Подкрался и прилег рядом на бок, повторяя изгиб ее тела, обнял за талию. От ее влажных волос пахло шампунем –  молоко и мед, Саша глубоко вдохнул, чтобы ее запах пропитал каждую клеточку его тела. Саше захотелось намотать ее волосы на кулак и войти в нее, грубо и быстро. Он закрыл глаза.

Казалось, он закрыл глаза всего на пару минут, а потом сразу проснулся. Ая хлопотала в большой комнате. Прыгая на одной ноге, разложила оставшиеся пирожки на тарелке, вскипятила чайник.

– Чай готов, принести его в постель могла бы только ползком, –  усмехнулась она.

Он зацепился взглядом за альбом с фотографиями в бархатной обложке, украшенный искусственными цветами, стоящий на полке стенки среди фарфоровых фигурок, и захватил его по пути к столу. Все фотокарточки были черно-белыми, некоторые с фигурными краями. С них смотрели женщины с высокими прическами, заколотыми шпильками, в длинных цветных платьях по послевоенной моде. Мужчины в военной форме с сигаретами в уголках рта. Люди выстраивались в композиции –  кто-то сидел, кто-то стоял, положив руку на плечо сидящему. Детей держали на коленях, как кукол. Возможно, детей этих уж не было в живых. Прикоснуться к такому альбому – все равно что вернуться в прошлое.

– Альбом моей прабабушки, –  улыбнулась Ая.

Он вытянул карточку наугад и замер. С фото смотрела Елена, в черном платье, с веселыми смеющимися глазами, в компании двух импозантных мужчин в костюмах. Один восточной внешности. Саша смотрел на фото, что-то было с ним не так, но он никак не мог понять, что.

– Это английский посол и кто-то еще, –  сказала Ая.

На обратной стороне фото оказалась подпись, в те времена фотографии подписывали от руки, дарили и посылали по почте. «На долгую память. 1951». А ниже в углу еще, другой пастой: «Купить: чулки, таблетки». Почерк тоже другой, хоть и похож. Неуверенный, старушечий.

– У нее была деменция. Она потеряла свой дар, а вслед за ним и разум. Прабабушка умерла задолго до моего рождения. Пятого мая семьдесят пятого года. Открыла кран – видимо, ей внезапно стало плохо. Тут все затопило. Ковры, стулья, все плавало в воде. Мама, маленькая, была с родителями, когда прабабушку нашли. С того дня она ни разу не была в этом доме. Не могла. Прабабушку хоронили в закрытом гробу. Мебель, которая тут сейчас, перевезли позже, после ремонта, из квартиры.

Фото дрогнуло в его руках. Саша понял, что с ним не так. За эти семьдесят два года, которые прошли с момента, когда был сделан снимок, Елена совсем не изменилась.

– Подожди, ты же говорила, что поедешь в Забвение, потому что там живет твоя прабабушка. Если о тебе помнит хоть кто-то, тебе есть зачем жить.

Ая улыбнулась.

– О ней все забыли… Я ухаживаю за ее могилкой. Она похоронена на кладбище Забвения. Рядом с первым мужем, Писателем. Что держит, как якорь? Не дает далеко уехать? Могилы наших близких.

Погруженный в свои мысли, Саша прошелся по комнате и выбежал из дома на улицу. Фасад дома со слуховым окошком. Скамейка у стены, цветник, дорожка к калитке. За забором заросли малины, клен, поваленное дерево. Никакого другого дома рядом с домом Аи не было.

Стена дома, возле которой стоял полированный шифоньер и стенка с хрусталем и фигурками пионеров, задрожала, как гладь воды, которую тронул ветер, и стала зеркальной. В ней отразилась противоположная стена, стол, накрытый клеенкой, кресло, застеленное ковром, и сама Ая. Отражение задрожало и исчезло, вместо него возникла Елена, сидящая у зеркального трюмо, какие бывают в гримерных, с зажженными лампами по периметру зеркала. Перед зеркалом лежали тюбики помады, палетки с тенями, кисти –  Елена наводила красоту. Рядом стояло ажурное серебряное блюдо с фруктами. Внимание Аи привлек большой гранат, бесстыдно лопнувший посередине.

Елена посмотрела в зеркало трюмо и улыбнулась Ае.

– Затмение скоро, милая, –  сказала она низким голосом. –  Мне понадобится твое кольцо.

Он бежал по улицам Забвения к затонувшему кладбищу. Вокруг было совсем темно. Возможно, из-за аномального облака, закрывающего солнце, но Саше казалось, он чувствует запах ее шампуня –  молоко и мед. Он снова бежал от нее. Зачем? Куда?

На надгробье возле могильного камня в виде валуна лежали желтые кувшинки. На табличке было два имени. Писателя и Елены. Самых близких и родных, разделенных смертельным уколом однажды и навеки. Лежащих рядом, в одной могиле. На кладбище, уходящем под воду, с часовней без креста.

Река вышла из берегов после ливня и почти доползла до валуна, оставалось совсем немного. Саша смотрел на воду, черную в сгущающихся сумерках. У самого края случилось какое-то движение, похожее на омут. Образовался маленький водоворот. Он закручивался все круче, как торнадо, рос, пока не превратился в коридор. Повинуясь неведомой силе, Саша вышел из оградки, сделал несколько шагов и оказался внутри.

На затопленное кладбище опускались сумерки. Памятники и кресты погружались в тень, цветы на пластмассовых венках казались черными. На том берегу блуждали огни, которых никто не зажигал. Степан поежился. Зловещая обстановочка. Как в фильме ужасов. Чувствуешь себя Бони, Фредди или еще каким-нибудь гоблином. Он вспомнил, как в детстве мечтал, что его укусит Человек-Паук, и он станет супергероем. В таком местечке эта мечта вот-вот сбудется. Степан заржал, сплюнул в сторону и попал за ограду какой-то могилы. Покрутил головой –  никто не видел?

Он услышал шорох. Между могил шел мужик и остановился у самой кромки воды. И тут с рекой что-то произошло, ее закрутило в водоворот, как бывает, когда сливаешь воду в ванной. Мужик постоял немного и сиганул прямо внутрь этого самого водоворота. Степан сам не понял, что за фигня с ним случилась. Он, словно зомби, направился к водовороту. Постоял возле него немного и тоже вошел внутрь.

Есть одна песня Джа Халиба. Она называется «Медина». Эта песня о девушке. Но эта девушка –  как город, место, в котором он успокаивается, этот Джа Халиб. Для меня Мединой была моя студия, которая осталась в Москве. Мои картины, которых я лишился. В Забвении меня успокаивает интернет, который ни черта не ловит, и берег реки. Я прихожу на него каждый день в девять тридцать утра, но сегодня я не смог ничего с собой поделать и пошел на берег реки в вечернее время. От домика на дереве, единственного места, в котором ловит сеть, до реки ровно пятьдесят шесть шагов. Я знаю этот маршрут, потому что ходил по нему, но в этот раз я пошел к реке и оказался напротив заброшенного дома, на крыше которого росла береза. Я испугался и побежал. Я заблудился, хотя от домика на дереве до берега реки было ровно пятьдесят шесть шагов. Я знал этот маршрут как свои пять пальцев. «Как свои пять пальцев» –  это идиома, идиомы нужно использовать в речи, чтобы придать ей живости. «Как свои пять пальцев» –  значит хорошо. Я остановился и увидел перед собой два одинаковых дома, один из которых был домом Аи. Кто-то позвал меня по имени, и я пошел, но не в тот дом, где жила Ая, а в другой, соседний. Я пошел, потому что меня позвали именно оттуда.

Внутри было, как дома у Аи. Я подумал даже, что это ее дом, но вместо Аи в комнате был другой человек. Взрослая женщина. В черном нарядном платье она выглядела просто шикос! И еще от нее хорошо пахло духами. Я люблю, когда от человека хорошо пахнет, а не сигаретами. Если человек пахнет сигаретами, он не для меня.

– Здравствуй, мальчик. Ты заблудился? Тебя же зовут Арсений? Я Елена, будем знакомы.

Я удивился, что она знает мое имя. Если человек знает твое имя, ты ему интересен. Мне это понравилось.

– Ты голоден? Хочешь пить?

Пока я бежал, во рту пересохло. И я сказал, что уже много чего съел сегодня, и хочу пить. Елена дала мне воды в треснутой чашке, на которой были нарисованы два снеговика. Я сделал глоток и понял, что это была кола. Я обожаю колу. И это определенно была самая вкусная кола, которую я пил. Такой же вкусной была только кола в ноябре 2022-м в библиотеке, где я встретил Человека в гогглах.

– Это именно то, что нужно.

Она сказала:

– Что тебе на самом деле нужно –  так это спокойствие. Он получит по заслугам, обещаю.

Я не понял, что она имела в виду. Я сделал еще глоток и увидел, что стена, возле которой стоял шифоньер, задрожала и стала зеркальной. Шифоньер исчез. Шифоньеры не должны исчезать ни с того ни с сего или телепортироваться в другое измерение. Телепортация бывает только в фантастических фильмах –  например, в «Назад в будущее» или «Человек-паук: Через вселенные» –  но не в реальной жизни. В другой ситуации меня бы это сильно испугало, но в тот момент я чувствовал себя спокойно и уютно и подумал, какой интересный эффект дрожания пространства. Надо использовать его в картинах, но вот только как? Я смотрел в стену, как в зеркало. Я думал: как такое возможно? Или дело в зеркальных нейронах? Я читал о зеркальных нейронах и много слышал, но сейчас почему-то никак не мог припомнить, что же это такое.

– Что это такое? –  в задумчивости повторил я.

Она сказала:

– Это зеркало. Что ты в нем видишь?

– Себя.

– А еще?

– Вас. Эту комнату, стол, –  сказал я.

– Стол находится у тебя за спиной. Позади. А если смотреть в зеркало, он впереди. Ты снова сможешь пережить то, что уже случилось. И изменить прошлое. Я подарю тебе кое-что. Теперь ты сможешь взглянуть на этот мир по-другому. И на себя, ведь это зеркало.

