«Аномальное облако вот уже второй день висит над поселком Забвения, что за пятьдесят километров от Богоявленска. Облако напоминает гигантскую рыбу. Форма облака за это время совершенно не изменилась! Это удивляет местных жителей и экспертов», –  бормотал телевизор с усами антенны на макушке, стоящий в углу комнаты.

«Облако располагается на высоте около двух тысяч метров, –  говорил метеоролог. Это кучево-дождевое облако. Судя по его четким краям, дождь начнется во второй половине дня, и облако исчезнет. Вероятность этого составляет сорок девять с половиной процентов.

В наших местах Забвение приобрело дурную славу проклятого места, но эксперты решительно отрицают слухи о Конце света и призывают жителей Богоявленска проявить сознательность и не поддаваться панике, прекратить скупать туалетную бумагу и гречку, а также сушить сухари…»

Телевизионный сюжет местной телекомпании сменился рекламой.

«Пластиковый погреб Армагеддон, –  сипела с экрана девица в красном купальнике и почему-то с фатой в сложной укладке. Оптимальные условия для хранения овощей и фруктов. Есть спальное место и шкаф для гречки и туалетной бумаги! Пластиковый погреб Армагеддон. Под землей, как дома. Спешите! После двадцати трех –  дешевле».

Цвет кожи у этой девицы какой-то синюшный, или у ящика такая цветопередача? Саша нажал на большую кнопку, и экран погас.

Он подошел к окну. У облака и вправду были четкие границы. Саше показалось, оно похоже на сигару. Грудь сдавило железным обручем, в ушах зашумело, как будто приемник искал волну.

– Дождь пойдет, как только сила Проклятия начнет ослабевать, –  услышал он у себя в голове тихий голос.

Саша потер виски и пошел в душ. Все это штучки бессознательного. Небольшой сбой программы. Усталость отвела ему глаза. Вода все снимет, и компьютер снова будет в норме.

В душе он подставил лицо под теплые упругие струи.

– Ты такой красивый, волосатик, –  снова услышал он в голове. –  В этой жизни тебе понятно все, кроме меня, правда? Я в твою прекрасную жизнь совсем не вписываюсь.

Ему показалось, что он уловил в тихом голосе нотку грусти.

– Я давно за тобой наблюдаю. Видела, как ты занимаешься любовью со своей тупой секретаршей, скажу тебе по секрету, она иногда имитирует оргазм. И твою новую подружку Ангелину. Только не выдавай меня, ладно? Видишь, я знаю все твои секреты. Ты всегда делаешь только то, что хочешь?

Саша был в бешенстве. Мало того, что кто-то наблюдает за ним в душе, так еще и знает вещи, которых знать не должен. Какая-то тварь бесцеремонно внедряется в его личное пространство. Он хотел спросить, кто она вообще такая? Но спросить у кого? Стоит ли идти на поводу у этого глюка?

– По-немецки «глюк» –  это счастье, ты знал?

До него донесся тихий смех.

Проклятый поселок с его призраками, дирижаблями, исчезающими эллинами, голосами в голове и черт знает чем еще! Саша всегда был человеком, который с легкостью разруливает проблемы в чужой жизни, расчленяет и препарирует чужие эмоции, человеком, который привык быть хозяином положения, но тут, при столкновении с иррациональным, он вдруг почувствовал себя растерянно.

Саша взял телефон и забил в поисковике: «Альтернативные способы лечения шизофрении». Телефон так и не поймал сигнал, и Саша пошел к гадалке. Благо ходить далеко не требовалось. Гадалку звали Василисой, и жила она в соседней комнате. Он и так собирался заглянуть к ней по поводу их с Ангелиной дела.

На окне ее комнаты стояли ящики с рассадой. В кресле в углу спал жирный полосатый кот. Василиса, дама за шестьдесят, сидела за столом в центре комнаты перед тарелкой с отъеденным куском пирога и бутылкой кефира. Темные волосы, собранные в пучок, нос с горбинкой, колючий взгляд, от которого у Саши пошел мороз по коже.

– Не помешал? Приятного аппетита.

– Проходите. Это все Наташа, подкармливает меня. Не дает помереть с голоду, –  сказала она хриплым голосом, демонстрируя руки в коротких кружевных перчатках. –  Я даже суп не могу себе сварить. И чашку помыть. Безрукая.

Саша вспомнил Екатерину Медичи из закусочной на площади. «Так значит, кого-то в этом доме все же кормят», –  с тоской подумал он и огляделся. На полках книжного шкафа он приметил свечи, стеклянный шар и муляж черепа. У стенки шкафа внизу стоял деревянный чемоданчик, какие были в ходу в тридцатые годы.

– Как у вас тут все волшебно. Симпатичный чемоданчик.

– В нем иконы моей бабушки.

– Забыл представиться. Я Александр, психолог. Буду работать с Арсением.

– Я знаю, кто вы, –  кивнула Василиса, откидываясь на стуле. –  Зачем пожаловали?

– Я слышу голоса в голове, –  сказал Саша.

– Не дрейфь, красавчик, –  сказала Василиса. –  Моя работа помогать людям. Сейчас попробуем войти в контакт с этой сущностью.

Василиса убрала со стола кефир и тарелку с пирогом, смахнула крошки и поставила хрустальный шар. Зажгла свечу, прочитала какую-то мантру.

Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Глазные яблоки двигались под веками, как будто Василиса вошла в фазу быстрого сна.

– Этой девушки нет среди живых, –  сказала Василиса утробным голосом, не размыкая век. –  Как тебя зовут?

– Ефросинья, –  сказала девушка в его голове.

– Ефросинья, –  объявила Василиса и добавила удивленно: –  Серьезно?

– Нет, конечно. Я прикалываюсь, –  сказала девушка в голове.

– Дух шутит, –  сказала Василиса утробным голосом.

– Простите, я все это и так слышу. Зачем вы повторяете? –  раздраженно спросил Саша. –  И зачем вы вообще тогда нужны?

Василиса открыла глаза и посмотрела на Сашу взглядом, удивленным и немного диким после контакта с умершей.

– Я медиум. Твой проводник в мир духов. Без меня у тебя могут быть там, –  она ткнула пальцем вверх, –  крупные проблемы.

– Мне нравится эта дама и ее рассада. Пусть она будет, –  великодушно разрешила девушка в голове.

Василиса раскинула карты.

– Сейчас я буду называть имена. Если кто-то из этих людей тебе знаком, дай знать. Ефим, Лучезар, Трофим, Акулина, Агафья, Арина…

– Ариной звали первую любовь… –  начал Саша.

– Вижу, как ты страдал, –  кивнула Василиса, глядя в карты.

– Страдал, но не я, –  сказал Саша. –  Ариной звали первую любовь, но не мою, а Арсения.

Василиса повела носом и поморщилась.

– Флюиды твоего скепсиса. Они мешают мне. Арсений тоже страдал и, возможно, сам не понимал этого. Это называется сублимация. Карты не врут. Зуб даю.

– Так бывает, не спорь с профессионалом. Он вполне мог страдать, но не осознавать этого, –  сказала девушка в голове.

– Подожди, а что случилось с этой Ариной? –  спросила гадалка, разложив карты в новый узор. –  Она наглоталась таблеток на вечеринке, и Арсения из-за этого выгнали из колледжа. Все вижу.

– Вы это и так знали. Вам говорила Наташа, –  пожал плечами Саша.

Василиса поморщилась и вскинула вверх указательный палец, призывая его замолчать.

– Это она, –  шепотом сказала Василиса. –  Арина!

– Зачем вы шепчете? Я все равно вас слышу, –  фыркнула девушка в голове.

– Ты Арина? –  спросила Василиса утробным голосом.

– Я Арина.

– Зачем ты вернулась в мир живых?

– Предупредить.

– О чем? –  продолжала спрашивать Василиса, вращая веками.

– Саше грозит опасность. Он может умереть, как и я.

– Что нужно, чтобы избежать этого?

– Саша должен делать то, что я говорю.

– Ну это вряд ли, малышка, –  буркнул он. –  Миру духов не посадить меня на бутылку правосудия.

– Саша, –  укоризненно сказала Василиса, –  с духами шутки плохи. Все очень серьезно. В мире есть вещи гораздо важнее твоего эго. Например, просыпаться каждый день. Улыбаться новому дню. Это про твою жизнь, Саша.

Он покачал головой.

– Вы никогда не хотели стать психологом?

– Я медиум, и это мое призвание, –  польщенно опустила глаза Василиса.

– Удивительно, как мы обошлись без столоверчения, –  пробормотал Саша, криво улыбнувшись.

Приняв правила этой игры, он решил посмотреть, что будет дальше.

Саша вскарабкался по лестнице в домик на дереве, чтобы позвонить Миле и выяснить, как дела в офисе.

– Давай перейдем на видеозвонок, –  потребовала Мила.

– Тут со связью неважно, но если ты хочешь…

Саша вздохнул. Он читал Милу как раскрытую книгу. Изученную до дыр и наскучившую.

Она перезвонила. На экране возник образ феи в боевой раскраске, с мудреной укладкой, в платье со сложными рукавами в виде цветов.

«Я красавица, и на десять лет моложе этой Ангелины».

– Мила, ты королева, –  улыбнулся Саша.

– Твоя Ангелина-Дьяволина выложила в сети фото с затонувшего кладбища, как будто она какой-то гот. Кому понравится такой ужас? Как там она, кстати, не сильно тебя достала?

«Уже залез к ней под юбку?»

Саша поморщился, не удостоив ее ответом.

Мила ахнула, по красивому личику прошла болезненная судорога, и она схватилась за живот.

– Да что ж такое…

«У меня были проблемы со здоровьем из-за тебя, не вздумай об этом забыть».

Это про манипуляцию. Весь арсенал жертвы задействован.

– Бедная моя девочка, –  сказал Саша, проклиная себя за то, что продолжает эту игру и поддается этой ее манипуляции.

Мила вздохнула с облегчением и, смакуя подробности, принялась рассказывать об очередной безмозглой подружке, Ляле, которая сделала косметическую процедуру, больше похожую на китайскую пытку. И теперь лицо у Ляли стало как один сплошной синяк.

– Только после этой процедуры надо три дня спать на спине. А я всегда сплю на боках, и поэтому пока не готова, –  вздохнула Мила.

Она завидовала Ляле.

Саша кивнул.

– Знаешь, в этом поселке творятся странные дела.

– С Ангелиной? –  насторожилась Мила и на всякий случай снова взялась за живот.

– Нет. Я встретил человека, а оказалось, что он давно умер. Как в дурном сне…

– Мне никогда не снятся сны, –  сказала Мила. –  А вот Ляля тоже видит сны, как художественные фильмы. И главное, спит только на спине. Может, все дело в этом?

У Саши сдавило в груди.

– Тебе еще не надоела эта курица? –  услышал он в своей голове.

Арина исчезла с радаров, и Саша втайне надеялся, что совсем от нее избавился.

– Эта токсичная девица тянет тебя вниз. Вот тебе первое задание от мира духов. Расстанься с ней.

Бесспорно, он не собирался слепо выполнять все, что скажет эта мертвая девка. Кутузов тоже отдал Москву французам, но это было не поражение, а всего лишь стратегический ход, который привел к победе. Саша ввязался в игру, в которой собирался победить. Впрочем, было и еще кое-что. Саша вдруг четко осознал, что должен расстаться с Милой. Просто не мог иначе. Вот и все. Про что это было?

– Мила, мы должны расстаться. Это не из-за Ангелины.

Он подумал немного, пытаясь подобрать слова и придумать что-то оригинальное, и сказал то, что обычно говорит мужчина, который разлюбил женщину:

– Ты слишком хороша для меня. Я просто не достоин такого подарка, как ты.

Мила плакала и смотрела на него так, как будто в руках у нее был плюшевый мишка.

Саша выбрался из домика на дереве, как из ямы, и вдохнул полной грудью запах весны. Он чувствовал себя человеком, который потерял свой чемодан без ручки. Это печально, но жить стало легче.

– Из-за меня еще никто не бросал любовницу, –  сказала Арина. –  Это чертовски приятно. Хоть я и умерла.

У реки на ветру покачивались шляпки зацветающего борщевика. Саша вспомнил, как обжегся в детстве. На теле остались пятна, как шрамы, которые прошли только через несколько лет. Вот же зараза, ничем ее не возьмешь. И вырубают, и выжигают вместе с почвой, а он все прорастает своими мерзкими ядовитыми цветами.

– Это про любовь, –  сказала девушка в его голове.

На письменном столе в комнате Арсения стоял стационарный телефонный аппарат, какие были во времена его детства –  пластмассовый, с круглым диском и трубкой на шнуре.

– Крутой агрегат, –  улыбнулся Саша. –  Работает?