В ее руке оказались песочные часы, которых я раньше не видел. Первое упоминание о песочных часах было в Париже. Самые большие песочные часы, высотой восемь с половиной метров, находятся в Японии. Цикл их опорожнения около года. Это я знаю, потому что подписан на группу «Это интересно» в социальных сетях.

И она их перевернула. В зеркале образовалась воронка, похожая на вход в океанариум. Мы ходили туда с родителями в ноябре 2019-м, когда папа еще был жив. Ты идешь по коридору, а над головой плавают рыбы. Мне стало не по себе, потому что океанариум был в Москве. Чтобы попасть в него, мы покупали билет. В домах не бывает выходов в океанариум и нет кассы.

Она улыбнулась.

– Смелее, будет весело. Надо только сделать шаг.

Я шел по океанариуму. Было темно, надо мной проплывали стаи рыб. Только не разноцветных и экзотических, а мелких рыбешек, какие водятся в реках. Когда мы с родителями ходили в океанариум, там так и было, поэтому я чувствовал себя спокойно и уютно. Было интересно, что случится дальше и что я увижу. Вдруг я услышал шаги. Позади по тоннелю океанариума бежал Степан. Мой враг очень быстро приближался! Я тоже побежал так быстро, как только был способен. Я думал, только бы меня не вырвало. Ведь тогда мне придется остановиться, и он меня догонит. И еще о том, что, если бы тут сейчас была моя мама, я бы положил голову ей на колени. Она бы погладила меня по волосам, и все бы осталось позади. Но мамы не было. И он догнал меня. И схватил, вцепился в плечо. И развернул к себе. И тут со мной что-то произошло. Я заметил, что у Степана на лбу огромный красный прыщ. У этого гоблина – и прыщи, как у любого другого человека? Сказать, что я был шокирован, значит не сказать ничего! Я смотрел на этот прыщ и никак не мог оторваться!

Степан хотел втащить челу, из-за которого погибла Арина. Он уже даже занес руку для удара, но вдруг замер. В этом странном месте было темно, как в заднице, и Степану на мгновение показалось, что это не Арсений, а какой-то другой чувак. Что-то было не так. Он всмотрелся в его лицо. «Арсений, который всегда ходит в черном и никогда не смотрит людям в глаза!» –  вспомнил Степан, как пищали девочки. Арсений смотрел ему в лицо ясными глазами и не отводил взгляд.

Меня тошнило. В ушах шумело, потому что мы были под водой, я почти ничего не слышал и подумал, что скажу ему сейчас все. Я вспомнил женщину с лицом Ангела из своего сна, в одеждах, какие сейчас не носят. Она не боялась выстрелов, если не слышала их звука. Могла сказать в лицо вооруженному офицеру, что скрывала в своем доме еврейское семейство, ведь она не услышала бы, что он ответит. И мне было не страшно, ведь я не слышал, что говорил.

– Я не боюсь тебя, гопник несчастный, –  сказал я. –  Меня запирали в шкафу в школе. Меня били в колледже. Школа меня преобразила, колледж меня преобразил, и Забвение меня преобразит! Я выйду на новый уровень, буду понимать шутки, буду более верным девочкам. А ты так и останешься никому не интересным идиотом!

– Ты бессмертный, что ли? –  взревел Степан.

Он схватил Арсения и ударил со всей дури башкой о стену океанариума. Стена задрожала, расступилась, словно за ней оказалась потаенная дверь. Арсений провалился внутрь, и стена сомкнулась за ним.

Я влетел в дверь, образовавшуюся в стеклянном тоннеле, и упал на пол. Плечо болело, но меня больше не тошнило. Я чувствовал себя победителем в истории со Степаном. Я поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Было темно, мир вокруг казался черно-белым, прорисованным простым карандашом. Я даже видел штрихи. В ушах шумело, и я понял, что все еще под водой. Я стоял у подножья лестницы, но лестница эта вела не вверх или вниз, как обычно, а вбок. Она была параллельна линии горизонта. И я не сваливался вниз, как должно быть по законам перспективы, а стоял как обычно! Я существовал в собственном пространстве, неподвластном общей перспективе. Вокруг было много других лестниц. А над лестницами –  окна, некоторые стояли перевернутыми набок, перпендикулярно горизонту. За этими перевернутыми окнами были комнаты –  столы и вазы –  которые тоже перевернуты на бок и существовали по собственным законам, неподвластным общей перспективе. Невозможное пространство. Неевклидова геометрия. Это такая геометрическая система, которая отличается от традиционной, то есть геометрии Евклида. Традиционной геометрии соответствует нулевая кривизна, в мире неевклидовой геометрии пространство искривляется. В таком мире две параллельные прямые в какой-то точке обязательно пересекутся. В этом мире происходит то, чего не может быть.

Я понял, что попал внутрь собственной картины. Сказать, что эта мысль меня обрадовала, значит ничего не сказать! Четвертое мая две тысячи двадцать третьего года определенно было лучшим днем моей жизни! Неужели все это придумал я? Как здорово! Я побежал по лестнице вбок, запрыгнул в перпендикулярную комнату и посидел за перпендикулярным столом. Полюбовался на перпендикулярную вазу. Мне до ужаса захотелось подправить горлышко вазы: с одной стороны, оно вышло косо, но я сдержал себя. Позволяют ли это правила этого мира? Однажды мы с мамой ходили в Экспериментариум –  музей, где все можно трогать руками. Там есть будка телефонного автомата, маленькое цунами, слова с перепутанными буквами и зеркальный лабиринт, в который мама меня не пустила. В Экспериментариуме была комната со скошенным полом, находится под углом. А все остальное как обычно: стол, диван и картина. Когда мы зашли в эту комнату, меня затошнило. Мы вышли, и мама меня не пустила в зеркальный лабиринт. Когда четвертого мая я попал в невозможное пространство собственной картины, меня совсем не тошнило! Я чувствовал себя превосходно. Возможно, виной тому была вкусная кока-кола, которой угостила меня Елена?

Я вышел из перпендикулярной комнаты и посмотрел наверх. Над невозможным пространством моей картины взошла луна, стало светлее, а очертания лестниц и предметов –  четче и контрастнее, словно их обвели черной тушью. По лестнице, ведущей вверх, спускалась Арина. Когда я видел призрак Арины в коридоре возле своей комнаты и еще раз у домика на дереве, мне было страшно. Теперь я был спокоен. Даже обрадовался, что внутри моей картины не будет так безлюдно, как раньше, и композиция теперь не провисает. Арина спускалась по ступеням в кожаном корсете и платье, как на фото, перечеркнутом черной лентой, которое стояло в холле Колледжа искусств. В ее руке была свеча. В свете свечи она выглядела просто шикос! Только волосы померкли, словно их заштриховали простым карандашом. Эта свеча и еще луна над ее головой выделялись двумя бликами на картине. Параллельные прямые пересеклись в одной точке. В невозможном пространстве моей картины случилось то, чего не может быть.

Она спускалась по лестнице и остановилась, не дойдя нескольких ступеней.

– Привет, Монах, –  засмеялась она.

Она звала меня монахом, потому что я ношу только черное. И всегда смеялась. Я посмотрел на лестницу, прорисованную простым карандашом.

– Почему ты всегда смеешься надо мной? –  спросил я.

– Я смеюсь не над тобой. Я радуюсь нашей встрече. Радуюсь тому, что я такая молодая и полна жизни.

Я вдруг понял, что на мне костюм, и мои волосы выпрямлены. Я вспомнил, как хотел, чтобы Арина увидела меня таким, и как хотел показать ей средний палец. Я посмотрел на свечу в ее руке, и мне стало тепло в районе солнечного сплетения. Как будто там зажегся огонек.

– Мне жаль, что ты погибла, –  прошептал я. –  Иди ко мне.

– Не могу. Ни сейчас, ни потом. И даже после смерти мы не сможем быть вместе.

– Почему?

– Мы с тобой теперь на разных уровнях. Ты тут. –  Она спрыгнула вниз на одну ступеньку. –  А я тут.

– Социальной лестницы?

– Типа того.

Она протянула мне свечу.

– Это моя жизнь, –  сказала она. –  Пусть она будет у тебя, мне она уже ни к чему. Возьми ее, мой Монах. Мой Ромео. И сохрани. Проживи ее за меня.

Я взял свечу из ее рук, которые оказались ледяными. Я все смотрел на огонек, дрожащий в темноте. Такой зыбкий, мимолетный, что достаточно было легкого дуновения ветра, чтобы его погасить. Я держал свечу очень бережно. Расплавленный воск стек тонкой струйкой по свече. По моим щекам текли слезы.

– Это так важно, чтобы после твоей смерти кто-то заплакал о тебе. Кто-то, кого ты любил. –  И она снова тихо засмеялась.

Я поднял глаза, но на лестнице уже никого не было.

Я побежал за ней вверх по ступеням, которые закончились на площадке. Шумела вода. Один край площадки обрывался водопадом. Это я его тут нарисовал, потому что люблю воду. Вода меня успокаивает, как моя студия, которая осталась в Москве. С другого края была натянута веревка, на которой женщина развешивала белье.

– Собираешься играть тут в мяч? –  спросила она строгим голосом.

Я сказал:

– У меня нет мяча.

– Вы, мальчишки, тот еще народец. Мяч всегда при вас.

У нее была слишком маленькая голова. Когда я рисовал эту женщину, я напутал с пропорциями. В теле взрослого человека голова должна помещаться восемь раз, а у нее помещалась все десять. А вот в теле младенца голова помещается всего три раза. Этого не знали художники Возрождения, у младенцев на их картинах пропорции взрослого человека. Я стал нервничать из-за того, что напутал с пропорциями. Я должен был это исправить, но у меня не было карандаша.

Женщина с маленькой головой уперла руки в боки и шла на меня, а я не люблю, когда люди подходят слишком близко и нарушают мое личное пространство. Я убежал и заскочил в первую попавшуюся дверь.

Я оказался в темноте, лишь свеча освещала мой путь. На полу были проложены кабели, стояли коробки. Я сделал три шага и наткнулся на штатив. Прямо перед собой я увидел низкий столик, а сверху ларец, на котором была нарисована девушка в белом, в очках-гогглах, лев сидел у ее ног. Это карта Таро, которая называется Сила. Это я знаю, потому что видел, как Василиса гадала папе, и маме тоже. Впереди что-то белело. Я сделал еще один шаг и поднял свечу. Передо мной была женщина в одеждах, каких уже не носят. Женщина с лицом Ангела из моего сна. Только теперь она была одета, как монахиня. В ее руке оказалась такая же свеча, как у меня. Я вроде смотрел в зеркало. Она смотрела на меня и улыбалась. Монахиня была лавандового цвета, такого чистого, что едва не светилась в темноте, как ее свеча.

Я спросил:

– Что в ларце?

Она смотрела на мои губы. Она не слышала. Она читала по губам.

– Реквизит. Кольцо, которое участвует в шоу.

Она говорила немного странно, как тот, кто никогда не слышал человеческой речи.

Я взялся за край ларца, но отдернул руку. Мне стало не по себе, как будто разбилось стекло, и я зажал руки ладонями. И зажмурился.

– Нельзя, –  сказала женщина.

– Я просто хотел посмотреть на кольцо, в моем сне оно было такое красивое. Самое красивое, которое я вообще видел в жизни.

– Разве быть красивым так важно?

– А что важно?

– Это кольцо возвращает смысл жизни. Дает силу. Ведь ты готов свернуть горы, если твердо знаешь, для чего это надо.

Она коснулась рукой моего лица. Я не люблю, когда незнакомые люди меня трогают. Даже если я уже встречался с этим человеком в своем сне. Видел, как этого человека держали в ледяной ванне, травили собаками и бомбили во время войны. Но от ее прикосновения мне стало спокойно на душе, как бывает, когда я сижу в моей студии или лежу в ванной, не ледяной, как та женщина, а в обычной.

– Это кольцо особенное, –  сказала она. –  Ты потерял свой смысл, оно поможет его вернуть.

Монахиня подняла левую руку, и я увидел его. То самое кольцо из своего сна, то, которое искал мой отец, оно распространяло вокруг лавандовое свечение. Того же оттенка, что и она.

– Как оно стало волшебным?

– Как все становится волшебным? Я верила в нее. В мою тиару. Всем своим разбитым сердцем.

– Но тиара не помогла тебе сохранить любовь.

– Она помогла моему сыну. Ради него я разделила на части ее, мое главное сокровище, как свое сердце. И частица его осталась с ним навсегда. Кольцо помогло ему, теперь оно поможет тебе. Но есть одно условие –  ты должен поверить.

Я опустил свечу, чтобы рассмотреть кольцо, и заметил, что рядом с Монахиней появился мольберт, к которому кнопками был пришпилен лист бумаги. Когда я бегал по лабиринтам невозможного пространства, мне до смерти был нужен карандаш, который я все никак не мог найти. Поэтому я бросился к мольберту, забыв о Монахине. Мне нужен был этот карандаш! И я нашел его в специальном отсеке для карандашей, кнопок и кистей. Я переложил свечу в левую руку. Я схватился за карандаш и стал делать набросок. Я изобразил раскидистое дерево, у которого вместо листьев были кусочки головоломки, пазлы.

– Что это за дерево? –  спросил я у Монахини.

Я позабыл о ней, но тем не менее она все еще была тут.

– Я не знаю. Ты должен сам вспомнить его имя. Я слышала, что деревья узнают по листве.

Я смотрел на пазлы. Я силился вспомнить. Зажмурился и зажал уши руками. Этот дикий, зубодробительный звук. Звук, который невозможно перенести. Механический голос Деда Мороза, который поет. Неживые люди не должны петь. Все смеются надо мной. Со мной не хотят дружить. Меня запирают в шкафу. И это не потому, что мой гаджет не поддерживает платформу, на которой есть любимая игра. Они говорят: «Арсений, ты странный». Набросок дерева разделился на пазлы. Я ничего не могу понять, не могу воссоздать в голове общую картину мира. Кусочек головоломки –  международный символ аутизма. Многие организации и компании используют этот символ, чтобы показать, что они поддерживают людей с аутизмом. Аутизм, мой синдром Аспергера. Как я мог забыть об этом?

– Это и есть твоя особенность. Без нее ты уже не ты. Потому ты больше и не можешь писать картины.

– Разве нельзя быть обычным художником?

– Обычные художники пишут обычные картины. Или не пишут вовсе, –  с убеждением заявила Монахиня. –  Одно не может быть без другого. Ты такой, какой есть. Изменишься ты – изменится и твое творчество. Или исчезнет совсем.

И вокруг меня возникли картины. Мои картины. Сюжеты невозможного пространства, натюрморты, пейзажи и та, первая, с подводным миром, с которой смотрит русалка с изумрудными глазами. И я увидел их. Они были невероятно крутые. Мастерски сделанные. Я увидел их.

Я сжимал свечу в одной руке, а карандаш в другой. По моим щекам текли слезы.

– Я предал себя. Я предал свой талант.

– Ты задержался в Забвении, –  сказала Монахиня. –  Возвращайся в мир. Ты человек и должен жить среди людей.

– Как понимать людей, если у тебя нет волшебной колы?

– Я подскажу. Я буду рядом. В обрывках разговоров, которые принесет ветер. В звуках вальса, летящего из радиоприемника. В голубиных стаях, взметнувшихся над крышей. В неясном силуэте незнакомца, возникшем за поворотом. Я буду рядом.

Слова ее все еще звучали, а Монахиня уже растаяла в воздухе. Потом и ее хрустальный голос растаял тоже.

Я плакал и гладил дерево, которое изобразил.

Раздались шаги, и я услышал голоса:

– Я пахала двадцать три года без выходных со дня своей смерти и не заработала даже отгула?

– Настасья Павловна, это распоряжение начальства, и вы не имеете права. Я напишу на вас докладную!

– Да хоть накладную! Двадцать три года, двадцать три! По закону мне положен отгул.

– Напишу докладную!

Люди иногда бывают странными, но этот был хуже всех. С широко расставленными глазами, усами до плеч и перепончатыми лапами вместо рук, в полосатом костюме на голое тело. С ним была девушка, затянутая в кожаный корсет, как носила Арина. В фате.

– Крючок мне в жабры, –  присвистнул зеленый. –  Живой? Водяной. Давид Степанович Водяной. Хозяин реки, –  представился он. –  Моя ассистент, младший научный сотрудник, Кораблева.

– Не видела живых людей с тех пор, как утонула, –  светским тоном заметила девушка в фате и огляделась.

– Все эти картины написал ты?

Я молчал.

– Если ты искал свое предназначение, свою Миссию в этой жизни, это оно, –  сказал Водяной. –  Заявляю это как директор Музея ценностей, потерявших свой смысл. А уж толк в вещах, которые потеряли и ищут, я знаю.

– Что же мне делать?

– Сфотографируй свои работы и размести на странице в социальной сети, –  убежденно сказал Водяной. –  У тебя есть страница в социальных сетях?

– Была, но я ее удалил. Там совсем не было лайков. А если у тебя нет лайков, значит, людям ты не интересен.

– Надо приобресть, –  убежденно заявил Водяной. –  Зарегистрируйся снова. И ничего не ешь здесь и не пей. Не то отравишься! Ты настоящий художник и не должен пострадать.

И я поверил ему.

– Разве нам не пора? –  спросила девушка в фате.

– Куда? –  спросил я.

– На мероприятие, конечно! Затмение скоро начнется.

Тяжело дыша, Степан смотрел на тоннель, за стеклом которого плавали рыбы, так, словно он и не расступался. На стекле не было никаких трещин и даже следа двери, за которой скрылся Арсений. Куда он делся?

– Ты Степан? Пришел на шоу? Я провожу. Зрители уже рассаживаются по местам.

По тоннелю к нему шла девчонка. Бледная, с кругами под глазами. Чудно одетая. С металлическим протезом вместо правой руки, местами проржавевшим, как бывает с железом, которое долго лежит на дне водоема. В другой руке у нее была огромная механическая рыба с шестеренками часового механизма в животе, перископом над спинным плавником и большими бессмысленными глазами.

– Что это? –  спросил Степан.

– Рыба-шпион. Профессор Смирнов хочет пропиарить свое новое изобретение. Но вряд ли разрешат. Рекламная минута в этом шоу стоит как дирижабль.

– Давай помогу, –  предложил Степан и взял рыбу подмышку. –  А что за шоу?

– Заседание клуба сдавших кровь, конечно! –  Она подняла вверх правую механическую руку, показывая железный указательный палец. –  Сегодня же Ночь цветения Водяной розы. Тебя что, динамитом заглушили?

Они шли узкими темными коридорами, совершенно одинаковыми. В углах стояли урны, вокруг которых росли водоросли и валялись окурки. Водоросли плыли, и Степан понял, что они находятся под водой. Они вошли в дверь пустой комнаты с диванчиком, застеленным рыболовной сетью, и зеркалом, заставленным тюбиками, помадой и прочей дребеденью. У самого зеркала он увидел ажурное серебряное блюдо с фруктами. Крупные яблоки, связка желтых бананов, черные гроздья винограда. Пурпурным цветом, словно драгоценное украшение, манил треснувший посередине спелый гранат.

Степан отщипнул виноградинку и отправил в рот. Показалось, что он проглотил частицу болотного ила. Степан сморщился, его чуть не вырвало.

– Странный вкус.

Девчонка пожала плечами.

– Кишмиш.

– Поставь туда, –  велела она.

Степан положил рыбу за диван, рядом со стоявшим у стены веслом.

– Спасибо, ты такой милый, –  промурлыкала она и обвилась вокруг него, как водоросли, которые цепляются за ноги, когда плывешь по реке.

Бледновата, конечно, решил Степан. Питается неправильно, витамины не пьет. Зато грудь что надо. Он развязал веревочки купальника и завалил девчонку на диван, прямо на рыболовную сеть. От прикосновения ее губ у Степана закружились голова, перед глазами проплыло лицо Арины. Проворный язычок проник к нему в рот. От девчонки пахло болотом, кожа была ледяной. Замерзла бедняжка с этой своей собачьей работой. Бегает целый день –  принеси рыбу, унеси рыбу, подумал Степан, и лицо Арины исчезло. Степан запустил руку ей в трусики, и девчонка застонала. Через несколько минут он встал с дивана и застегнул ширинку. В плече заломило. Степан дернул головой, подошел к зеркалу и поправил волосы.