– Простая телефонная связь между двумя абонентами. Мы с папой собрали в детстве. Второй телефон в комнате папы, –  отозвался Арсений.

Он сидел за письменным столом и делал набросок карандашом, низко склонившись над столом. Удлиненные кудрявые волосы доставали до белого листа. Из-под русых кудрей выплывало женское лицо с тонкими чертами.

– Чем занимаешься? –  спросил Саша.

– Выполняю ваше задание, –  сказал Арсений.

Он оторвался от наброска, посмотрел на Сашу и снова спрятал глаза.

– Сегодня первое мая, и это первый раз с пятнадцатого февраля две тысячи двадцать третьего года, когда я взял в руки карандаш. Я впервые пишу.

– Что ж… по такому случаю, я думаю, можно перенести наше занятие. Не буду тебя отрывать от твоего дела.

– Если занятие стоит по расписанию, его надо провести.

– Ты взял карандаш в руки впервые за три месяца. Тебе, наверняка, хочется заняться именно этим.

– Уроки пропускать нельзя.

– Ты похож на Кая из «Снежной Королевы», который выкладывал из льдинок слово «Вечность». Читал эту сказку?

– Я не слишком люблю читать. Читаю только по своей теме.

– Что ж, тогда в рамках сегодняшнего занятия выполняй задание, которое я тебе дал.

С облегчением Арсений вернулся к работе.

Он уже собирался выйти из комнаты, но медлил на пороге. Чувствуя себя педофилом, который хочет отбить девушку у парня с синдромом Аспергера, Саша спросил:

– Твоя девушка, Арина. Какой она была?

– Слишком прямолинейной. Ее прямолинейность граничила с глупостью. Ядовитой. Лавандового цвета, как и я.

– Что ты чувствуешь к ней сейчас?

– Злость. Зачем она так со мной поступила? Из-за нее моя жизнь рухнула. Весь мир меня возненавидел. Я потерял все: друзей, колледж, студию, в которой я успокаивался. Мои картины.

– Если бы ты снова ее встретил, что бы было?

Арсений откинулся на стуле и посмотрел в окно.

– Я надеваю костюм, иду по Москве. Выпрямил волосы. Она так хотела. Ей не нравилось, как я одеваюсь. Не нравились мои кудри. Я вижу ее и показываю ей средний палец. Потому что она потеряла меня, победителя в истории любви и по жизни.

– Но ведь это не френд из социальной сети, которого можно просто удалить. Это живой человек, твоя девушка. Она погибла. Тебе не жаль ее?

Арсений молчал, сгорбившись и опустив глаза на лист, лежащий на столе.

– У тебя есть ее фото?

Арсений схватил телефон и показал Саше фото. На нем улыбалась девушка, молоденькая, симпатичная, с кулоном в виде часов на груди.

– Я скрыл от вас кое-что… От человека, который помогает мне не свихнуться в этом аду, с токсичной матерью, которая меня совершенно не ценит, я не должен ничего скрывать. –  Он потер нос пальцем, серым из-за простого карандаша, и на носу остался след. –  Я вижу призрак Арины, она бродит по этому дому.

Ветер трепал верхушку старого раскидистого дуба. Ангелина стояла на площади напротив кинотеатра. На его стенах висела самодельная афиша с надписью черной тушью: «Матрица. Перезагрузка». Раньше это был храм. Сбросили кресты, убрали купола и открыли кинотеатр. Так часто делали в советское время. Время ушло, ветер поменялся. В Москве храмы восстанавливали, возвращали им кресты и смысл, а до провинциальных городов, тем более поселков вроде Забвения, дело не доходило. И деньги тоже. Обычная история, но у Ангелины отчего-то навернулись слезы. Ей было жаль храм, который потерял свое лицо.

Из-за угла вышла бабушка с чистыми синими глазами и щеками, обгоревшими на первом весеннем солнцепеке, с листом лопуха, обмотанным вокруг головы, как панамка. Бабушка направилась к ней. Ангелина подумала, она станет просить денег, но бабушка протянула ей другой зеленый лист.

– Возьми, это тебе, –  улыбнулась она.

Ангелина улыбнулась в ответ и помотала головой.

Кусок хлеба, крыша над головой да панамка из лопуха. Человеку, в сущности, надо так мало. Что там говорила эта ведьмочка? Потерять, чтобы вернуть. А может, черт с ней, с этой работой. Совсем Ангелина себя растеряла, раздала по кусочкам. А что осталось? Где она сама? Что она получила в сухом остатке? Собаку вместо любимого, портреты на стене. Портреты на ночь не обнимешь. Она вспомнила Сашины горячие губы на своем теле, его взгляд и сильные руки. А что, если это и есть ее шанс все изменить? Зажить нормальной жизнью. Родить ребенка, вернуться к себе прежней.

Она посмотрела в небо над крышей, на молодую листву, в которой шептал ветер, туда, где раньше были купола, и сжала в руке свой мобильный. С бьющимся сердцем Ангелина набрала цифры номера, который помнила наизусть.

– Але… кто это? Говорите, –  услышала она на том конце провода.

Ангелина молчала, мстительно поджав губы, и черная хмарь поднималась из глубин души. Она молчала, и на том конце провода не нажимали отбой.

– Я… смотрела твою последнюю программу. Ты была такая красивая. Я… перебирала вещи и нашла твои рисунки. Медведей и волков, которых ты рисовала, когда мы ходили в зоопарк. И ту картинку к Восьмому марта… А помнишь разрушенный монастырь за городом? Как мы там гуляли, смотрели в небо и гадали, на что похожи облака… В нашем местном доме престарелых был пожар, сгорели старики. Так и не увидели перед смертью своих. Когда я слышу, что в дверь звонят, я все время вздрагиваю. Кажется, что я сейчас открою дверь, а на пороге ты –  здравствуй, мама. Знаешь, я поначалу очень злилась, когда ты пропала. А теперь… В общем, ты просто… Возвращайся домой, Надя.

По щекам Ангелины текли слезы. Она тряхнула стриженными волосами и нажала отбой.

Ровно в четырнадцать одиннадцать, когда кукушка вылетела из своего гнезда, Саша спустился к обеду. На огне кипела кастрюля с мясом. Густая серая пена поднималась наверх. Отработанным движением Саша вытащил из ящика столовую ложку, снял пенку, уменьшил огонь, накрыл кастрюлю крышкой и вышел из дома.

В кафе на площади Екатерина Медичи в резиновых перчатках принесла ему пельмени. Серое облако, похожее на гигантскую пузатую рыбу с крошечными плавниками, по-прежнему закрывало солнце. Несмотря на четкие контуры облака, дождь так и не случился.

– Это НЛО, зуб даю, –  возбужденно говорил мужчина с испитым лицом в полосатом пиджаке на голое тело за соседним столиком своему соседу. –  Не сегодня-завтра они высадятся и украдут наш мозг!

– Кому нужен твой мозг, Степаныч? –  вступал в полемику его сосед. –  Он заспиртовался, как младенец Кунсткамеры.

– В колбах Кунсткамеры не спирт, а бренди с перцем. Именно такой состав использовали во времена Петра.

– Бренди с перцем уже слишком, Степаныч. Финансово не потянем. Давай еще водочки.

Саша спрятал улыбку и увидел Ангелину, которая, по всей видимости, тоже проголодалась.

– Где ты пропадала эти два дня? И что с твоими волосами? –  ахнул он.

Она вздрогнула и коснулась своей щеки.

– Чертов поселок… Разрешишь присесть?

Саша снял свой рюкзак с соседнего стула, и она устроилась рядом. Ангелина провела по остриженным волосам.

– Тебе не нравится? –  спросила она дрогнувшим голос.

– Почему? Вполне. Тебе идет.

Саша изучал ее лицо. В Ангелине решительно что-то поменялось, но он никак не мог сообразить, что.

– Что ты будешь?

– Кофе.

К столику подошла официантка и поставила перед ними чайник с чаем.

– Я просила кофе, девушка, вы перепутали, –  раздраженно сказала Ангелина. –  Что за сонная муха?

Официантка извинилась и вернулась на кухню. В груди сдавило. Саша посмотрел на девушку, высматривая что-то в ее удаляющейся спине.

– Что удалось выяснить о кольце? Наташа, Арсений, Василиса –  что ты думаешь?

– Наташа. Всю свою жизнь посвятила тому, чтобы сделать из особенного ребенка нормотипичного. Растворилась в проблемах Арсения. Перфекционизм на фоне сексуальной фрустрации. Ювелиркой не интересуется. Я не верю, что кольцо у нее. Да и зачем ей его утаивать? Она прямая наследница, кольцо принадлежит ей по праву. Василиса –  хитрый манипулятор. Транслирует бытовую беспомощность, я еще с ней работаю, –  уклончиво продолжал Саша. –  Арсений –  особенный парень, человек с синдромом Аспергера. Ученые пришли к выводу, что проблема аутизма связана с нарушением функции зеркальных нейронов мозга. Это и ведет к отсутствию сопереживания, склонности к типичным сценариям и прочим фишкам. Арсений выдает не те реакции, которых от него ждут окружающее, из-за чего наживает много проблем. Образно говоря, зеркала его машины настроены не так, как у остальных участников движения, из-за чего он попал в ДТП. Погибла его девушка, он потерял друзей, вылетел из колледжа. По другой версии ученых, в карте мозга человека с аутизмом есть нарушение в системе ценностного восприятия. Эта система направляет внимание на то, что значимо. Имеет ценность. Люди с аутизмом как бы замкнуты внутри этой системы. Сужена сфера интересов, заинтересованность в других людях не формируется. Отсутствует эмпатия. Живые люди в их мозге ничем не отличаются, скажем, от ноутбука или телефона. Впрочем, разве нельзя сказать того же о некоторых жителях мегаполиса сегодня? –  Саша усмехнулся. –  Его девушка покончила жизнь самоубийством. Друзья отвернулись. Из-за стресса Арсений перестал писать картины. Все, что у него осталось –  это интернет, гаджеты, которыми его мать маниакально заменяет творческие способности. Для его же блага, как это обычно и бывает у родителей. А еще Арсений видел кольцо.

– Где? –  встрепенулась Ангелина.

– Во сне. Ему снится персона, очень похожая на владелицу кольца, Алису Баттенбергскую, и ее тиара.

– Чертов поселок. Тут снятся странные сны. Мне приснился дирижабль, который парит над Забвением.

– Странный сон. Про что он? –  в задумчивости проговорил Саша. –  Дирижабль –  символ мечты, исполненной высоким смыслом цели. Фаллический символ.

– Вам, психологам, всюду мерещатся фаллические символы, –  промурлыкала Ангелина.

Собрав пальцы горсткой, она поставила их на его колено под столом и развела пальцы в разные стороны, как пять лучей.

– Ты должен продолжить ваши занятия с Арсением. Может, удастся вытащить это кольцо из его сна?

Саша стряхнул ее руку со своего колена.

– Я уже говорил тебе в Москве, и мое мнение не изменилось. Кольца нет в этом доме, оно осталось у владельца.

– Я чувствую, оно где-то тут.

– Но почему?

– Моя жизнь обретает смысл.

– Интересная теория. –  Саша потер виски. –  Твой сон с дирижаблем странный, потому что он приснился тебе, а не мне. Вчера со мной кое-что произошло. Я встретил человека. Он когда-то работал на Дирижаблестрое, разрушенном заводе, который находился в Забвении. Он был одет по моде тридцатых. Потом я нашел этого человека в интернете, его расстреляли после крушения дирижабля. Я никак не мог встретить того парня, потому что он давно мертв.

Ангелина пожала плечами.

– Это похожий человек. Вот и все.

– Дирижабли-дирижабли… Помнишь тот день, когда я пришел к тебе домой? Ты дала мне папку якобы с медицинскими документами Арсения. Никаких документов там не оказалось, там была телеграмма, –  Саша помусолил пальцами, словно пытаясь поймать в воздухе мысль, –  «Приглашаем вас запуск дирижабля дне реки Забвения утраченные вещи и жизни администрация ответственности несет»?

Ангелина нервно засмеялась.

– Там не было никакой телеграммы.

– Уверена?

– Папка была пуста.

Саша посмотрел на гигантскую рыбу, закрывающую собою солнце.

– У меня запланирована консультация по видеосвязи с клиентом. Ты меня извинишь?

Выходя с площади, он обернулся и еще раз посмотрел на закусочную, столики под тентом на улице. Гражданин, который боялся лишиться мозга, его товарищ и другие посетители кафе слились в единое цветовое пятно. И Ангелина слилась тоже. И тут Саша понял, что изменилось в ее лице. Яркая Ангелина, Ангелина, которая приковывала всеобщие взгляды, стоило ей появиться, где угодно, Ангелина, лицо которой знали миллионы, стала просто частью общей массы. Словно отошла на второй план.

Вечером она постучала в дверь его комнаты. С макияжем, в вечернем платье. Платье это, роскошное, усыпанное кусочками зеркал или какого-то другого зеркального материала, было не к месту. Оно настолько не вязалось с обстановкой Забвения с его извилистыми улочками и брошенными домами, насколько не стыковалась изысканная клетка с засушенной розой с его комнатой в деревенском стиле, обшитой досками.

Саша увидел в крошечных зеркалах свое раздробленное отражение и не смог удержаться от сарказма:

– Однажды французская королева Анна Австрийская появилась на балу в платье, усыпанном кусочками зеркал. В свете свечей от нее исходило поистине царственное сияние. В те времена зеркала были дорогими до безумия! Во Франции не было мастера, который бы умел их делать, и это стоило казне баснословных денег. И министру финансов пришлось похищать мурановских мастеров из Венеции и перевозить во Францию вместе с семьями на ПМЖ. Венецианцы не смогли смириться с их бегством, и, по легенде, отравили одного за другим.

Ангелина восприняла этот экскурс в историю как руководство к действию. Подошла к двери и заперла ее на ключ. Ее красивые обнаженные руки змеями обвились вокруг его шеи.

– Я соскучилась.

Он обнял ее и, запустив пальцы в ее коротко стриженные волосы, вдохнул их аромат.

– Ты что же, собираешься с ней спать? –  насмешливо спросила Арина, пока он был в ванной.

– А ты догадливая.

– От мира духов не поступало такого распоряжения.

– Так мне, может, тогда на бантик завязать?

Саша и Ангелина целовались в спальне, его пальцы скользнули по ее плечу, спуская бретельку зеркального платья.

– Какая же ты скотина! Ничем не лучше, чем любой другой! А я-то думала, ты особенный, чтоб ты сдох! –  вопил голос внутри его головы.

– Иди к черту.

– Что?

Ангелина отстранилась и в изумлении взглянула на него. Саша сгреб ее в охапку, не удержал равновесие и рухнул вместе с Ангелиной на кровать.

«Я всегда делаю только то, что хочу, помнишь?» –  подумал он.

– Ах, так? Ну ладно.

И тут что-то произошло. Качественный, вполне предсказуемый, чуть выше среднего, секс словно загрузили в кипяток, как пачку пельменей. По жилам Саши побежал огонь. В горле пересохло, как будто он хлебнул яблочной эссенции. Он хватал ртом воздух, глядя на Ангелину во все глаза. В тусклом свете настольной лампы ему показалось, что это какое-то совершенно другое лицо. Саша пил ее губы, пьянея с каждым глотком. Ласкал ее невероятное, роскошное тело, от пальчиков на ногах до макушки. Вихрь в крови закручивал любовников все круче. Саше почудилось, что его обнимают две пары ног, руки сплетались, словно клубок змей. Глаза и губы слились в единый сверкающий поток, как на картинах кубистов. Этот сигнальный костер, верно, был разожжен для космических кораблей. Чтобы Сашу и Ангелину нашли и забрали на большую землю.

«Что ты сделала, ведьма?» –  проносилось в его голове.

– Какой же ты сладкий, мой ненаглядный, единственный, –  хрипло шептала Арина в его голове.

За окном уже светало, когда Ангелина уснула в нелепой позе, так и не добравшись до ванной. Саша тоже дремал, как вдруг услышал всхлипывания.

– Арина? Ты что?

– Болит. Тут.

Его руки сами собой легли на низ живота.

– И тут.

Рука переместилась на грудь.

– Разве у духа может болеть?

– Может.

– Почему?

– Потому что я попала в ад! –  заорала она, и в ушах зашумело, как бывает, когда фонит микрофон. –  Запомни раз и навсегда, я тебе не грелка! Ненавижу тебя! И знаешь, что? Я убегу от тебя!

– Не с моим счастьем, –  вздохнул Саша.

Она снова зарыдала.

– У меня тоже болит тут, –  сказал Саша, положив руку на грудь.

– Почему?

– Потому что ты стала частью меня.

Арина еще похныкала немного и пропала. Уснула? Или отправилась по делам в своем мире духов, в котором существовала боль, ревность и любовь. Саша обратил внимание на цикличность в ее появлениях.

Ангелина спала с открытым ртом и тихонько похрапывала. Чары слетели с нее, как сходит яблоневый цвет с черных деревьев. Космический секс, который они пережили только что, показался сном.

Саша лежал без сна и думал об Арине.

История с девушкой в голове парила над Сашиной жизнью, как дирижабль над Забвением. Слишком вычурный по современным меркам и совсем не безопасный. Но, если он думал о поселке, первое, что приходило в голову, был именно он.

поет крепкая блондинка с косами крест-накрест, стоя на подоконнике. Она моет окно.

Снизу по улице бежит гражданин в шляпе с портфелем под мышкой, он догоняет трамвай и запрыгивает на подножку. Светлая комната с распахнутым настежь окном, каждый раз дребезжащая всеми своими рюмками и чашками из-за проезжающего мимо трамвая. Какая-то мебель, столик с шахматной доской, расставленные фигуры: короли, кони, пешки. Письменный стол, заваленный бумагами, за которым работает Писатель. Дымящийся стакан в подстаканнике заполненный окурками под завязку. Поверх бумаг –  советская газета.

– Наденька, я работаю. Умоляю, тише!

Вечер. Общество нарядных веселых людей, танцующих под патефон. Блондинка с косами тащит на кухню груду посуды. Две изящные дамы курят у растворенного окна кухни.

– У Писателя новая пассия. Он влюблен без памяти и пишет для нее новый роман. Жалко Надю, она одна ничего не замечает.

– Жены обо всем узнают последними.

Поднос, нагруженный грязной посудой, с грохотом разлетающейся разлетается об пол.

Сталинский дом с гипсовыми вазами по периметру. Хрустальная люстра под высоким потолком. Писатель в ресторане с элегантной красавицей в черном. Темные волосы, волнами спадающие на плечи. Умный взгляд светлых глаз, прозрачных, как вода. Вместе им невероятно интересно. Писатель целует ей руки.

Надя в чужой коммунальной квартире, по коридору которой катит мальчишка на велосипеде. Она заходит в одну из комнат. Старуха в засаленном платье раскидывает карты. Потертая карта Дьявола в морщинистой руке.

– Сглазили тебя, матушка, но есть одно средство, чтобы вернуть этого обманщика, получше парткома. Надо забрать его лицо.

– Лицо? А разве лица забирают? Это же не жилплощадь.

– Все забирают, милая. Чужую жилплощадь, чужие лица, чужие романы и чужую любовь.

Морщинистая черная рука вкладывает в Надину руку бутылку из-под кефира, наполненную янтарной жидкостью.

– Он у нас теперь тут как джин в бутылке. Зуб даю.

Трамвай громыхает под окнами. Заплаканная Надя стоит с деревянным чемоданчиком в руках.

– Выпьем чаю на прощание? Я заварю, как ты любишь.

Чайник и чашки на том же столе, где он работает, среди его листов, исписанных неровным почерком с рисунками на полях, газет с передовицами и критическими статьями.

Писатель полулежит в постели в темных очках. Покрытые пылью страницы на письменном столе. Шахматы замерли на доске в недоигранной партии. Белая королева лежит на доске поверженная среди черных фигур. Они закрывают ее, преграждают путь. В красивой белой руке –  шприц. Шпага, сломанная над головой Писателя, уснувшего вечным сном. Русые волосы, разметавшиеся по подушке. Решетка на окне. На дне вазы, внутри которой плавают золотые рыбки, цветет белая лилия с закрытым бутоном.

Девушка в голове исчезла и возникла к обеду следующего дня, когда он сидел в домике на дереве и работал с Никитой. Арина молчала, но Саша чувствовал ее ледяное присутствие в груди осколком Снежной королевы.

Саша консультировал Никиту уже пару месяцев. Нарциссическая личность, такие обычно не приходят. Обратиться к психологу –  это посмотреть страху в глаза. Признать, что ты слаб. А конструкция «я слаб» для нарцисса слишком травматична. На консультации Никиту выпихивала жена, которая устала от его измен. Человек с низкой мотивацией, как алкоголик или наркоман. Сложный клиент.

– Я не знаю, что ей надо? –  сказал Никита.

Саша решил поработать над мотивацией.

– Это нужно только ей? Или тебе тоже? Ты вроде говорил, что любишь ее?

– Говорил, –  закатил глаза Никита. –  Мы опять поссорились.

– Из-за чего?

– Из-за неуверенности! Белье компрессионное жена носить перестала. Я говорю, доктор тебе прописал, ты почему чулки компрессионные не носишь?

– А она почему не носит?

– Стесняется. Считает, она для меня старая. Ей куча лет уже, на самом деле.

– Подожди, вы же вроде с ней ровесники?

– У мужиков же все по-другому.

– Так, –  кивнул Саша.

– Отлично просто! –  прокомментировала Арина.

Саша вздохнул. Легка на помине. С ним наяву случился главный мужской ночной кошмар –  его мысли читает женщина. И слушает разговоры, которые не предназначены для ее ушей. Чем он это заслужил?

– И прессует постоянно… –  продолжал Никита, –  На полчаса задержался –  скандал. Ты мне изменяешь, ты меня бросишь. Ты молодо выглядишь. Весь мозг мне вынесла. Пишу ей, забрать тебя с работы? Отвечает, не стоит! Ну не стоит, так и не стоит. Поехал к друзьям, а там девочка ко мне подсаживается. Попа, как у бразильянки, свисток такой рабочий. Улыбается, рассказывает, как ее в Битцевском парке собаки покусали. В общем, не против. Ну и переспали, конечно. И кто виноват?

– Никит, ты сам еще не устал? Какая это девушка по счету за последний месяц?

– Жизнь одна. Знаешь, как говорят испанцы? Если не пьешь, не куришь и не трахаешься, ради чего ты живешь, идиот? –  заржал он.

– Подожди, ты, может, хочешь что-то новое там увидеть? –  улыбнулся Саша.

– Не то чтобы я искал ту, у которой поперек, но…

– Уши вянут это слушать. Твой клиент кобель! Такой же, как и ты, –  завизжала Арина в его голове так, что снова стало фонить.

– Что это вообще за выражение „рабочий свисток“? Кто так говорит о девушке? –  слова против воли слетели с его языка.

Саша хотел спросить о другом.

Никита посмотрел на Сашу как обиженный мальчик, которого отчитали в присутствии гостей.

– Ну, губы. При чем тут это вообще?

– А при том, что ты кобель! –  заорал Саша в унисон с голосом в своей голове и зажал себе рот рукой.

Повисла гнетущая пауза. В глазах Никиты застыл немой вопрос «А вы точно психолог?»

Саша откашлялся и улыбнулся.

– Никит, ты извини. Я сегодня немного не в форме. Встретимся через неделю, когда я вернусь в Москву. Эту консультацию оплачивать не надо, идет?

Никиту привела к Саше его подруга, давняя клиентка. Саша работал и с ее мамой. Саша шкурой чувствовал сплетню о спятившем психологе, которая распространяется по Москве со скоростью пандемии.

Он принял правила игры и слушался духа. Бросил свою девушку Милу, открылся новому опыту. Но теперь речь шла о его практике, имени, репутации, в конце концов. Дело его жизни оказалось под угрозой. И из-за кого? Из-за ревнивой полуразложившейся бабы?

Саша набрал Милу, чтобы перенести консультацию Никиты на другой день.

– Я могу набрать тебя по видеозвонку?

– Конечно, –  процедил он сквозь зубы.

Экран мобильного отразил опухшее от слез лицо Милы.

«Я тяжело переношу наше расставание».

И это витрина его бизнеса? Опухшее лицо его психологической практики. Ну а что? Какой психолог –  такая и секретарша.

Саша нашел в телефоне фото Арины, которое попросил Арсения переслать ему. Блондинка с разметавшимися по плечам волосами. Симпатичная, молоденькая и чужая. Как из другой жизни.

Саша вихрем пронесся по дому и вошел в комнату Василисы. Он принял решение.

– Я хочу от нее избавиться.

– Это можно, –  кивнула она. –  Надо провести обряд. Ты должен принести мне землю со свежей могилы и взять ее после захода солнца. А также трех старых петухов и волосы рыжего мужчины.

– Вы шутите?

– Я тридцать лет занимаюсь черной магией и вообще широко известный в узкий кругах сатанист. Я никогда не шучу.

– Где же я возьму волосы рыжего мужчины?

– Земли со свежей могилы хватит, –  разрешила Василиса.