– Как тебя зовут?

– Ундина, –  отозвалась девчонка, которая копошилась с завязками от купальника на диване.

Щеки порозовели, губы стали румяными, и даже синяки под глазами не так бросались в глаза. Видно, не хватало человеку сильного мужского плеча.

– Ундина?

– Можно Утопленница, но это длиннее. Да назови хоть горшком, только в печку не ставь, –  отмахнулась она.

– Что?

– Утопленница.

Рация возле дивана ожила:

– Ундина, где тебя черти носят? –  раздался механический голос. –  Надо встретить Человека в гогглах.

– С рыбой вашей разбираюсь, будь она неладна, –  прохрипела она. –  Сейчас сделаю.

Она поднялась с дивана и приблизилась. Позади Степана в зеркале отразилось ее лицо. Лишенный кожи череп с пустыми глазницами и треугольником носа. Сгнившие зубы клацали друг о друга. Это было лицо покойницы. Степан опустил глаза. На серебряном блюде в зеркальном отражении лежала змея, которая пожирала собственный хвост.

Степан шумно выдохнул, потом вдохнул с бессмысленными глазами и сделался похож на механическую рыбу, которую принес. Бросился к двери. Несколько раз энергично рванул ручку на себя, потом открыл дверь в другую сторону и выбежал в коридор.

– По коридору налево, два раза направо до конца, вниз по лестнице будет студия! –  крикнула ему вслед Ундина и сладко потянулась, подмигнув уроборосу на ажурном серебряном блюде. –  Шоу скоро начнется.

Саша шел по водному коридору, как по океанариуму. Над головой проплывали рыбы, в ушах шумело, словно внутри морской раковины. Тоннель был узким и совсем темным, ведь в его руке не было старинной керосиновой лампы Аи.

– Спеши! Затмение совсем скоро, –  услышал он сквозь гул голос, словно внутри души.

Из зарослей рдестов выглянул сом и пошевелил усами. Он хотел подплыть ближе, но между ним и Сашей была стеклянная стена тоннеля. Саша должен пройти этот тоннель в одиночку. Наверное, так чувствует себя человек, выбирающийся из бренного тела наружу. Что там дальше? Неопределенность страшит сильнее всего. В конце тоннеля возник черный силуэт, Саша замер на мгновение, но сделал последние шаги ему на встречу.

– Привет, –  сказал силуэт.

Это была девица в белой юбке с рюшами в стиле Викторианской эпохи и верхе от купальника, треугольнички которого аппетитно обтягивали спелую грудь. Вместо правой руки от плеча был протез в стиле стимпанк. Верхняя часть сделана в виде механизма с двумя звездочками вместо плечевого и локтевого суставов, между которыми натянута велосипедная цепь. От локтя к кисти вели три металлические, изрядно проржавевшие, спицы. Над кистью в кожаной перчатке возвышался прибор, напоминавший спидометр.

– Крутая рука, –  похвалил Саша.

– Спасибо, –  улыбнулась она.

Пахнуло болотом. Лицо девушки было молодым и румяным, но каким-то неживым. Однажды Саша видел, как на пляже спасатель вытащил на берег утопленницу. Он еще проверял пульс, очищал рот от песка, пытался провести реанимацию, но Саша знал: это бесполезно. Лицо девушки было какого-то неживого цвета, словно это была и не кожа вовсе, а резина. Лицо куклы. Не верилось, что эти губы совсем еще недавно трогала улыбка. Девушка с протезом была такой же, как тогда на пляже. Утопленница. Мертвое состояние, впрочем, не помешало ей держать в руке рацию и сверток подмышкой. Девица развернула сверток и, поклонившись, протянула ему знаменитую трость, усыпанную бриллиантами, с набалдашником в форме черепа, вместо одной из глазниц –  шестеренка. И цилиндр с прицепленными гогглами.

– Это вечеринка в стиле стимпанк, –  просипела она. –  Реквизит.

Это слово подействовало на Сашу мистическим образом, словно девица произнесла заклинание. Не успев удивиться, Саша взял в руку трость, которая оказалась довольно весомой, и надел цилиндр. Он вдохнул полной грудью, его плечи распрямились. Саша ощутил себя частью этой игры, коснулся цилиндра кончиками пальцев и поклонился утопленнице.

Девица удовлетворенно кивнула.

– Человек в гогглах здесь, –  сказала она в рацию. –  Через две минуты будет в студии.

Девица схватила его за руку.

– Можно за вас подержаться? Я бы попросила автограф, но на дне реки с бумагой так себе. Всплывает, размокает. Приходится использовать папирус, а это штука дорогая, изводить на всякий бред, сами понимаете… –  бормотала она.

– Бросьте, вам просто нужна моя энергия, чтобы не выглядеть такой мертвой, простите, бледной.

Саша удивился, откуда он это знает? А еще удивился звуку собственного голоса, который стал до чертей соблазнительным.

– Трупные пятна измучили, –  просипела девица, с неохотой выпуская его руку из своей ледяной ладошки и заливаясь нежным румянцем.

Они прошли по темному лабиринту коридоров и оказались в студии. Саше часто приходилось бывать в таких как эксперту на телевизионных шоу и программах. Повсюду расставлены камеры. Пол студии был расчерчен черно-белыми квадратами, как шахматная доска. В центре находился постамент, присыпанный песком, на котором были расставлены кресла для гостей программы. По бокам постамента плыли долговязые лапы элодеи –  «водяной чумы», вездесущие побеги которой на дне реки путают рыбацкие сети, сбивают с курса корабли. Саша посмотрел сквозь зелень набухших водорослей и увидел над головой, словно кран телевизионной камеры, дирижабль, ведь со дна реки аномальное облако выглядело именно так. На боку его красовалась надпись: «СССР Б-52».

Публика рассаживалась по местам и возбужденно гудела. Подводное общество –  сплошь резиновые маски утопленников –  принарядилось в стиле заявленной темы вечеринки: цилиндры с прицепленными гогглами, рюши длинных юбок, кружевные оборки затейливых рукавов и ремешки кожаных корсетов. У многих в руках были керосиновые лампы, мерцающие в полумраке студии.

В первом ряду сидела странная личность с широко расставленными глазами, усами до плеч и гусиными лапами с перепонками вместо рук, в полосатом костюме на голое тело. Личность препиралась с брюнеткой в съехавшей на бок фате, стройное тело которой было затянуто в кожаный корсет.

До его слуха донеслось:

– Какой еще харассмент? Настасья Павловна, это официальное мероприятие. Посещать их входит в ваши профессиональные обязанности.

Саша понял: это его знакомый сом. Их взгляды пересеклись, и длинноусый спрятал глаза. Сом не хотел быть узнанным. Саше показалось, что на галерке мелькнул черный пучок Василисы –  теперь понятно, почему она носила перчатки. В третьем ряду Саша заметил знакомое лицо –  билетершу из подводного кинотеатра в белой ночной рубахе. Вместо керосиновой лампы на ее руках был мальчик, который обнимал ее за шею маленькими ладошками.

Девица с крутой рукой усадила его в кресло, склонилась и прошептала на ухо:

– Не слишком верьте дифирамбам, которые тут поют. –  Она кивнула на шахматный пол. –  Это всего лишь игра. Все зеркала этого шоу кривые. Кроме одного. Найти его –  главное задание этого квеста.

Она поклонилась и сложила пальцы своего протеза в кожаной перчатке в знак виктории.

В двух других креслах уже устроились гости. Саша узнал Прохора Петрова, расстрелянного директора «Дирижаблестроя». Как и в первый раз, он был в вязанном жилете с несколькими дырками на груди и сидел в ближайшем к Саше кресле. Глаза Прохора фанатично блестели.

– Коллега, рад вас видеть! Как проходит сбор крови у населения? Не замылился ли глаз, не затупилась ли игла?

Прохор тоже принимал его за Человека в гогглах.

– Все начинается в голове и заканчивается там же, –  сказал Саша. –  Как ваш палец, не болит?

– Благодарю. После смерти стало намного лучше.

– У меня все чисто, как в банке, –  с достоинством отвечал Саша, все больше вживаясь в роль Человека в гоглах.

В соседнем кресле сидел ювелир, охотник за музейными редкостями и бывший муж Ангелины. Саша вспомнил его и Аю на экране лампового кинотеатра и почувствовал удовлетворение от того, что он сдох. Тем временем ювелир, оказавшись за гробом, не испытывал никакого дискомфорта. Расселся, закинув ногу на ногу, в шелковом стеганом халате и спортивных шлепках на босу ногу. Вид этих самых шлепок, вступавших в абсолютный диссонанс с обстановкой стильной сверкающей студии и нарядами стимпанк, подействовал на Сашу отрезвляюще. Согласитесь, явиться сюда в чужих вещах, под чужим именем и оказаться в такой компании довольно странно, хотя бы потому что он все еще жив.

– А что за тема шоу? –  обратился Саша к Прохору.

– Коллега, вы меня решительно удивляете! Дирижабль, конечно! И машина, которая его запустит. Дирижабль полетит и повернет время вспять. Я так счастлив, так счастлив!

– Это машина времени?

– Скорее, машина, которая запустит время в другую сторону.

– А разве время может пойти в другую сторону?

– Время, как поезд, может двигаться в обоих направлениях. Главное, понять, с какой стороны поставить паровоз. Это рука Провидения, коллега!

В воздухе возникла синюшная рука с бледными ногтями, в которой мелькнула кисть. Кисть скользнула по Сашиной щеке, и рука растаяла без следа.

– Уважаемые дамы и господа, представление начинается через несколько минут, –  прозвучал над головой механический голос. –  Убедительная просьба выключить ваши мобильные устройства, а лучше выбросить их к чертовой матери!

Гомон в зрительных рядах стих. Свет потух, и стало заметно, что над рекой взошла половинка желтой луны. Луна выплыла из-за дирижабля, ее холодный свет освещал студию лучом, словно прожектор, да огоньки керосиновых ламп горели, как звезды.