На кладбище после захода солнца Саша был только однажды. Перед Пасхой они с мамой убирали могилки бабушек и дедушек, красили памятники, дергали сорняки, таскали песок из кучи у забора, и зависли допоздна. Они катили на своей «девятке» вдоль витой кладбищенской ограды, как вдруг увидели пожар –  горела мусорная куча у самого забора, огонь перекинулся на березу, растущую рядом. Они выгрузились и побежали тушить. Носили песок и воду из бочки. У Саши до сих пор перед глазами стояла картинка –  отсвет пляшущего в мусорной куче пламени на памятниках, которые тонут в сгущающихся сумерках.

Луна холодно смотрела мутным глазом с синего темнеющего неба.

У кромки воды Саша отыскал деревянный крест, рядом с которым высилась насыпь земляного холма, прикрытая венками. Главное – не читать имя, иначе оно будет являться ему во снах до конца жизни. Иван Константинович Хрипунков, прочитал он. Саша достал из рюкзака полиэтиленовый пакет и вилку. А чем еще вы предлагаете брать землю с кладбища? Не лопату же тащить, в конце концов? Он так и видел текст в новостной ленте своего мобильного приложения: на кладбище поселка Забвения был задержан мужчина сорока двух лет с вилкой за совершение акта вандализма. Он уже присел на корточки, как вдруг услышал стоны. Саша испытующе посмотрел на крест Ивана Константиновича.

– Помогите! –  снова донеслось до него.

Через пару оградок, возле памятника в виде валуна, на скамейке сидела женщина. Это была Елена, с которой они познакомились вчера. Саша отбросил вилку и бросился к ней.

Она снова была в черном, не по-здешнему элегантная и царственная. На мраморной плитке у надгробия стояло ведро с инструментами.

– Вам плохо?

– Сердце прихватило. Могилку убирала, вчера не успела, здоровье уже не то. Сегодня вернулась, заработалась и вот, мне не встать, –  виновато сказала она. –  Хотела скорую вызвать, да когда они приедут? В Забвении больницы нет, только в Богоявленске. Соседка вчера ждала девять часов.

– Да какую скорую? Где они вас искать тут будут? –  бросил Саша.

Он предложил отвезти ее в больницу на машине Ангелины, но она отказалась. Елена посидела немного, и ей стало легче. К тому же соседка с переломом ноги ждала, чтобы Елена занесла ей продукты. Саша взял со столика у могилки авоську с хлебом и молоком и вызвался проводить Елену до дома.

Шли они очень медленно, Елена опиралась на Сашину руку, и все его существо наполнялось странным спокойствием, ощущением чего-то хорошего, правильного, словно Саша вел под руку собственную мать.

Они остановились возле ограды, за которой был разбит цветник. Красота его, словно вуалью, была прикрыта сгущающимися сумерками. Впереди виднелся дом с резными наличниками и слуховым окном в крыше.

– Спасибо вам огромное, –  сказала Елена своим роскошным низким голосом. –  Вы хороший человек. А я уж испугалась, на кладбище в такой поздний час –  точно маньяк или сатанист. Ну все, пойду. А то меня уж Ая заждалась.

Саша вздрогнул, словно услышал шепот Вселенной.

– Ая? Это та соседка с переломом, для которой вы несете продукты? Я занесу их сам, зачем вам утруждаться? А вы идите домой, отдыхайте.

Саша взялся за матерчатые ручки авоськи, но рука с маникюром вцепилась в них железной хваткой.

– Елена, чего вы боитесь? –  укоризненно покачал головой Саша. –  У вас нет причин не доверять мне.

Елена рассмеялась.

– Вы правы. Совсем я одичала с этой деревенской жизнью. Ступайте. И передавайте Ае от меня поклон.

Дом чернел на фоне синего неба. Саша смотрел, как Елена идет к соседнему дому, похожему на этот, как брат-близнец. Саше даже показалось, что у него двоится в глазах, но по расположению слуховых окон на крышах он понял, что дома не полностью одинаковые, а скорее зеркальные, как будто чья-то рука прочертила между ними невидимую ось. Порыв внезапно налетевшего ветра едва не сбил Сашу с ног. Чтобы удержаться, ему пришлось схватиться за ограду. Саша отворил калитку и вошел внутрь.

В доме пахло сыростью. В углу шуршали крысы –  куда ж без них? Главное проклятие Забвения. Комната была освещена светом керосиновой лампы, стоящей на столе, покрытом клеенкой. На газете сушились семена. Саша зачерпнул и положил в карман, словно для того, чтобы сохранить частицу этого света. Он почувствовал в груди неясное томление, которое потекло слезами по щекам. И на душе стало светло. В углу стояла эмалированная миска. Саша услышал звук капающей воды. Начался долгожданный дождь.

С бьющимся сердцем он преодолел большую комнату и вошел в спальню.

Она лежала поверх застеленной покрывалом кровати, с загипсованной ногой, и спала. Такая же, какой он запомнил ее в их последнюю встречу. Хрупкая, с разметавшимися по подушке русыми волосами и резинками, похожими на телефонные провода, на тонком запястье. Бледная, словно неживая. Его Ая. Ая, которую он так хотел вырвать из своего сердца, что отдал часть себя Человеку в гогглах. А она все равно держала на его сердце свою теплую руку письмом на листе из школьной тетрадки, которое Саша хранил во внутреннем кармане. Так и не смог выбросить. Так и не смог забыть.

Над ее кроватью висела репродукция Босха. Кажется, «Сад земных наслаждений». Саша любил его картины, густо населенные деталями и символами, как мегаполис людьми. Обнаженные мужчины и женщины на лоне природы, красные спелые ягоды как символ грехопадения. И сова, куда же без нее? Между прочим, в Средние века –  тоже символ порока. Ночная птица. Демон, который так и ждет, чтобы утащить человека в ад.

– А лично мне сова на картинах Босха кажется вполне безобидным и милым созданием, –  тихо сказала девушка в его голове. –  Среди всех этих прекрасных голых людей, разнузданно отдыхающих на лоне природы, она напоминает меня, когда в компании предлагают покурить. Все такие раскрепощенные, все в теме, и только одна я не понимаю, за каким чертом это надо.

Струя бутыли Человека в гогглах танцевала над кофейной чашкой.

Саша посмотрел на спящую Аю и подумал:

– Ты и есть Арина?

– Да, –  прошелестел голос в голове.

Голос в голове принадлежал не мертвой девушке, а спящей. Девушке, страдающей нарколепсией и бо́льшую часть жизни проводящей во сне. Какая ирония.

Он потер виски.

– Прости, –  виновато сказала она. –  Эта дикая женщина, твоя ведьма, со своим монструозным котом и утробным голосом меня напугала. И я сказала: «Да, я Арина», –  сама не знаю зачем. А потом все так закрутилось… Сообщить, что я жива, все никак не было подходящего повода.

– Я стоял с вилкой над чужой могилой. Повод –  вполне подходящий.

– Прости! Я злилась из-за твоей подружки… Я же не специально торчу в твоей голове! И тоже хочу, чтобы это наваждение прекратилось, поверь!

– Когда это началось? –  мысленно спросил Саша.

– В тот день, когда ты приехал в Забвение. Я уснула и увидела тебя на затонувшем кладбище, потом с твоей Ангелиной и Милой. Мне очень жаль, что обстоятельства сложились таким образом, что пришлось ее бросить.

– То есть, когда спишь, ты видишь мою жизнь и можешь говорить со мной в моей голове. Засыпаешь в мою жизнь. Можешь видеть, как я занимаюсь сексом, мои потаенные мысли, знаешь о каждом моем шаге?

– Ангелы видят то же самое. Не стоит так расстраиваться.

Саша склонился над спящей Аей. Резинки – телефонные провода на запястье. Русые волосы, рассыпавшиеся по подушке, под глазами –  темные круги. Свежая ссадина на лбу –  неудачное падение, из-за которого, видимо, и случился перелом.

– Прекрати, –  прошипел голос в его голове. –  Хватит пялиться!

Он провел пальцем по ее щеке, отвел прядь волос, упавшую на лицо.

– Убери руки! Ты вторгаешься в мое пространство! Нарушаешь мои личные границы!

– Правда?

Проблемы со сном появились, когда Ая была подростком. Она перепутала день с ночью, как грудничок. Поначалу это было даже приятно –  сидеть в компьютере часами, пока родители дрыхнут и не выносят мозг. Читать книги и рисовать, предаваясь мыслям, словно снам. Потом спать она перестала совсем. Смыкала веки максимум на пару часов в сутки. И начались вот эти состояния. Ая сама стала зависать, как компьютер. Залипала, глядя в одну точку. Такое бывает перед тем, как уснуть, на грани сна и реальности, и в голове роятся странные мысли, похожие на запредельные стихи из «Алисы в Зазеркалье». Ая могла так залипнуть во время еды. Или когда разговаривала с подружкой. Подружка обижалась и считала, что Ая ее не слушает. Ночью Ая могла встать и выпить чаю, прийти в комнату родителей и сказать:

– Тут молоко. Молочко разлили.

– Да где же, Аечка?

– Всюду –  тут и там.

А утром не помнить этого. За лунатизмом пришли приступы каталепсии –  во время сна начинались судороги. Аю трясло, как будто на нее наложили страшное заклятье, и теперь она одержима дьяволом.

В пятнадцать мама повела Аю к неврологу. Ей поставили диагноз: хроническая усталость и бессонница. Другой доктор сказал о побочном эффекте невралгии. Тогда они с родителями поехали в клинику в Германии. Там Ае сделали полисомнографию и сказали, что это нарколепсия. Посоветовали лишь пару способов, чтобы легче засыпать. Сейчас за границей от нарколепсии есть лекарства. Больным выписывают психостимуляторы, и они ведут привычный образ жизни. В России эти препараты не зарегистрированы. Остается только подстраиваться под нарколепсию, как под монстра, который живет внутри тебя.

Нарколепсия развивается из-за гормона орексина. Он есть не только у людей, но и у обезьян и крыс. И только в мозге Аи почему-то не вырабатывался. Чертово серое вещество, а может, белое.

Когда Ая поступила в институт, нарколепсия зацвела пышным цветом. Ая не просто залипала или впадала в ступор, она засыпала посреди лекций или в институтском кафе. Всего на десять-пятнадцать минут, но было заметно, как ни крути. Преподаватели, особенно старшего возраста, ее ругали. Считали, что Ая – бездельница, которая ночью зависает в клубах или гуляет с мужиками, потому и не высыпается. А вот однокурсники сочувствовали и поддерживали. Впрочем, с ними Ая чувствовала себя, как та сова с картин Босха, –  странным демоном ночи среди прекрасных раскрепощенных людей. К третьему курсу у нее появился мальчик Юрик, кудрявый, с бедрами и шеей примерно равного объема, долговязый, словно состоящий из сплошных рук и ног. Секс с ним был похож на приступы каталепсии. Ая терпела, изображала страсть. Громко стонала, а однажды расцарапала Юрику спину в кровь. Так, что пришлось обрабатывать перекисью водорода. Она была благодарна Юрику. Кто еще станет встречаться с таким чудом природы, как она?

После института Ая нашла работу в офисе компании, которая занималась бытовой химией. Она все так же отключалась прямо на рабочем месте, за что получала нагоняй от начальника. И стала ухудшаться память. Ая писала на разноцветных стикерах: отправить письмо заказчику, купить сахар, 10:00 –  летучка. Развешивала их повсюду. Она чувствовала себя героем романа Маркеса «Сто лет одиночества», страдавшим от эпидемии бессонницы, который скоро уж начнет подписывать названия предметов –  стол, стул, лампа. Ая поняла, что не справляется со своими обязанностями, и уволилась.

Тогда она много думала о своем месте в жизни. В Москве нарколепсию диагностировали всего у двадцати человек. Кто эти люди? Как они работают? Двадцать человек. На самом деле больше. В районных поликлиниках о таком не слыхали, нарколепсия пряталась под другими диагнозами. А иногда люди скрывали ее сами. Один парень с нарколепсией, с которым Ая познакомилась в сети, работал водителем. Ая не представляла, как ему это удавалось! Однажды она шла по платформе метро, уснула на ходу и чуть не попала под колеса прибывающего поезда. Хорошо, что с ней была подруга. После того случая в подземку Ая не спускалась ни разу. Боялась.

Она все же нашла занятие, которое могло сосуществовать с ее нарколепсией –  скрапбукинг, художественное оформление семейных альбомов. Люди приносили Ае свои фотографии, а она раскладывала их по порядку, украшала аппликациями из пуговиц, обрезков ткани, ярких пленок и цветного картона, похожими на мозаичные рельефы. Она смотрела на чужие фотографии. Детские, школьные, свадебные, фото детей и внуков. Люди взрослели, женились, разводились, менялись до неузнаваемости, и только Ая застыла навеки, как муха в янтаре. Залипла между сном и реальностью.