– Лампы принесли, чтобы дирижабль не сбился с пути, –  прошептал Прохор.

Из-за кулис вышла Елена. Стройная, в черном вечернем платье в пол, в полумраке комплементарного студийного света она выглядела совсем молодой. Ее высокую прическу венчал гребень, за который крепилась черная кружевная накидка, на манер испанской мантильи. Елена остановилась в одном из квадратов студии, как шахматная королева, и в зале установилась полная тишина. Саша ощутил под ложечкой приятное волнение.

– Дамы и господа, приветствую вас в клубе сдавших кровь в поддержку нового полета дирижабля!

Елена подняла вверх указательный палец правой руки, демонстрируя шрам. В то же мгновение взметнулись вверх сотни указательных пальцев.

– Сегодня удивительная ночь. Ночь Лунного Затмения. Ночь цветения Водяной розы. Все, что было спрятано глубоко внутри, выйдет наружу. Сегодня мир дна реки соединяется с реальностью. В эту ночь случится невозможное! Параллельные прямые сойдутся в одной точке. Можно вернуть потерянное и исправить главную ошибку своей жизни. Что бы вы совершили в ночь, которая случается раз в сто лет? Лично я бы включила перемотку.

Послышался свист, и студия наполнилась дымом. Дым рассеялся, и в луче света возникло нечто грандиозное. Это была ваза. Та самая, похожая на турецкий стакан армуду, которую Саша видел во сне. Но только теперь он разглядел, что это не ваза, а песочные часы высотой метра три. На дне вместо песка находилась янтарная жидкость, в ней плавали золотые рыбки и цвела белая лилия. От каждой рыбки вели светящиеся нити, собранные в канат, который поднимался к висящему в небе дирижаблю с надписью «СССР Б-52». Таким образом, часы являлись подобием причальной мачты для дирижабля. Часы удерживала металлическая подставка, блестящая немыслимыми рычагами и крупными неряшливыми заклепками, стоящая на большом золоченом блюде, оказавшемся не чем иным, как другими часами, похожими на настенные. Под подставкой бежали три стрелки. Две из них –  длинная и короткая –  показывали московское время: одиннадцать сорок пять. Третья, золотая, указывала на расположенную по периметру края часов шкалу лет и остановилась на 2023.

Вместо цифр на блюде часов были искусно сделанные карты Таро с римской цифрой своего номера в колоде, которая и обозначала каждый час. По блеску карт Саша догадался, что они выполнены из драгоценных камней и разноцветной эмали, да так мастерски, что можно разглядеть каждую деталь.

Первый час обозначал Маг. Статная брюнетка взмахивала жезлом. Перед ней на столе дымилась чашка кофе и стоял кубок, из которого она, как фокусник кролика, в любой момент была готова извлечь символы четырех стихий. Над головой Мага выделялся знак бесконечности. У ног лежал водопроводный вентиль.

Двойка. Жрица. Русалка с дерзко торчащей обнаженной грудью и отливающим золочеными заклепками механическим хвостом. Вокруг русалки обвился змей, пожирающий собственный хвост –  уроборос. В правой руке ее была книга.

Три часа обозначала Императрица. В свободном платье, беременная, она восседала на троне.

Четверка. Император в цилиндре с прицепленными гогглами и тростью сидел в кресле с золоченой шестеренкой вместо подлокотника.

Пятый час изображал священнослужитель в лавандовой сутане, в руках которого вместо скипетра был простой карандаш.

Шестерка. Влюбленные. Обнаженные и прекрасные, как Адам и Ева. Руки их были связаны, нити вели вверх, к парящему в небе дирижаблю.

На седьмой карте была изображена красивая брюнетка, затянутая в кожаный корсет, прикрывающаяся большим зонтом от косого дождя. Брюнетка управляла колесницей в виде паровой машины. В углу карты паук заплетал в сети розу.

Восьмой час обозначала циркачка. В высоких сапожках на шнуровке, кожаном бюстгальтере и балетной пачке, она держала кольцо, но не горящее, как в цирке, а ювелирное изделие. Циркачка держала кольцо за камушек, через него прыгала оскалившая пасть собака.

На девятой карте был седовласый старец с длинной бородой, оседлавший паривший в небе дирижабль. Он держал в руке керосиновую лампу и вглядывался в звездное небо.

Десятка. Статный мужчина в расшитом камзоле, склонившись, разглядывал в ювелирную лупу колесики и шестеренки огромного часового механизма.

Одиннадцатую карту представляла женщина в красном платье с монистами и бусами на шее, которая переливала из одной склянки в другую янтарную жидкость. Над женщиной, положив руку ей на плечо, стоял инквизитор в черном плаще со скрывающим лицо капюшоном, в другой руке он держал весы, как богиня правосудия Фемида. На плече инквизитора сидела сова.

На карте двенадцати часов был повешенный за одну ногу парень. Он висел вверх тормашками на дереве, наполовину утопавшем в реке. В воде плавала механическая рыба.

Саша много чего повидал на своем веку, но эта немыслимая конструкция с дирижаблем и искусно сделанный циферблат, на котором, как на блюде, лежали гадальные карты, лишили его дара речи. И, видимо, не только его, потому что в зале повисла гробовая тишина.

– Хочу представить почтенной публике вещицу, достойную этой ночи, –  скромно опустила глаза Елена. –  Причальная мачта дирижабля «СССР Б-52» –  ПМБ-52. Машина, которая призвана повернуть время вспять!

Зал взорвался аплодисментами. Раздались возгласы:

– Грандиозно! Восхитительно!

– Над ее конструкцией работал весь коллектив славного завода «Дирижаблестрой» под руководством своего директора, несравненного и мудрейшего Прохора Петрова! Он один из главных наших ВИП-гостей.

Слева послышались ликующие возгласы и улюлюканье, в воздух взметнулись красные косынки работниц часового цеха, которые заняли весь сектор. Прохор поклонился рукоплещущей публике.

– Обратите внимание на бриллианты и сапфиры в картах таро, –  продолжала Елена. –  Они подлинные, как истинная магия. И любовь. Дизайном и декором часов занимался гениальный Кирилл Анисимов! Истинный трудоголик, приступил к работе над ПМБ-52 через несколько дней после собственной смерти! Как вам удалось создать сей шедевр, Кирилл? Эти карты Таро выглядят как настоящие!

– Сделать то, что выглядит как настоящее, не составляет труда, –  сказал ювелир. –  В картах, как и в часах, важно, чтобы они говорили правду. Шедевр будет, если предсказанное сбудется.

Вдоль зрительных рядов, пригнувшись, как заяц, пробежала девица с микрофоном, та самая, что встречала Сашу у выхода из тоннеля. Она остановилась возле почтенного человека в усах, с бородкой клинышком, в шляпе-котелке, чей имидж, впрочем, несколько портили длинные гавайские трусы ниже колен. Человек попытался забрать микрофон из рук девушки, не достиг успеха и потянулся к микрофону, как ребенок к ложке с кашей.

– Профессор Смирнов, –  представился он. –  Российская академия наук. Каков принцип действия сего прибора?

– ПМБ-52 работает на энергии несбывшихся желаний. Отложенных на потом, преданных забвению и потерявших свой смысл векторах человеческих судеб. Вы можете увидеть эти векторы невооруженным глазом, профессор. –  Елена повела рукой, указывая на собранные в канат светящиеся нити, соединяющие золотых рыбок с дирижаблем, от которых было светло, как днем. –  Часы несбывшихся желаний, по-другому –  Ваза Смыслов, принцип действия которых тот же, что и у песочных: нужно перевернуть. Как только они будут перевернуты, траектории, по каким могла бы пойти жизнь сдавших кровь, будут порваны и изменены навсегда. Несбывшееся так и останется несбывшимся. А дирижабль снова отправится в полет.

– Позвольте, но каким образом удалось сгенерировать эту энергию? –  вопрошал профессор, поправив очки.

– Как говорят ваши коллеги, shut up and calculate[2], –  улыбнулась Елена. –  В каждом научном процессе есть место чуду. Ничто в этом мире не возникает из ниоткуда и не уходит в никуда –  закон сохранения энергии. Энергия несбывшегося запустит дирижабль, и мы вернемся в прекрасное светлое прошлое! Когда люди умели строить красивые и гениальные механизмы. Когда умели любить и ждать своего единственного всю жизнь.

В зале послышались крики «Браво!».

– За эту часть проекта отвечал наш третий гость. Итак, прошу любить и жаловать, человек, который встречал людей на перепутье! Эксперт в области принятия правильных решений, знаменитый Человек в гогглах! Вам слово!

Алели огоньки камер, какие бывают в современных студиях. Керосиновые лампы светились в темноте, как фонарики мобильных телефонов, которые люди зажигают на концертах. Когда становится светло на душе.

– А зачем нужно поворачивать время вспять? –  спросил Саша, удивляясь силе, с которой прозвучал его голос в тишине студии. –  В каждом времени есть что-то хорошее. Сегодня за несколько часов можно совершить путешествие, на которое сто лет назад тратили год. А сколько всего можно узнать, часок посидев во всемирной сети! И в мобильных телефонах есть приложения, которые помогают незрячему читать и ориентироваться на местности.

Елена смешалась на мгновение, но потом улыбнулась.

– Довольно странно слышать все это от вас, Человек в гогглах. Профессиональное выгорание –  штука серьезная. Дауншифтинг –  еще одна беда этого вашего нового времени. В мои времена от станка уставали, только если руку отрубило, –  назидательно заметила она.

И в ее обворожительном голосе послышались нотки старческого брюзжания.

– Я бы на вашем месте отправилась в отпуск. Впрочем, хороший вопрос. Зачем? –  Свет луны, как луч прожектора, осветил Елену, и машина погрузилась в полумрак. –  Итак, уважаемая публика, обращаюсь к вам, зачем вам нужно ушедшее время? Что вы ищете в прошлом?

В зале послышался гомон.

– Лицо без морщин! –  вращая глазами, выкрикнул Сом и поправил зеленые усы, лежащие на плечах.