Работала Ая под заказ. В основном для знакомых –  маминых подруг. Потом река знакомых, желающих оформить семейный альбом, иссякла, да и на жизнь этих денег не хватало. Тогда Ая устроилась официанткой в кафе. Честно рассказала управляющей, Жене, о своем недуге. Та прониклась к ней, поддерживала и даже называла особенной. Ая очень старалась не подвести Женю, и у нее получалось. Только иногда путала заказы, которые заказывали клиенты. Вместо кофе приносила чай.

Он приходил в одно и то же время утром, забегал перед работой, и заказывал американо со сливками и круассан. Стильно одетый и неприступный, как киногерой, он садился у окна и открывал свой ноутбук. Ая приносила заказ, он смотрел поверх ноутбука, и их взгляды встречались. Ая все гадала: кем такой парень мог бы работать? Телеведущим, писателем или главой маркетингового отдела крупной компании? Как-то они разговорились. Парня звали Петр, он был менеджером в отделе продаж фитнес-клуба. Каждое утро с того дня Ая высматривала Петра через витрину кафе. Петр подходил, видел Аю и смотрел на нее со значением. Ая таяла и замирала, пока не сообразила, что витрина была зеркальной. Петр не видел ее, а лишь любовался собственным отражением.

Петр пригласил Аю в кино, они стали встречаться, а потом и жить вместе на съемной квартире. В обязанности Аи входило каждый день подготовить Петру комплект к работе: погладить рубашку, привести в порядок пиджак, джинсы или брюки. И постирать носки. Если хотя бы одна деталь комплекта отсутствовала, Петр начинал кричать, что Ая никуда не годная нарколепсичка, дура и неумеха. И на ней можно поставить крест. Петр вообще легко выходил из себя. Ая вполне могла бы спросить Петра: неужели на человеке можно поставить крест только потому, что он забыл постирать другому человеку носки? Но ей это не приходило в голову.

Работу свою Петр считал невероятно статусной. Фитнес-клуб –  это вам не рядовой офис с замученными жизнью клерками, а храм красоты и здоровья, населенный богами и богинями с правильно прокаченной внешней поверхностью бедра. Да и внутренней тоже. Коллегами-менеджерами Петр особенно восхищался. «Самые красивые девушки Москвы на трех с половиной квадратных метрах нашего кабинета», –  говорил он. Их и правда было в одном кабинете довольно много. А Петр –  единственный мужчина в отделе.

Однажды Петр и Аю привел в клуб, чтобы прокачать внутреннюю поверхность бедра, и она увидела этих богинь своими глазами. Она украдкой разглядывала высокую блондинку при полном макияже в костюме со стразами, как будто та пришла не на работу, а на королевский прием. Если снять с нее туфли на платформе, похожие на копыта, умыть и поставить рядом с Аей, пожалуй, Ая была бы не хуже, прикинула она.

Вечером после душа Ая стояла голая, смотрелась в зеркало и ужасно себе нравилась.

– Как одна из богинь из вашего отдела продаж, –  заметила она Петру.

Петр подошел сзади, скользнул подушечками пальцев с двух сторон по бокам, от талии вверх. По коже Аи побежали мурашки. Петр взял в ладони ее дерзко торчащие упругие груди и приподнял вверх.

– Вот как должно быть. А у тебя? Тебе уже не двадцать лет, детка.

Однажды они с Петром пошли по магазинам. Ая разглядывала футболки, залипла и уснула. Очнулась от того, что лежала лицом на туфельке на длинной синей шпильке. Она поняла, что отключилась ненадолго. Быстро встала и направилась к примерочным. Петр выбирал брюки и ничего не заметил. Когда они выходили, сработали датчики. Антикражная система заверещала, как пожарная сирена. Охранник обыскал их и нашел в сумочке у Аи платок из магазина. Платок был похож на ее собственный, видимо, Ая по ошибке сунула его в сумку, когда залипла.

– Она нарколепсичка, больной человек. Чего вы хотите от инвалида? –  извинялся Петр перед охранником.

Люди в магазине оборачивались и пялились на Аю. Никто из посетителей не видел раньше живую нарколепсичку.

Вскоре Петр закрутил роман с коллегой и бросил Аю. Не то чтобы Ая страдала, не находила себе места от одиночества или хотела выброситься из окна, чтобы прекратить эту невыносимую боль в груди. Нет. Она же не была героиней одного из тех дурацких сериалов, которые постоянно смотрела ее мать. Да и вообще, жила на первом этаже. Просто Петр был прав, ей уже не двадцать лет. Когда они расстались, ей исполнилось двадцать семь. Она страшная, никчемная. И на ней можно поставить крест.

Ая не знала, как жить дальше, и пошла к психологу.

Психолог был красивый и образованный. Особенно Ае понравилась его уверенность и властность. Было ужасно приятно с ним разговаривать, да и просто находиться рядом, словно нежиться в теплой ванне. Ей стало любопытно, сможет ли этот человек-рентген догадаться о ее нарколепсии. Саша не догадался, и Ая почувствовала над ним тайное превосходство.

В ту ночь, когда Саша запер ее и не пустил на свидание к Петру, Ая в тайне понадеялась, что она не будет больше мухой, застывшей в янтаре, или человеком с черно-белой фотографии. Вот теперь наконец ее жизнь начнется. Но Саша узнал о нарколепсии и не захотел с ней встречаться. Саша ушел в свою прекрасную жизнь и оставил Аю. Мама вышла замуж и улетела к мужу в Каш –  это такой турецкий город, хорошенький, как картинка. Ая осталась одна и ушла в Забвение.

В Забвении Ая не сгинула. Ей предложили новую работу, которая не была похожа на скрапбукинг, работу в кафе или компании, связанной с бытовой химией. Это было вообще ни на что не похоже. На новой работе Ая чувствовала себя не ничтожной нарколепсичкой, а совой-демоном, от которой многое зависит. А ее залипание, состояние между сном и реальностью, превратилось в реку, в которой водилась истина вместо рыбы. Она научилась водить людей, которые обращались к ней за помощью, по глубинам этой реки, освещая их путь керосиновой лампой прабабушки. Открывала их забытые страхи, помогала найти потерянные тропы, как Саша на своих сеансах. Или почти так же. Ая нашла свое место в жизни и стала в Забвении ловцом человеков. Почему сама она просыпалась в жизнь Саши, понять она никак не могла. Он и тут получил власть над Аей, как сама она над теми, кого водила по глубинам своих снов. Ая хотела обратиться за советом к прабабушке, но молчала о Саше, словно кто-то закрыл ее уста печатью заклятия. Самое дорогое не пускают по ветру, обращая в слова, а хранят подальше от чужих глаз и ушей. В сердце.

Ая скрыла от Саши кое-что. Она догадывалась, почему стала просыпаться в его жизнь. Ей стало интересно, как живет этот человек с моделью-секретаршей на входе в свой стеклянный мир с видом на Москву с птичьего полета, в котором он лечил души. Как он открывает глаза с утра, какой кофе любит. Как он целуется, что его огорчает и над чем он смеется. Интересно до чертиков. А когда Саша исчез, и жизнь ее кончилась тоже. Это было странно, Аю никто об этом не предупреждал. И спросить, что ей теперь делать, тоже было не у кого. И тогда Ая загадала его. Она загадывала его каждый вечер три года подряд, сквозь сон, которому невозможно было противостоять. Сон, в который проваливаешься, словно в яму, загадывала непослушными губами. Она загадывала, что он вернется к ней. И кто-то наверху услышал и дал ей эту ниточку, которая вела из ее сна в его жизнь.

Сначала Ая удивилась, а потом в жизни Саши ей понравилось. И Ая принялась наводить там свои порядки. С другой стороны, она стала единым целым с другим человеком. Кого бы это не испугало?

Ая жила с нарколепсией. Она привыкла к странным проявлениям этого недуга в своей жизни и решила считать свое засыпание в жизнь Саши одним из них. Слишком яркий сон о жизни другого человека. Ая считала: пройдет само. Как прошел лунатизм и каталепсия.

Все проходит, и лунатизм, и каталепсия. Войны и пандемия, счастье и горе. А любовь? Тоже проходит? Ая не подумала об этом. Стикера со словом любовь у нее никогда не было, потому что она просто не знала, что это такое.

За окном шумел дождь. Струи воды потоками стекали по стеклу.

– Возьми керосиновую лампу, она осветит тебе путь, –  велела Ая, которая все еще злилась во сне.

С небес лился такой поток, что, когда Саша вышел, ему показалось, его окатили из ведра, вода в котором все никак не закончится. Это гигантская рыба с крошечными плавниками пролилась дождем на землю. Необычный дождь из необычного облака. Сегодня случилось и еще кое-что необычное. Они с Аей встретились, хотя Человек в гогглах сказал, что этого не произойдет никогда.

Добравшись до дома, Саша поднялся в домик на дереве и только тут понял, что несколько часов не доставал свой телефон. Даже не вспоминал о нем. Ищешь любовь –  иди по гаджетам.

Он нашел в интернете свои настольные книги по психологии и психиатрии. Когда буквы стали наплывать друг на друга, сливаясь в единое слово, он снял очки и потер переносицу. Саша чувствовал себя, как любой современный человек, который обнаружил у себя какой-нибудь атавизм –  удлиненный копчик, к примеру. Возможно, это красиво, иногда приятно, но так больше никто не носит! Люди научились печатать печень на принтере, засыпать океан песком из пустыни и создавать искусственные острова, которые видно с Луны невооруженным глазом. Значит, и с этим можно что-то сделать.

– Реки заключают в трубы, создают искусственные острова. И мы найдем способ нас разъединить, –  вторил ему голос Аи в голове. –  Как думаешь, кто станет смотреть на искусственные острова с Луны невооруженным глазом?

И тут он увидел перед глазами картинку, словно на экране лампового кино, пленка которого потрескивает и мелькает щербинками. Зеленая мутная вода, по которой плывут водоросли. Он сам, сидящий на валуне, тонкие руки, ласкающие его под белой расстегнутой рубашкой. Лица девушки он не видел и вдруг сообразил, что смотрит на себя ее глазами. Возле его бедра мелькнул рыбий хвост.

– Ая? Я что же, вижу твои сны? –  понял он.

Саша хотел сделать пометку в айфоне, но в тот же миг почувствовал ее губы на своих, закрыл глаза и застонал.

– Я впущу тебя в мои сны, –  услышал он, погружаясь в сладкую бездну. На грани сна и реальности. –  Проходи. Будь, как дома. Только не забудь керосиновую лампу.

Саша закрыл глаза и вошел.

Шел дождь, и поверхность воды над его головой пронзали тысячи капель –  параллельных прямых, связывающих небо и землю, находящих свой конец в реке. Саша шел по дну и чувствовал себя как кот Шредингера, жив и мертв одновременно. Он шел медленно, ведь его скорость ограничивали кубометры воды, которые были вокруг вместо привычного воздуха. Ему это нравилось, словно мир, вращающийся на бешеных скоростях, поставили на рапид. На таких скоростях люди жили десятилетия назад. По дорогам ездили редкие машины. Чтобы найти информацию, приходилось проводить часы в библиотеке, чтобы купить что-то –  часы в очереди. И даже кинофильмы состояли из длиннющих планов, смотреть которые современному человеку не хватает терпения.

Впереди он увидел заросли водорослей, похожих на деревья. Разглядывая их, Саша взялся за склизкую веревку. В следующее мгновение на него посмотрели злые глаза. Из водорослей выпрыгнуло что-то большое и потащило Сашу вперед с бешеной скоростью! Это был сом, огромный, в человеческий рост, которого Саша, по всей видимости, случайно схватил за ус. Саша летел по реке, как на водных лыжах, точнее, на одной, ведь он вцепился в ус сома только правой рукой. Саша исхитрился и оседлал сома, перекинув ногу и найдя левой рукой второй ус. При этом он не выпускал ручку керосиновой лампы. Сом, словно ополоумел, стал биться, как строптивая лошадь, заворачивать виражи –  хотел сбросить Сашу, но тот крепко его держал. Наконец, сом смирился и понес своего наездника по реке. В ушах шумела вода, водоросли мелькали по сторонам. Они летели по воде, как по небу.

Сом сбавил скорость, Саша увидел впереди какое-то здание. Он потянул сома за усы и спешился. Сом пошевелил толстыми губами, опасливо взглянул на Сашу круглым глазом и скрылся в водорослях.

Пули дождя стали пронзать поверхность реки уже не так часто, а потом дождь и совсем стих. Над рекой взошла луна, которая со дна казалась мутной и зловещей. Саша поднял керосиновую лампу. Это было здание с колоннами и скошенными ступенями лестницы. Здание было наполовину разрушено. Одну стену его, в буквальном смысле, снесли чем-то серьезным, типа экскаватора. На оставшейся стене была вывеска: «Кинотеатр несбывшихся желаний». Рядом висела афиша –  сделанная черной тушью по трафарету надпись: «Матрица. Перезагрузка». И еще одна: строгий лик луны смотрел с неба, на луну выли собака и волк, и рак выползал на берег из реки. Мимо афиши промелькнула стайка рыбок.

Похоже на старую киношку, которые сегодня безжалостно громят, чтобы возвести современные комплексы на множество залов с эффектом 3Д, 4Д, эффектом присутствия на другой планете, присутствия героини фильма на твоих коленях и не известно, чего еще. Что может быть печальнее, чем разрушенный кинотеатр? Разве только разрушенный Храм. Храм искусства в руинах? Нет, это же не театр, не консерватория. Так, киношка. Со строгой тетенькой-контролершей на входе и единственным возможным выходом на улицу. И ты, оглушенный или убаюканный фильмом, беззащитный после встречи с прекрасным, попадал из тьмы кинотеатра на солнце, от которого больно глазам. Или на улицу, на которой уже зажглись фонари, или пошел дождь, а ты без зонта.

Саша поднялся по лестнице и вошел внутрь. В углу просторного пустого холла, возле двери, ведущей в зал, на стуле сидела простоволосая женщина в свободном платье, очень похожем на ночную рубаху. С мальчиком лет пяти на коленях. Широко расставленные глаза, кончик языка высунут наружу –  у мальчика был Синдром Дауна. Он играл с костью, похожей на позвоночник большой рыбы.

– Ваш билет? –  Женщина оглядела Сашу и указала на окошки касс. –  Поспешите. Сеанс начинается с минуты на минуту.

Саша подошел к окошку и только тут сообразил, что денег у него нет и быть не может. В сон, так же как и на тот свет, всех денег не заберешь. Не особо надеясь на результат, так, для галочки, он порылся в карманах джинсов и извлек из кармана монету. Это был юбилейный рубль с портретом поэта, похожего на Ленина в чалме, которым ему дала сдачу женщина на площади. Саша сунул монету в окошко и получил билет. Сдачу, которую получаешь от добрых дел, можно забрать в свой сон и даже за гроб.

Он поспешил к билетерше.

– Держите, –  сказала она и протянула Саше ребенка.

Он в рассеянности взял мальчика на руки, а тот тут же оглушительно заорал и стал тянуть руки к матери. Женщина тем временем полезла под стул и вскоре вытащила откуда-то рыбью кость, которую, по всей видимости, уронил мальчик.

– Мой гребень, –  объяснила она, забирая ребенка.

Саша отдал ей билет, собираясь войти, но отчего-то медлил.

– Ваш сын? –  спросил он.

– Сын. Я отказалась от него в роддоме. Муж сказал, родим нового, нормального. И мы сдали его в дом малютки, как бракованную игрушку в магазин. А что такого? Моя подруга заморозила яйцеклетку на случай, если захочет еще ребенка. А если нет –  просто подарит ее тому из друзей, кому понадобится ребенок. В современном мире все просто. Я забыла его. Предала забвению своего сына. –  Мальчик обвился вокруг ее шеи маленькими ручками, и женщина погладила его по светлым волосам. –  Он немой. Никаких препятствий к тому, чтобы говорить, у людей с синдромом Дауна нет. С ним просто не занимались. В специализированном учреждении, куда он попал, дети даже не гуляли. Поворачивались весь день в кровати, как стрелки часов на циферблате –  три, шесть, девять, двенадцать. Для развития особенных детей фактор времени имеет решающее значение. Время было упущено, и мой мальчик остался немым. У него нет имени, потому что я его не знаю. В роддоме я его не дала. Так мне было легче его предать. А я через три года поехала к подруге на дачу, пошла купаться и утонула. Теперь я могу видеть его только тут, когда он спит. Я –  его сон. Я беру на руки моего мальчика и понимаю, что это и было самым важным. А не то, что он родился с браком.

– Он видит самые прекрасные в мире сны, –  сказал Саша. –  В них вы можете встречаться.

– Я буду сниться ему только до тех пор, пока он будет во мне нуждаться. Каждую ночь я жду с замиранием сердца. Я не знаю, увидимся мы или нет. Сколько еще это продлится?

– Мама нужна человеку всю жизнь.

– Правда? –  с надеждой в голосе спросила она.

– Правда.

В рассеянности Саша взял со стола рыбью кость, покрутил в руке, спрятал в карман и потянул за ручку двери в зал.

– Стойте! Отдайте гребень. Не то я по ночам к вам в окно стучаться стану, –  грустно сказала женщина. –  Я же утопленница. Дикая женщина. Мне без гребня никак нельзя.

Саша вложил ей в руку рыбью кость и вошел в зал.

– И помните, фактор времени имеет решающее значение, –  крикнула ему вслед утопленница. –  Не упустите свое время!

Кино транслировал пленочный кинопроектор. Луч света пронзал темноту зала, который оказался совершенно пустым. Саша устроился в одном из кресел. Картинка была черно-белой. Звуковые дорожки потрескивали, на экране проскакивало мерцание, мелькали щербинки. На пленке старой киношки можно разглядеть фактуру ткани, поверхностей –  проникнуть в суть вещей.

И он стал смотреть фильм. И увидел травмированных. Ангелина толкала перед собой детскую коляску. Саша никогда ее такой не видел! В Ангелине появилась новая краска, словно ничего не надо было больше из себя изображать. На ее лице читались достоинство и простота, как у королевы, которая заходит в залу, где собравшиеся только и ждут ее появления. Такое лицо бывает у человека, который наконец нашел свое призвание. По коридору, к институтской аудитории, прижимая учебники к груди, спешила Арина, живая и здоровая. Арсений стоял перед мольбертом и писал свою причудливую картину, на которой параллельные прямые пересекались в одной точке. Он увидел Елену и Писателя, они сидели за круглым столом, накрытым скатертью, пили чай и смеялись. И Саша увидел себя в объятиях Аи, девушки, рядом с которой простые вещи обретали смысл… Были и другие люди, десятки людей. Кто-то играл на виолончели, кто-то танцевал, прижимая к груди хрупкую девушку. Кто-то доказывал теорему –  по экрану ползли закорючки цифр и формул. Кто-то выносил из-под завалов ребенка на руках. Люди были очень разными. Объединяло их одна единственная вещь –  они все были счастливы. Счастье не требует выражения: счастливому человеку не нужно улыбаться, петь или скакать, хотя никто не может запретить ему этого делать. Человек несет печать счастья. Ты просто знаешь, что она есть, и все. Как луна за облаками.

Печать счастья не вязалась со звуковой дорожкой фильма. Люди плакали, стонали. Сотни голосов шептали: «Если бы…».

– Это сценарий, по которому могла бы развиваться наша жизнь, если бы мы не заключили сделку с Человеком в гогглах? –  спросил в своих мыслях Саша, который уже стал привыкать к постоянному присутствию Аи внутри.

– Это их несбывшееся, –  отвечал тихий голос. –  Желания, которым не суждено исполниться. То, от чего люди отказались. Потеряли смысл. Переключили внимание с важного на второстепенное и предали: своего ребенка, свою любовь, себя и свой талант. Они видят свое несбывшееся во сне. И тоскуют о нем. А когда просыпаются –  забывают. То, что происходит на дне реки, –  остается на дне реки. И люди возвращаются к привычной жизни. Идут на работу, делают карьеру. Притворяются такими, как все. Притворяются, что счастливы. Вполне возможно, что не стоит и притворяться. Они и чувствуют себя счастливыми. Ведь они не знают, как могло бы быть. И только во сне плачут: «Ах, если бы!» Если бы в той конкретной точке моя жизнь изменила траекторию и пошла по-другому.

– Мы жалеем о несбывшемся. Но понимаем это только во сне. Бессознательное привело нас всех в этот поселок. Но почему?

Черно-белая пленка оборвалась внезапно, как жизнь, экран стал серым, внизу возникла зловещая надпись: «Свема». И начался другой фильм, словно спрятанный за предыдущим. Современный, в ярких насыщенных красках. Саша увидел Кирилла, бывшего мужа Ангелины. Он был на площади в «Закусочной», за столиком на улице. Рядом с ним сидел Человек в гогглах. В тех же брюках-галифе, заправленных в высокие сапоги, жилете в тон брюкам и цилиндре. Только Саше показалось, что он чуть полнее. Лица не было видно, Человек в гогглах сидел спиной. На соседнем стуле лежала его трость с набалдашником в форме черепа, вместо одной из глазниц –  шестеренка, какие бывают внутри часового механизма, усыпанная бриллиантами.

– Барышня не желает расставаться со своим сокровищем, –  говорил Кирилл.

– Барышни, не желающие расставаться со своими сокровищами, –  мой профиль, –  отвечал Человек в гогглах. –  Все начинается в голове и заканчивается там же.

Дальше кадры сменялись, как в видеоклипе. Рука в кожаной перчатке отвинчивала набалдашник. Игла, полоснувшая указательный палец. Витая склянка с кровью.

На мгновение экран стал темным, а потом возник новый сюжет. Кирилл принимал ванну. На бортике лежала его большая рука с мясистыми пальцами, покрытыми волосками. На мизинце блеснул бриллиант кольца. Кольцо Алисы Баттенбергской! Вдруг вода забурлила, образуя воронку, и на поверхность вынырнула девушка. Над пеной мелькнула дерзко торчащая грудь, девушка уселась на него верхом. Кровь бросилась Саше в лицо. Это была Ая. Она показалась ему до отчаяния красивой.

– Ты такая сладкая, пьянящая, –  шептал ювелир. –  Играешь со мной, словно грани бриллианта на солнце. Ты сама, как это кольцо. Цветку надо так много, чтобы распуститься: влага, солнце, правильная почва. Ты даешь моему цветку все, что нужно.

– Одуванчик пробивается даже через асфальт, –  хрипло рассмеялась Ая.

– У меня не одуванчик, а оранжерейная роза!

– Так это порно? –  холодно бросил Саша.

От возбуждения и горячей воды мерзкая рожа Кирилла стала пунцовой. Она вилась вокруг него, как угорь, ласкала под водой и попыталась незаметно снять кольцо с мизинца. Тонкие пальцы вцепились в камень. Кольцо скользнуло вверх, как вдруг Кирилл открыл глаза, схватил ее за волосы и, перевернувшись, улегся сверху. Всем своим грузным телом прижал хрупкую Аю ко дну ванной.

– Чертова ведьма, не уйдешь! –  хрипло рассмеялся он.

Ювелир впился в ее губы и застонал.

Тонкая ладонь легла Саше на глаза.

– Не смотри, –  прошептал тихий голос.

– Почему же? Тут, кажется, начинается самое интересное.

Саша с силой отбросил ее руку и стал бить кончиком кроссовка по впереди стоящему креслу.

– Хватит бить хвостом, как кот, –  прошелестела Ая. –  Не злись.

Наглая рыба играла с ним!

В пене ванной на экране мелькнула чешуя. Это был рыбий хвост. Со смесью нарастающего возбуждения и отвращения Саша смотрел, как эта мерзость, растущая из нежного женского тела, начала расти, увеличиваться в размерах, и менять цвет. Хвост отливал пунцовым. Демонстрируя чудеса акробатики, хвост изогнулся, встав перпендикулярно телу Аи, и обвился вокруг бедер Кирилла.

– Больно! –  взревел ювелир.

Он схватился за бортик и стал выбираться из ванны. Чертыхаясь, Кирилл исчез в комнате. Русалка нырнула под воду и скрылась в клубах пены.

Охая и держась за сердце, Кирилл лежал на постели. Кольца на его мизинце уже не было. Экран погас, зал киношки погрузился в темноту, и мир сосредоточился в окошке тусклого света керосиновой лампы, стоящей на полу, возле его ног. Саша сидел оглушенный и совершенно обесточенный. Он взялся за проржавевшую ручку, поднял лампу над головой и стал пробираться к выходу.

– Ты его убила? –  спросил он в своей голове.

– Это был сердечный приступ. Такова его судьба, –  прошелестела она.

– Как у вас, у русалок, все просто! –  воскликнул Саша вслух. –  Принимая во внимание эксклюзив наших с тобой отношений, думаю, по поводу нашего дела с Ангелиной тебе известно. Кольцо у тебя, воровка?

– Это кольцо я унаследовала от своей прабабушки. Где же еще ему быть, как не у меня? –  усмехнулась Ая. –  Он изводил меня два года. Не давал проходу, просил продать кольцо, сулил большие деньги. Я отказывалась, но он словно сошел с ума. Однажды даже ночевал на моем пороге. Просил просто посмотреть на кольцо, одолжить на пару дней. Это кольцо дает смысл, но не должно становиться смыслом само. В тот день он вскрыл замок, перевернул все вверх дном, но этого и не требовалось. Кольцо хранилось на видном месте, в бабушкиной шкатулке, рядом с ниткой янтаря. Кирилл выкрал кольцо. Я всего лишь хотела вернуть назад свою вещь.