– Раньше девушки были живыми, а водка – неразбавленной! –  подал голос парень в рубашке с кружевными манжетами, наброшенной на голые плечи.

Елена вскинула руку.

– Совершенно справедливо! Чтобы запустить дирижабль в прошлое, мне понадобятся две вещи. Во-первых, доброволец! Сильный доброволец, чтобы перевернуть Часы желаний. Кто желает?

Над керосиновыми лампами взлетели руки.

– Красивый брюнет из третьего ряда! Обожаю красавчиков. Некоторые считают, это выдает во мне легкомысленную особу, но я уверена: судьбу должны вершить красавцы! Даже если они этого совсем недостойны.

Со своего места поднялся крепкий парень лет двадцати и улыбнулся с тем подарочным выражением лица, которое часто встретишь у людей рабочей профессии –  грузчиков, курьеров, разносчиков продуктов –  вроде ты должен быть счастлив уже оттого, что он улыбнулся тебе, сверкнув золотым зубом. Это самые уверенные в себе и гармоничные ребята.

Чеканя шаг тяжелыми ботинками, парень вышел на середину шахматной доски и остановился возле Елены. Прожектор лунного света освещал их обоих.

– Как вас зовут? –  спросила она.

– Степан.

Елена провела кончиками пальцев по его щеке, и Степан, который еще не пришел в себя после поцелуев прекрасной утопленницы и виноградинки с тонкого серебряного блюда, побледнел.

– Дамы и господа! –  воскликнула Елена. –  Мы имеем удовольствие видеть живого человека, который сейчас бодрствует! О, удивительная ночь цветения Водяной розы! Души умерших соединяются не только со спящими, но и с живыми! Такое возможно лишь раз в сто лет.

– А какая вторая? –  со свойственной ему бесцеремонностью вступил в разговор Степан.

– Что?

– Вы сказали, чтобы запустить дирижабль, вам нужно две вещи. Какая вторая?

Елена улыбнулась и, сузив глаза, заглянула в его лицо.

– Что вы ищете в прошлом?

– Хочу вернуть свою девушку, которая погибла из-за ушлепка, к которому ушла от меня.

Елена посмотрела на зрителей и картинно нахмурилась.

– Что же для вас важнее –  вернуть девушку или наказать этого человека?

– А разве есть разница? –  пожал плечами Степан.

– Сейчас посмотрим.

Прожектор метнулся на машину, и публика ахнула. Вокруг ПМБ-52 выросла клетка, в каких держат зверей в зоопарке! По клетке металась огромная собака. В человеческий рост, с пастью, полной острых зубов. Выпученные глаза горели желтым огнем, как у собаки Баскервилей. Саша почувствовал холодок под ложечкой.

– И все-таки Елена –  непревзойденный мастер! –  перегнувшись через подлокотник своего кресла, прошептал Прохор. –  Такой фокус под силу разве что Гудини, на представлениях которого появлялся слон! Помните? Кто нашептал ему секреты его гениальных фокусов, не знаете, мой дорогой Человек в гогглах?

Собака металась по клетке. Самодовольное лицо Степана стало бледным.

– На твоем пальце нет шрама, –  пожала плечами Елена. –  Если намерения твои чисты и ты действительно любил девушку, Демон ничего тебе не сделает. Поэтому я еще раз повторю свой вопрос. Что для тебя важнее: вернуть или наказать?

Степан сделал несколько неловких шагов, пошатнулся и упал без чувств.

Зал замер.

– Что с ним? Ему больно? Он умер? –  раздался взволнованный голос билетерши из кинотеатра несбывшихся желаний, сидящей в третьем ряду.

Елена развела руками.

– Ничего необычного, дамы и господа. Он жив и здоров. Он испугался. Упал в обморок от страха. Только и всего!

По залу прокатился вздох облегчения, раздались аплодисменты.

– Браво!

– Гениально!

– Называть вещи своими именами –  сегодня именно это и называется гениальностью, –  сказала Елена.

В центр шахматной доски вышел охранник. В костюме и гогглах вместо темных очков, он тоже соблюдал дресс-код. Охранник взял лежащего Степана за ногу и уволок за кулисы.

Сашу пронзило ощущение дежавю.

– Повешенный, –  прошептал он и посмотрел на золоченое блюдо часов за решеткой клетки. Большая стрелка качнулась к двенадцати –  карте «Повешенный».

Стрелки часов показывали двенадцать. Часть лунного диска поглотила чернота, словно его откусила огромная злобная собака.

– Дамы и господа, Затмение началось! –  объявила Елена, и зал взорвался аплодисментами. –  Надо поторопиться. Есть еще добровольцы?

Она обвела взглядом притихшую публику и вздохнула, тряхнув длинными тяжелыми волосами.

– Все приходится делать самой…

Она приблизилась к клетке с диким зверем, окинула оценивающим взглядом стоявшие на золоченом блюде песочные часы, достигавшие трех метров в высоту, которые удерживала металлическая подставка, блестящая немыслимыми рычагами и крупными неряшливыми заклепками, и в изумлении взглянула на зрителей.

– Но с такой махиной хрупкой девушке никак не справиться! Чтобы перевернуть Вазу Смыслов, мне нужна сила! Вторая вещь, необходимая для чудесного превращения, та самая, о которой спрашивал Степан, хоть ему и пришлось уйти, вещь, которая даст мне силу –  это…

Возле Елены появился изящный столик на фигурной ножке, на котором был расписной ларец. Там была нарисована девушка в белом, у ног которой сидел лев. Столик держали кисти женских рук –  одна из них в кожаной перчатке –  которые через мгновение растаяли в воздухе.

– Это мое колдовское кольцо!

Ларец раскрылся сам собой, и по залу пробежал шепот. В ларце было пусто.

Высокая грудь Елены вздымалась.

– Где оно? –  выдохнула она.

Лунный глаз стал красным. Студия погружалась в полумрак. Цилиндры, котелки и корсеты штриховала тень.

Предчувствие, словно крылья большой птицы, коснулись его сердца, в груди сжалось. Из-за кулис вышла Ая. В белом мерцающем платье в пол, облегавшем тонкую талию и открывающем плечи; от этого платья распространялось сияние, словно сама Ая была керосиновой лампой, которая так часто освещала Саше путь. Волосы ее были забраны в высокую прическу, но на запястье красовались все те же нелепые резинки, похожие на телефонные провода. Она была невероятно красивой, как тогда, в убитой ванной зеркального дома, или даже лучше. Все взгляды обратились к ней. Ведь во времена, когда гаснет свет, светящиеся изнутри люди становятся особенно нужны.

Ая прошла мимо клетки с рычащей собакой и остановилась посередине шахматной доски рядом с Еленой в черном платье и мантилье в высокой прическе. И они стояли друг против друга, прекрасные в своей противоположности, как Черная и Белая королева. Саша невольно ими залюбовался.

– Дамы и господа, позвольте представить вам мою правнучку и помощницу – прекрасную Аю! –  сказала Елена, к которой вернулось самообладание. –  Она наверняка знает, где искать артефакт, необходимый нам для проведения обряда.

– Кольцо у девушки в первом ряду, –  объявила Ая дрогнувшим голосом. –  Пятое место.

Прожектор мутной луны метнулся по студии и осветил сидящую в первом ряду Ангелину. И как он не заметил ее раньше? В белой ночной рубашке, с остриженными волосами, торчащими в разные стороны, вязанием в руках, она в растерянности озиралась по сторонам.

Ая приблизилась к Ангелине невесомой походкой, словно ее туфельки едва ли касались шахматной доски. В тонкой руке мелькнули портняжные ножницы, те самые, которыми Ангелина остригла свои прекрасные волосы.

– Здравствуй, Ангелина. Кольцо зашито в подоле ночной рубахи, которую я тебе подарила.

– Разве бриллианты так носят? –  удивилась Ангелина.

– Иногда их носят именно так –  зашитыми в подол или корсет, подальше от чужих глаз.

Она присела на корточки, распорола подол и извлекла кольцо. Кольцо распространяло лавандовое сияние, как в ту ночь, когда Ая лечила Сашу от чая, которым его опоила Василиса.

Ангелина смотрела на кольцо. Кольцо, за которым она притащилась в Забвение из Москвы и которое так долго искала в чертовом поселке, все это время было совсем рядом, а теперь уплывало прямо из-под носа. Как уплыл из-под носа ее любимый, ее смысл.

– Не жалей о том, что никогда тебе не принадлежало. Ведь только потеряв чужое, можно обрести свое.

Ая надела кольцо на палец и направилась к центру шахматной доски.

– Это кольцо мне подарил мой кверент. Состоятельный человек, которому меня представил английский посол в знак благодарности, –  тем временем говорила Елена. –  Я гадала ему на картах и заметила рак его маленького ребенка на ранней стадии. Ребенка удалось спасти. Артефакт! –  Елена властно протянула руку, обращаясь к Ае, оказавшейся напротив в белом квадрате.

Ядовитые лапы элодеи плыли по воде, закрывая дирижабль.

– Я не отдам его, –  тихо проговорила Ая.

В притворном удивлении Елена взглянула на зрителей первого ряда. Профессор Смирнов втянул голову в плечи.

– Да как ты смеешь? –  она вздернула подбородок.

– Кольцо мое, ведь оно досталось мне от прабабушки. Это мое наследство. И я не хочу, чтобы дирижабль снова был запушен. Не такой ценой.

В студии повисла тишина, было слышно только, как сопит и глодает кости в клетке огромная собака.

«Я не продавала тебя в нужде. Когда голодала, когда не было лекарств для Красного Креста. Под бомбежками я загадала, что однажды он вернется ко мне. Загадала, что моя тиара приведет ко мне любимого. Когда-нибудь».

Елена рассмеялась, запрокинув голову.

– Все дело в этом чертовом кольце! Кольце, которое возвращает смысл жизни, притягивает любовь или черт знает что еще! Ты владеешь им по праву, святая правда! И твое кольцо притянуло к тебе любимого. Человека, с которым вы встретиться были не должны. И это не моя прихоть, это условие сделки с Человеком в гогглах! Но вы встретились. Это как с уравнением. Если есть ошибка хоть в одном действии, верным результат не будет. Один из компонентов не работает и вносит неполадки во всю систему! Ты просыпаешься в его жизнь, он видит твои сны. Чем больше крепнет связь между вами, тем хуже будет работать ПМБ-52 – или не будет работать вообще. И дирижабль не полетит. Ты милая девочка и ни в чем не виновата. Просто ты родилась не в то время и влюбилась не в того человека. Ты мешаешь свершиться тому, что должно свершиться.

Елена даже не подозревала, что не работал и еще один компонент ее восхитительной колдовской системы. Ведь час назад были нарушены условия еще одной сделки с Человеком в гогглах. И тоже по причине кольца принцессы Алисы. У Арсения, человека с синдромом Аспергера, который тоже был в этом зале, в руках снова был простой карандаш.

Елена шагнула навстречу Ае, какое-то время они безмолвно стояли глаза в глаза. Зал погрузился в полумрак. Мерцающее платье Аи освещало лишь два силуэта на шахматной доске, стоящие друг против друга.

– Почему должна случиться твоя любовь, а не моя? Почему ты не узнаешь меня? –  тихо спросила Ая. –  Ничто не уходит без следа и не возникает ниоткуда. Раньше были ты и Писатель, а теперь есть Саша и я. Прошлое вернулось без всякой волшебной машины, просто у него другие лица.

Кончиками пальцем Елена провела по щеке Аи и грустно улыбнулась.

– Как говорят в 2023-м, нет времени объяснять! Прости…

В следующее мгновение Ая оказалась внутри Вазы Смыслов, ее нижней части, наполненной эликсиром. С русалочьим хвостом вместо ног. Со связанными руками и искаженным гримасой лицом, она билась в стеклянную стену часов, похожих на турецкий стакан армуду, и кричала, но стенки часов были слишком толстыми, и из-за них не доносилось ни звука.

Собравшиеся в зале травмированные устроили овацию, вскакивали со своих мест и кричали: «Браво!» У многих в руках появились бокалы с колой, которые они поднимали над керосиновыми лампами.

– Будь я проклят, если это не лучший трюк с освобождением из аквариума, который я видел! –  вскричал парень в котелке и манишке, болтающейся на длинной голой шее. –  Посмотрим, удастся ли ей вылезти!

Травмированные веселились, они считали, что это часть прекрасного шоу в Ночь цветения Водяной розы. Ведь такая восхитительная ночь бывает раз в сто лет, даже кометы прилетают чаще, и она должна запомниться.

Саше передалось общее настроение студии. Им овладело странное чувство беззаботности, когда все до лампочки. Между ним и Аей была стеклянная стена, и он словно забыл об Ае, она стала неважна, отошла на второй план, как три года назад, после встречи с Человеком в гогглах. Боковым зрением он видел, что она бьется в стеклянную стену, но не мог оторвать взгляда от Елены. Ему даже стало казаться, что он чуточку влюблен в нее. Интересно, что еще выдумает эта восхитительная женщина в самую важную на свете Ночь цветения Водяной розы?

В его руке тоже оказался бокал с колой. С таким же бокалом к нему потянулся Прохор Петров.

– За причальную матчу Б-52! –  воскликнул он. –  Ох, простите. Мачту!

Саша отпил из своего бокала, рассеянно разглядывая рукоплещущую публику, и встретился взглядом с Арсением. Он тоже сидел в зрительном зале со свечой в руке. Саше показалось, что среди всех собравшихся в зале, как среди пазлов разбитого зеркала, он единственный имел смысл. Арсений не веселился и не кричал: «Браво!», но было кое-что еще. Арсений смотрел на Сашу и не сводил с него глаз. То ли от этого прямого взгляда, несвойственного Арсению, то ли из-за света его свечи, но в душе кольнуло иголкой. Саша потупил взор и увидел старинную керосиновую лампу, которая стояла в песке у его кресла.

Несколько мгновений Саша смотрел на огонек, который теплился внутри. Потом взялся за проржавевшую ручку, встал со своего места, спустился с помоста и пошел к клетке.

Дверь заскрипела – она была не заперта. Собака, глодающая кость, зарычала. Желтые глаза горели. Шерсть на холке встала дыбом.

Саша встретился взглядом с Аей.

– Все начинается в голове и кончается там же, –  услышал он в мыслях тихий голос. –  Не бойся, ведь Демон всего лишь в твоей голове. В твоем сне. Как ты там говорил? Сюжет сна –  не суть, важны символы. Посмотри на Елену: у нее мантилья, как у католички. Это потому, что ты считаешь, что так и должна выглядеть Черная королева. Мантилья –  всего лишь символ Черной королевы. Символ из сна.

– Но я не сплю, –  возразил Саша.

– Я сплю. Ты внутри моего сна, Саша. Все это всего лишь сон, пусть и соединенный с реальностью.

Саша посмотрел на зрительный зал сквозь стекло Вазы Смыслов. Смеющиеся лица выглядели плачущими. Театральными масками, полумесяцы улыбок которых перевернули в обратную сторону. Параллельные прямые рядов поплыли и сошлись в одной точке.

Елена ослепительно улыбалась, купалась в овациях и не замечала Сашу. Мантильи в ее высокой прическе уже не было. Саша посмотрел туда, где лежала собака. В клетке было пусто.

Скрип решетчатой двери. Звук шагов по клеткам шахматной доски. Рука в кожаной перчатке, которая держит трость с массивным набалдашником. Набалдашник черепа, вместо одной из глазниц шестеренка, какие бывают внутри часового механизма, обрушивается на древнюю вазу. Крушит Часы несбывшихся желаний. Раз, другой. Потом еще и еще. Звук разбивающегося стекла, непереносимый, как плач младенца.

Ваза Смыслов разбилась. Светящийся шнур, ведущий к дирижаблю, порвался. Сверху обрушился грохот, словно взорвался и разлетелся на куски дирижабль. Гром прокатился над рекой и сотряс берег. Шаровая молния прошествовала над гладью воды, долетела до обломка сухого дуба-дракона на том берегу, посидела на ветке и взорвалась. Старый дракон загорелся, поливаемый струями дождя. Через решетку клетки Саша заметил Прохора, который топал ногами и рвал на себе волосы.

Золотые рыбки несбывшихся желаний плавали по студии и мерцали в полумраке, словно огни большого города, колдовские, манящие, обманные. Водяная роза поднималась на поверхность, чтобы расцвести единственный раз в сто лет.

Из Вазы Смыслов хлынул поток воды, создавая эффект преломления пространства. Нулевая кривизна сменилась положительной, а быть может, отрицательной, и параллельные прямые сошлись в одной точке. И стали слышны звуки вальса, и видна комната за плотно зашторенными окнами, и человек в темных очках, лежащий в постели. Звуки вальса стихли, и комната растаяла в воздухе, словно ее никогда не было.

– Нет! –  разрезал пространство истошный крик Елены.

Или он был его собственным?

Вместо комнаты с зашторенными окнами Саша увидел зеркало. Из зеркала на него смотрел Человек в гогглах. Он был совсем таким, как когда они встретились впервые в кафе, заполненном книгами. Но теперь стало заметно, что это и есть сам Саша, темноволосый и светлоглазый, в джинсах и мятой майке, правда, с тростью Человека в гогглах в руке и цилиндром, залихватски заломленным на бок. Саша коснулся набалдашником в виде черепа поверхности зеркала, и оно поплыло, словно водная гладь.

– Это зеркало?

– Это ты, –  ответило его отражение. –  Чего бы ты хотел спросить у себя?

– Почему ты проявляешь жестокость к тем, кого любишь? Чего ты боишься?

– Боюсь любить, –  ответило отражение. –  Боюсь смотреть в зеркало.

– Почему?

Кресла гостей на помосте, над которым плыла водная чума, элодея, были у него за спиной, но Саша смотрел в зеркало с дрожащей поверхностью и видел их прямо перед собой.

– Боюсь вернуться в прошлое.

– Прошлое ушло. Увяло, как прошлогодние цветы. Мертво. Оставь мертвое мертвым. Возьми то, что живо.

– Видишь? Страх не сильнее всего, –  услышал Саша в своей голове совсем тихо, словно кто-то подкрутил уровень громкости на приемнике.

Раздался треск, как бывает, когда приемник ищет волну, и все стихло. Саша подхватил на руки лежащую среди осколков Аю. Ее голова откинулась назад, руки и ноги свисали безвольными плетьми, мокрые волосы доставали до пола.

– Ая! Что с тобой? –  кричал Саша. –  Ты жива?

– Жива, –  сказала Елена, стряхивая с платья мельчайшие осколки Вазы. –  Просто спит. Чего же вы хотите от девушки, страдающей нарколепсией? Она спит, пропуская все самые интересные моменты собственной жизни.

Елена провела рукой по гладкой высокой прическе и хлопнула в ладоши. Зрительные ряды исчезли. И вместо них появились разбитые зеркала. В каждом осколке отражалось лицо Аи. Саша вспомнил хоровод русалок, взлетевший в небо на берегу реки, возле дерева-Дракона. Хочешь понизить чью-то ценность –  растиражируй его.

– Она надоест тебе очень скоро, как цветок. Такой красивый и желанный, он начинает увядать, стоит только его сорвать.

Саша посмотрел на Аю, лежащую на его руках, хрупкую и словно прозрачную.

– Я не откажусь от нее больше.

Елена провела внешней стороной ладони по лбу и устало посмотрела на него.

– Как вам удалось завладеть тростью Человека в гогглах? Впрочем… как он там говорил? С тростью, как с морфием, попробовал раз –  он обязательно окажется в твоих руках снова. –  Она рассмеялась, запрокинув голову, а потом взглянула на него, и Саше показалось, что в ее веселых глазах застыли слезы.

– Интересно посмотреть, что было бы, если бы я родилась мужчиной. И знаете, я довольна. Мечтала бы быть именно таким, как вы, Саша. Что ж, вы достойны узнать все.