– Он заключил сделку с Человеком в гогглах и не получил того, что попросил, почему? –  думал Саша.

– Это кольцо нельзя отнять силой. Можно только подарить или продать. Кольцо само должно выбрать своего владельца.

– Ты могла купить квартиру в Москве или в любой точке мира. Купить что угодно. Я не знаю, лекарство от нарколепсии! Почему же ты отказывалась?

– Кольцо, которое сводит людей с ума, стоит дороже, чем он предлагал.

– Почему ты отказалась? –  закричал он.

– «Я не продавала тебя в нужде. Когда голодала, когда не было лекарств для Красного Креста. Под бомбежками я загадала, что однажды он вернется ко мне. Загадала, что моя тиара приведет его ко мне. Когда-нибудь», –  процитировала Ая слова Алисы. –  Я загадала, что кольцо вернет мне любимого. Загадала, что он найдет меня в Забвении и вернется ко мне.

Саша толкнул тяжелую дверь выхода из кинотеатра, но попал не на улицу, как ожидал, а в заводской цех. Жужжали станки с металлическими лопастями, крутились сверкающие диски, шныряли туда-сюда люди в белых халатах. Казалось, он попал в цех часового завода.

К нему подскочил грузный человек с выпученными глазами.

– Почему не в халате? –  просипел он и накинул ему на плечи белый халат.

На ходу продевая руки в рукава, Саша пересек цех и, открыв дверь, попал в следующий. Вдоль длинного стола, которому не было конца, сидели девицы со швейными иголками в руках. Синеватый оттенок кожи, темные круги под глазами, бледные губы, в форменных комбинезонах поверх голых грудей и все как одна в красных косынках, повязанных под волосами, как носили работницы в Советское время. Перед каждой из девиц, как ноутбуки, стояли раскрытые пудреницы с зеркалами. Вдоль бесконечного стола лежала оболочка дирижабля, работницы Баллонного цеха шили ее. На стене висел агитплакат – работница в красной косынке прижала палец к губам: «Не болтай!» Вдоль стола плавала и присматривала за трудящимися важная дама в сером строгом жакете, из-под которого торчало сразу два рыбьих хвоста. Дама перебирала ими, как ногами. Вокруг ее красивого лица извивались змеи.

– Перекурить бы. Пять часов без перерыва, начальник! –  просипела одна из девиц.

– В чем дело, Петрова? –  Важная дама так и всплеснула хвостами. –  Встать и обратиться по форме!

Девица затряслась всем телом, схватила пудреницу со стола, подскочила, обернувшись спиной к даме со змеями вокруг лица, и посмотрела в зеркальце пудреницы.

– Петрова Наталья Ивановна. Ведущая швея Баллонного цеха.

– Трудящимся по закону положен перерыв. А заслужили вы этот перерыв, Петрова, если закон систематически нарушаете, вот в чем вопрос? –  Подгребая хвостами, дама принялась расхаживать вдоль стола, как учительница по классу. –  Почему дирижабль сдулся? Почему в баллоне образовалась брешь? Может быть, как раз потому, что ты, Петрова, плохо несла свою вахту? Сесть и продолжать работу!

Она бурила Петрову смертоносным взглядом, и Петрова, хоть и смотрела на начальницу через зеркальце пудреницы, в какой-то момент пошатнулась и начала оседать на пол. Саша, оказавшийся поблизости, подхватил ее на руки.

– Доктор, займитесь ею, –  одобрила начальница и махнула правым хвостом. –  Отгрузите!

Стараясь не смотреть ей в глаза, Саша с керосиновой лампой наперевес потащил Петрову к выходу и заметил краем глаза, что возле стула Петровой уже материализовалась новая работница в комбинезоне поверх голых грудей, в красной косынке, даже чем-то похожая на Петрову.

Открыв дверь цеха ногой, он со своей ношей выбрался наружу. Сквозь водоросли, плывшие по воде, проглядывала луна. Дождь кончился, и вода была такой прозрачной, что казалось, они были на дне ночного пляжа, редкие растения которого презрели законы гравитации. Саша опустил работницу на песчаное дно. Он порылся в карманах и извлек невесть откуда взявшийся пузырек с нашатырем. Откупорил и поднес к носу гражданки. Она вздрогнула и открыла глаза, мутные, обрамленные темными кругами, с ресницами, доходящими до самых бровей. Петрова привстала на локте и потянулась к Саше бескровными губами. Вода в реке была чистая, но Саша почувствовал запах болота. К щеке Петровой прилип кусочек ряски. Боковым зрением он увидел руку работницы, ползущую по дну к его лампе, и схватился за ржавую ручку.

– Подари мне твою лампу, начальник, –  прохрипела Петрова. –  Мне без лампы никак нельзя. Я без лампы злая, с товарками грызусь, иголки ворую. Меня на корм рыбам пустят. Отдай! Что хочешь проси.

Она отстегнула бретельку своего форменного комбинезона, обнажая полную грудь с темными сосками.

Саша тоскливо посмотрел на грудь.

– Не могу. Извини. Лампа не моя.

Едва открыв глаза, он понял: что-то изменилось. Так бывает, когда понимаешь, что пришла весна. Снега громоздятся до самого горизонта, но ты чувствуешь ее в теплом влажном ветре, слишком оживленном гомоне птиц и в лучах солнца, промелькнувших между облаками. Саша лежал под пледом на диванчике домика на дереве, а на столе среди набросков Арсения стояла керосиновая лампа Аи, которую она унаследовала от прабабушки.

Он вошел в дом. Приоткрыв дверь, заглянул в комнату Ангелины. Она спала, сложив ладони под щекой, как ребенок. Он вспомнил лицо Ангелины на экране черно-белой киношки, когда она толкала перед собой коляску. Как у королевы, которая заходит в залу, где только и ждут ее появления. Саша посмотрел на стриженные волосы, разметавшиеся по подушке, и сердце его сжалось. Ему стало жаль Ангелину. Вместо младенца на подстилке, опустив косматую голову, сидела собака. Саша вдруг вспомнил, что ее зовут Чернушка. Впервые за последние годы Саша почувствовал внутри движение души. Он знал, что виной тому была керосиновая лампа Аи. Саша нес на себе ее свет, как выносит спирт работник ликероводочного завода. Чернушка посмотрела на него и стала мелко бить крючковатым хвостом.

Саша быстро собрался, взял лампу Аи и побежал в магазин за продуктами. С промытого дождем весеннего неба, словно бриллиант, светило солнце. Саше хотелось обнять весь мир.

Он прошел на крошечную кухоньку с печкой, оставил на столе два больших пакета. Поставил лампу. Ая все еще спала. Лежала на кровати, свернувшись калачиком.

Саша услышал, как в соседней комнате что-то скребется. Он подумал, это крысы, но на пороге комнаты Аи появилась большая серая сова. Сова строго посмотрела на Сашу круглыми желтыми глазами, и, переваливаясь с боку на бок и цокая когтями по деревянному полу, вошла внутрь. А потом вспрыгнула и, повалив книгу, уселась на прикроватную тумбочку.

– Серьезно? –  вскинул брови Саша.

– Это мой филин Демьян. Он не помешает.

Филин отвернул голову на сто восемьдесят градусов.

Саша присел на кровать, отвел непослушную прядь от лица Аи.

– Не смотри, я же просила, –  сказала она в его мыслях.

Он прилег рядом. Так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее.

– Ты сладко пахнешь.

– Прекрати, –  прошипела она.

– Я тебя даже не касаюсь. И говорил тебе, что не коснусь, пока ты сама этого не захочешь, –  прошептал он. –  Скажи, где ты прячешь свой хвост?

– Ненавижу тебя. Я все равно убегу от тебя.

Первый раз она сказала так в ту их ночь с Ангелиной, когда Ая каким-то неведомым науке образом влилась в их сексуальный тандем, и он превратился в трио. Саша понял, что Ая сломала ногу именно тогда –  во сне, когда убегала от него.

– Далеко не убежишь, –  подумал он.

– А вы точно психолог? –  насмешливо сказала она, собирая остатки самообладания.

Саша стал рассматривать ее лицо нарочито пристально. Губы, вздернутый кончик носа, длинные ресницы, слегка загнутые кверху.

– Прекрати на меня смотреть!

По щеке скатилась дорожка слезы. Саше захотелось вдохнуть ее.

У жертвы всегда есть уязвимое место, зона беспомощности. Жертва боится этой своей беспомощности и ищет, на кого переложить ответственность. Человека, который залижет ее рану. Саша не должен был зализывать раны, а лишь поддержать Аю, оставшись на расстоянии. Но как отстраниться от человека, который стал частью тебя? Она первая нарушила его личные границы. Ввалилась в его жизнь, перевернула там все и наследила. Он так злился на нее! Вот и нащупал ее болевую точку. Не для того, чтобы помочь, а чтобы ужалить побольнее.

Саша понимал, это уже про токсичные отношения тирана и жертвы. Понимал, что летит в пропасть, но это была такая выдуманная, не всамделишная, пропасть, типа прыжков на тарзанке с моста. В любой момент ты можешь отцепить серую резинку от ног и уйти в привычную жизнь доброго и принимающего психолога. Саша чувствовал превосходство Аи над собой. Это бесило его, хотя было всего лишь превосходством женщины, которая поймала мужчину на крючок. Слишком ржавый и вычурный, учитывая эксклюзив их отношений, да, но все же самый обычный любовный крючок. Он делал Ае больно, не понимая, что чем больше давит, тем глубже крючок впивается в его собственное сердце. В любви, как и в науке, тоже свои законы.

С самой юности Ая не могла уснуть раньше десяти. Даже если ложилась в шесть вечера, ворочалась с боку на бок. Если надо на работу, вставала вовремя. А если нет, могла проспать двенадцать часов, семнадцать и даже сутки. Неудобно. Но за годы жизни с нарколепсией она привыкла, как к чему-то неизбежному, типа месячных. Ая знала, что не уснет, но отправлялась в постель в десять и лежала без движений, даже если хотелось перекинуть ногу или почесать нос. Так учил доктор из немецкой клиники.

Ая проснулась в восемь утра и знала, что не уснет раньше вечера, но ей так хотелось увидеть Сашу. Она терпеливо лежала без движений и смотрела на сову на репродукции Босха. Несуразная сова стала расплываться, глумиться.

– Выпейте мой напиток, и даже во сне любимый будет подле вас, –  сказала сова с репродукции обнаженной девушке рядом.

Все закружилось. Картинка перевернулась, и Ая увидела комнату глазами Саши: стол, ночник, несуразную сову на репродукции Босха, еще одну сову на прикроватном столике и себя, потому что Саша был тут и смотрел на нее. Она видела себя его глазами. Отвратный след на лбу, курносый нос, слишком длинный рот, от уха до уха. Волосы мышиного оттенка. Ая могла бы их покрасить, но разве ей пойдет? Синяки под глазами, как у наркоманки. Страшная. Уже не двадцать. Никчемная нарколепсичка. Курица без головы.

Страшная.

– Отойди! Не смотри! –  закричала она.

И проснулась. Словно вынырнула из воды, хватая ртом воздух.

– От тебя невозможно избавиться ни во сне, ни наяву, –  прошипела она. –  Ты мне надоел. Уходи! Справлюсь сама. Убирайся!

Пару секунд Саша смотрел на нее. В полумраке зашторенной комнаты ей трудно было разобрать выражение его лица.

Сова, сидящая на прикроватной тумбочке, зарычала, как собака.

– ОК, я пошел, –  пожал плечами Саша.

– Куда? –  быстро спросила она.

– К Ангелине, с которой мы на одной волне, но, думаю, ты и сама это прекрасно помнишь. Продукты я уберу в холодильник. И учти, такие, как я, плохо переживают фрустрацию.

Ая заплакала от бессильной злобы, смешанной с чувством вины.

Ты годами прячешься, отгораживаешься от мира в своей раковине. И в какой-то момент тебе кажется: что-то изменилось. Ты создаешь в раковине щелочку. Открываешься –  и тут же получаешь удар.