Ая проснулась от стука в дверь и села в постели. За окном шумел дождь. Кованая кровать с панцирной сеткой, возле которой стояли ее костыли. Ковер на стене. Рядом спал Саша, свернувшись клубком, как маленький мальчик. Ая провела кончиками пальцев по его шее, там, где начинают расти волосы, наклонилась, вдыхая его запах. От Саши пахло свежим хлебом. Она вспомнила, как они бегали по двору в детстве, в благословенные времена, когда Ая еще была здорова, целый день на пролет. Как налетали стайкой на соседскую бабушку, идущую из магазина, и она отламывала от свежего, еще теплого, только из печи, хлеба кусочек и угощала детей. Вкуснее этого хлеба Ая ничего в жизни не пробовала. Ая поняла, что для нее нет ничего дороже Саши.

Стук, бесцеремонный и резкий, повторился. Ая вздрогнула. Свесила ноги, взялась за костыли и поковыляла открывать.

На пороге стояла Ангелина. Вокруг ее шеи почему-то был намотан теплый шарф золотистого оттенка. В плаще, с лицом, лишенным всякой косметики. Возможно, из-за этого чистого лица, с которого словно смыли кривляющуюся маску, или из-за плаща, слишком модного и дорогого, который Ая никогда не могла бы себе позволить, или из-за чувства вины, она смешалась, почувствовала себя маленькой девочкой в бабушкином халате и в стоптанном тапке. Вспомнила, что опирается на костыли, потому что упала из-за чертовой нарколепсии. Ведь платья Белой королевы, как во сне, на ней больше не было.

– Ангелина? Здравствуй. А где Чернушка? –  пробормотала она.

– Ждет в машине, на улице дикий ливень, просто Армагеддон! Я уезжаю из Забвения.

Ангелина протянула к ней руки и вцепилась в запястье ледяными ладонями. Ая пошатнулась на костылях.

– Спасибо тебе за все. Ты… Благодаря тебе я вспомнила детскую травму и посмотрела на свою жизнь по-другому. Выпьем чаю на прощание?

Они прошли в большую комнату, Ая достала из шкафа чашки и чайник с маком, бабушкин любимый, с отколотой крышкой.

– Хотела попросить прощения за дурацкую выходку с кольцом. Не понимаю, что на меня нашло? Я вдруг ощутила себя внутри какого-то квеста, типа Форда Боярд. Словно у меня на лице тараканы, но добыть кольцо нужно любой ценой, чтобы спасти свою команду… Кстати, о команде, Саша здесь?

Ая покосилась на дверь спальни и ей снова стало неловко.

– Расслабься, я не в обиде. Вся эта история была ошибкой. Как и многое в моей жизни, –  болтала Ангелина. –  Я смогла обрести свое истинное лицо, вот что по-настоящему важно.

Она подскочила и снова вцепилась в руку Аи.

– Не суетись, у тебя же нога. Кстати, как ты упала? Может, кто-то сглазил? Это вообще легально – сглазить ведьму?

Она расхохоталась.

– Давай я заварю. Наташа, сестра бывшего мужа, насобирала каких-то трав. Чай получается невероятно душистым.

Светлая комната с распахнутым настежь окном, каждый раз дребезжащая всеми своими рюмками и чашками из-за проезжающего мимо трамвая. Крепкая блондинка с косами, которая моет окно. Столик с шахматной доской, расставленные фигуры. Дымящийся стакан в подстаканнике, заполненный окурками под завязку. Письменный стол, заваленный бумагами. Писатель, уснувший вечным сном.

Ая посмотрела в синие глаза Ангелины и кивнула, криво улыбнувшись.

– С удовольствием. Ты обрела свое истинное лицо, теперь я вижу.

Ангелина взяла чайник и отправилась на кухню. Она ополоснула чайник кипятком, добавила заварки и достала из сумки банку с крысиным ядом. Насыпала в чайник, залила водой и накрыла треснутой крышкой.

Поверхность воды над головой, словно пули, пронзали дождевые капли. Начался дождь.

– Вы разбили вазу и сорвали запуск дирижабля, Саша. Это печально, но, в сущности, ничего не меняет, –  говорила Елена.

Золотое блюдо часов с картами Таро вместо цифр и тремя стрелками –  часовой, минутной и золотой, указывающей на год, было усыпано осколками разбившейся Вазы Смыслов, но часы продолжали идти.

– На этих часах двенадцать карт, –  продолжала Елена. –  Каждая цифра соответствует номеру карты в колоде. Но не только. Еще и человеку или событию. Итак, люди. Первая карта Маг –  это я. Вторая –  Жрица Ая, впускающая человека в мир своих снов, в мир бессознательного. Позволяющая понять суть вещей, открывающая истину. Тройка. Императрица Ангелина, перевернутая, потерявшая свою природу и способность рожать. Вы, Саша, Император. Лидер, хозяин собственной жизни. Властный, человек, который хочет все держать под контролем. Человек, который меняет правила игры. Пятая карта – Жрец. Это Арсений –  перевернутый и закрытый в тюрьме, продавший свой талант, чтобы стать таким, как все. Девятка. Отшельник –  неприкаянная душа Прохора, одержимого идеей запуска дирижабля. Ему сейчас больнее всех. И, наконец, Повешенный, дурачок Степан. Человек, который крушит все на своем пути ради любви, от которой в любой момент готов с легкостью отказаться. И продать за бесценок. Далее следуют вещи, которые также необходимы для ритуала. Карта восемь в колоде и на часах –  это Сила. Колдовское кольцо принцессы Алисы, возвращающее смысл. Карта под номером десять. Колесо Фортуны –  блюдо часов, созданное ювелиром. Шедевр, который он так мечтал сотворить при жизни, но сделал только после смерти. Должно произойти два события: свершится правосудие –  карта одиннадцать. И наконец, карта номер семь –  Колесница пересечет мост, и тот, кто украл, потеряет что-то навсегда.

Все эти люди, вещи и события, начертанные на циферблате, должны были быть собраны в одном месте, во время Затмения в Ночь цветения Водяной розы. И случилось так. Дирижабль разбился, но на случай крушения у ПМБ-52 предусмотрен ручной режим.

Елена сняла с шеи водопроводный вентиль и показала Саше.

– Сейчас двенадцать пятьдесят три. Как только часовая стрелка сделает полный круг и еще половину –  дойдет до шести, я поверну этот ключ в замочной скважине влево, время пойдет вспять, и Влюбленные встретятся. Так предначертано.

Елена присела на корточки перед блюдом Часов и сдвинула карту Влюбленные, за которой оказалась замочная скважина, вверх. Ввинтила водопроводный вентиль в замочную скважину. Карта, обозначающая Влюбленных, оказалась перевернутой, шестерка превратилась в девятку.

Над головой прогремел гром.

Елена посмотрела на торчащий из скважины маховик вентиля и вздохнула.

– Как обидно. Нас ждет буря.

Она села на корточки, проворно подхватила с пола кольцо, которое валялось среди осколков –  соскользнуло с пальца Аи. И надела кольцо на указательный палец, тот самый, на котором был порез.

Пространство над циферблатом, усыпанным осколками, поплыло, словно водная гладь, и стало зеркальным. Саша увидел в нем сначала Елену в черном платье, а позади нее –  себя с Аей на руках, а потом дом Аи с полированным шифоньером и покрытым клеенкой столом. Саша приблизился к Елене, вспоминая свои детские фокусы. Он должен был сделать все, на что способен. Несколько секунд он колебался между ключом и кольцом из тиары Императрицы, за которое коллекционеры всего мира могли бы выложить целое состояние, но потом сделал выбор. Елена шагнула на поверхность часов и стала таять. И все вокруг стало таять тоже, шахматный пол студии и помост с водяной чумой –  элодеей, растущей в песке по краям, и руки Саши, удерживающие хрупкую Аю, которая показалась ему смертельно бледной, тоже стали прозрачными. Сквозь разбитые зеркала зрительных рядов стал проступать ковер с арабским узором, висящий на стене. Саша сжал ладонь, чувствуя увесистый ключ с головкой в виде водопроводного вентиля.

– Саша… –  сквозь сон услышал он насмешливый низкий голос. –  Лимит на кражу чужих вещей вами явно превышен. Ключ от часов нельзя утащить из сна, если сон этот даже не ваш собственный, а девочки, страдающей нарколепсией. И кстати, в прабабушкином чайнике –  крысиный яд.

Ее тихий смех поглотил шум дождя за окном.

Саша поежился, не разлепляя глаз. Спать под шум дождя так сладко. Он дремал, прокручивая в голове образ Человека в гогглах, который оказался всего лишь альтер эго. Частью личности, что принимает за тебя решение. Решение настолько сложное, что ты перестаешь осознавать эту часть как свою собственную. Дистанцируешься от своего поступка –  так появляется Человек в гогглах. Альтер эго есть у многих. Альтер эго выходит на сцену вместо знаменитостей. Альтер эго есть у Бейонсе, его зовут Саша Фирс, а у Дэвида Боуи их было сразу несколько. Вот только почему альтер эго всех травмированных имеет черты одного и того же Человека в гогглах? Коллективное альтер эго? И откуда появился шрам?

Из соседней комнаты доносились голоса.

– Дождь усиливается, похоже, будет ураган. Как ты выедешь из Забвения?

– Доеду как-нибудь. У меня джип, не утону. А там и погода наладится. Налить тебе чаю?

– Не стоит. Я сама.

Саша подскочил, кубарем скатился с кровати и бросился в комнату. За столом, покрытым клеенкой с рассыпанными семенами, сидели Ангелина и Ая. Бледная, замотанная в шаль поверх халата, она держала в руках пузатый чайник с нарисованным маком. В один прыжок Саша оказался рядом и выбил чайник из ее рук. Чайник отлетел в угол. Резкий звон разбивающейся посуды зазвенел, наполнил комнату и стих. Осколки плыли по воде. В звенящей тишине было слышно, как с крыши капает вода в подставленную миску в углу. Стало спокойно и торжественно, словно по комнате плавают золотые рыбки желаний, загаданных когда-то, преданных и забытых, но вот же, выбравшихся наружу. Словно все еще впереди, все еще возможно.

Лицо Ангелины скривила гримаса боли. Она вскочила со своего места и, опрокинув стул, бросилась прочь.