Он шел по берегу реки в полной темноте. Босым ногам было мягко от влажной густой травы, которая стала еще выше из-за пронесшегося над Забвением ливня. Выйдя на поляну, Саша обнаружил, что находится на другом берегу Забвения, на островке, возле гигантского поваленного дуба, похожего на призрак Дракона. Из-за облаков выглянула луна, залив поляну холодным светом, и Саша увидел, что на поваленном дубе, изогнувшись, как кошка, полулежит обнаженная девушка. С другой стороны на дуб облокотилась и другая, совершенно голая тетка с длинными грудями, закинутыми за спину. Саше показалось, она похожа на Василису. Третья девушка, молоденькая, резвилась в траве. Саша проследил за ней взглядом и обмер. На поляне танцевала целая туча хохочущих обнаженных женщин. Они плясали на траве, которая была вытоптана кругами, словно поляну посетила внеземная цивилизация и оставила там свои знаки. Взявшись за руки, ночные плясуньи образовали хоровод, который двигался так быстро, что вдруг взлетел в небо и закружил, закрыв луну, словно туча ворон. Саша развернулся и бросился прочь, но каким-то чудом вдруг оказался внутри хоровода. Девушки вились вокруг него, щекотали, мазали губами по шее, рукам и лицу, шептали на ухо непристойности. Саша замер в водовороте их губ, рук, обнаженных тел и вскрикнул. У каждой дикой плясуньи –  тощей, толстушки, с перекинутыми за спину грудями –  у каждой было лицо Аи.

– Ая, где ты? –  закричал он, что было сил.

Плясуньи только захохотали еще громче. В его руке оказался вдруг кожаный ремень с солдатской пряжкой, и Саша, не помня себя, стал с остервенением сечь их ремнем. Руки его обагрились кровью, в ушах зашумело, заулюлюкало, завыло. Хоровод исчез в облаках, а Саша плюхнулся в реку.

Он услышал всплеск, почувствовал, что вода еще совсем холодная, и камнем пошел ко дну. Саша инстинктивно вдохнул, в легкие хлынула вода. Теряя сознание, он увидел сквозь толщу мутной воды разрушенный дом.

Это был сталинский дом с гипсовыми вазами на многоуровневой крыше и круглыми окошками карнизов, в которых когда-то жили голуби. Саша бродил по нему с тем особенным чувством, что возникает у человека, который смотрит на что-то некогда красивое и величественное, ныне прозябающее в запустении. Он шел по широкой лестнице гулкого подъезда, деревянные перила которой были отломаны, и ты не мог больше свеситься с них и посмотреть вниз, в запредельную бесконечность пролетов. На лестничной клетке между квартирами без дверей валялась разбитая глиняная ваза. Мимо вазы промелькнула стайка рыбок.

Саша вошел в одну из квартир и услышал женские голоса и смех, похожий на гомон птиц. Он преодолел коридор и замер. За порогом комнаты простирался бассейн. На шезлонгах лежали прекрасные нимфы в купальниках, другие плавали в бассейне и стояли возле барной стойки с красивыми коктейлями в руках. Все девушки были настолько красивыми, что Саше показалось, он попал в закулисье конкурса красоты. Саша решился подойти к одной из девушек, но, приблизившись, понял, что это всего лишь кукла. Искусно сделанная, но все же пустая и холодная. В два прыжка он оказался возле барной стойки –  те же куклы с коктейлями, и в бассейне тоже.

Саша вышел из бассейна и, поплутав по коридорам, вошел в другую комнату. Вместо потолка в этой комнате было высоченное синее небо, в котором летали птицы. На столе в центре стояла старинная керосиновая лампа. Ее свет падал на кровать, на которой спала Ая. Бледная, с резинками – телефонными проводами на тонком запястье, с загипсованной от колена ногой. Душу согрел свет керосиновой лампы. Саше захотелось присесть на краешек кровати, обнять Аю, пожалеть. Он сделал шаг, но уперся в стеклянную стену. Он закричал, позвал Аю, но звука не было. Она не слышала его. В бессилии Саша стукнул в стену кулаком.

Он вбежал в другую квартиру и оказался по колено в воде, на поверхности которой плавали мокрые ковры, фарфоровые статуэтки пионеров с горнами и даже патефон с золоченым ухом. Вся жизнь человека рухнула вместе с потоком воды, смешалась и теперь утекала куда-то. Он поспешил уйти, только тут сообразив, что не замочит ног, потому что и так весь мокрый, и понесся по лестнице с выломанными ступенями, забежал в квартиру этажом выше и замер на пороге. Внутри квартира выглядела как брошенный дом из восьмидесятых. Типовая планировка, наполовину ободранные обои в цветочек. Он вошел в одну из пустых комнат. Это была заброшенная детская, только в углу валялся волчок –  забытая игрушка. На гвозде, торчащем из стены, висел свернутый жгутом солдатский ремень с медной бляхой.

Саша замер на пороге и залип. Никак не мог оторвать взгляда от этого кожаного жгута.

Отца своего Саша никогда не знал. Мать работала на нескольких работах, тянула его из последних сил. С самого детства Саша был один, даже в сад ходил сам, через две дороги. До сих пор помнил свою шапку на резинке, шубу из искусственного меха и галоши на войлочных сапогах, в которых он шлепал до сада в любую погоду. У Мишки, соседского пацана, мама всегда была дома. У них пахло шарлоткой или котлетами, а Саша –  вечно один. И дежурная яичница на завтрак, обед и ужин. У Мишки всегда наряжали елку, с красной звездой на макушке, завешенную блестящими меридианами дождика. Мать нарядила елку только однажды. Когда появился он. Отчим. Он принес шампанское и торт. Мать накрыла стол, надела новое платье, сделала высокую прическу, которая ей очень шла. Саше отчим, тогда еще будущий, подарил железные прутики, которые надо поджигать, –  бенгальские огни. Было очень весело смотреть, как они искрятся.

Пороть он Сашу начал почти сразу после свадьбы. Первый раз из-за того, что Саша разбил его одеколон. Мать была в той же комнате. Стояла спиной и смотрела в окно. Как будто окаменела. О чем она думала? О том, что мальчику нужно мужское воспитание? Или о том, что в тридцать лет с прицепом замуж ее больше никто не возьмет? Саша никому ничего не рассказывал. Ни бабушке, ни друзьям. Ему казалось, если кто-то узнает, его отправят в интернат. И подстригут налысо. В интернат он не хотел. Откуда эта мысль вообще возникла в его голове? Он сам так решил? Или отчим сказал? Бог знает…

Саша смотрел на кожаный жгут ремня, никак не мог оторваться. На сердце, там, где хранилось письмо Аи, стало тепло, словно кто-то положил на него добрую руку. Из глаз брызнули слезы. Слезы тяжелее воды, они застилают глаза, закрывают путь. Их надо выплакать, чтобы идти дальше.

Кожаный жгут, на который все смотрел Саша, на его глазах обернулся ужом с желтой меткой вместо золоченой бляхи, и, нарушая законы гравитации, уполз вниз по отвесной стене.

Он спешил вверх по лестнице полуразрушенного подъезда, преодолевая пролеты, как стрелка на циферблате часов, которые идут в обратную сторону, пока лестница не привела его в просторный зал. В зале стояли столики, разделенные стеллажами, на которых лежали книги. Между столиков сновали официантки. По скрипучей лестнице Саша поднялся на второй этаж и увидел Человека в гогглах, сидящего за столом возле перил. С их последней встречи он совсем не изменился:  брюки-галифе, заправленные в высокие кожаные сапоги, белая рубашка с жабо под жилетом в тон брюкам, из кармана которого выглядывала цепочка. На голове его возвышался цилиндр с очками-гогглами поверх. И знаменитая трость с набалдашником из белого золота в виде черепа, внутри которого скрывалась смертельная игла, –  она лежала на соседнем стуле. Саша провел подушечкой большого пальца по шраму на указательном и поморщился.

На столике перед ним стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Свет от лампы, свисающей с потолка, падал на доску, рисуя на столике горящий блик, а лицо Человека в гогглах оставалось в тени.

Человек в гогглах смотрел на веселящихся людей внизу. На каждом столике первого этажа горела лампа и, казалось, люди не пьют кофе, а читают книги, как в Ленинской библиотеке. А потом официантки приносят им новые книги, забирая выпитые до дна.

– Любить людей сверху вниз легко. Если ты опустился на самое дно, делать это сложнее. Но, согласись, оно стоит того, –  сказал Человек в гогглах, указывая на стул напротив.

Саша устроился за столом и посмотрел на шахматную доску. Человек в гогглах сделал ход, и черный конь «съел» белого короля Саши.

– Мат, –  сказал Человек в гогглах.

– Так нечестно, –  запротестовал Саша. –  У меня не было шанса что-то изменить! Я вообще не помню, чтобы играл эту партию.

– Ты не помнишь день своего рождения, но это вовсе не значит, что его не было, –  резонно заметил Человек в гогглах. –  Шанс есть всегда.

Череп на соседнем стуле блеснул бриллиантовым глазом, ослепив Сашу.

– Исход игры можно изменить.

– Как? –  развел руками Саша. –  Правила одни для всех. На то они и правила.

– Королева Испании Изабелла изменила правила игры в шахматы, сделав ферзя королевой, сильной фигурой, какую мы знаем сегодня.

Возле столика возникла официантка с круглым подносом, на котором стоял белый король, и подала фигуру Человеку в гогглах. Он поставил нового короля на доску, на место поверженного.

– Произошло то, чего не может быть, –  сказал Человек в гогглах. –  Ты встретил Аю. И вот я здесь, хотя должен быть совершенно в другом месте. Мы переиграем эту партию, и у тебя будет шанс все изменить. В ночь цветения Водяной розы ты снова сделаешь свой выбор.

Человек в гогглах, кафе и столик со световым пятном на шахматной доске стали таять.

– Постой! –  вскричал Саша, цепляясь за остатки сна. –  Кто ты такой? Я снова не запомнил твоего лица.

– Играть белыми или черными. Разве это так важно?

Человек в гогглах склонился над столом, и на его лицо упал свет лампы. Саша замер: он узнал это лицо. Ведь оно было его собственным. Человеком в гогглах был он сам.

– Все начинается в голове и заканчивается там же. Пора выныривать из реки Забвения, –  сказал Человек в гогглах голосом Саши.

Сон, сквозь который уже просвечивала клетка с искусственной розой на окне, стал тонуть, погружаясь на дно солнечного дня.

И Саша открыл глаза. И он вспомнил.

– Вы храните в шкафу крысиный яд. Это для вас про что? –  вкрадчиво спрашивал он у мамы Аи на крошечной кухоньке их квартиры на Бакинских Комиссаров три года назад.

– Так у нас первый этаж! В прошлом году завелись крысы, вот мы их и выводили, –  вздыхала она. –  Уберу его подальше, под раковину. Спит на ходу, как курица без головы…

– Подождите, Тамара Петровна, –  Саша потер виски. –  Почему спит на ходу? Почему курица без головы? О чем вообще вы говорите?

– Так у нее нарколепсия. Странно, что вы не знаете. Все знают…

– Это, кажется, нарушение сна, видения?

– Диагноз в России поставили только несколько лет назад, а раньше все бессонница да невроз. Засыпает она на ходу: однажды шла в туалет, уснула и разбила нос. Судороги, галлюцинации. Горе! Определенно, Господь послал мне этого ребенка в наказание, –  сказала Тамара Петровна так, как будто Господь был ее соседом сверху, с которым у нее сложились свои непростые отношения. –  Как ехать, ума не приложу. Надо отказываться.

– Ехать куда?

– К мужу в Каш. Это такой турецкий город, муж турок. Я же замуж недавно вышла. У меня и билет есть, он меня ждет, да куда? Как я Аю одну оставлю, надо отказываться.

– Поезжайте, –  решил Саша. –  За Аей я присмотрю. У нее довольно серьезный случай, и нам нельзя прерывать терапию. Я уже решил, что буду консультировать ее на дому. Буду приезжать каждый день, и оставаться иногда, если это будет нужно.

Тамара Петровна посмотрела на Сашу как на того, кто предлагает донести до дома два ведра воды, которые она тащила уже несколько километров.

– Спасибо вам! Вы такой хороший человек. Как же Ае повезло, –  причитала она.

– Простите, Тамара Петровна, –  перебил ее Саша. –  Могу я зайти к Ае?

– Зачем? –  удивилась она, а потом мелко закивала. –  Конечно! Ее комната по коридору направо. Вы знаете, Ая прекрасная девушка. Такая добрая, начитанная. –  Она посмотрела на дверцу шкафа под раковиной, куда только что спрятала крысиный яд. –  И хорошо готовит.

На окне ее комнатушки была решетка. На тумбочке у кровати горел ночник. Рисуя на стене круглый блик, погружал противоположный угол в тень, мутнел рефлексом с потолка. У стены стоял стол со стареньким компьютером, к которому были прилеплены разноцветные стикеры. «Купить сахар», «сварить курицу», «почистить зубы». Лежали отдельно страницы фотоальбома и кольца от него, разомкнутые и похожие на наручники. Сверху громоздилась кипа фотографий, пуговицы, искусственные цветы, которые в свете ночника почему-то напомнили Саше кладбищенские.

Ая лежала в домашнем платье поверх покрывала. Русые волосы разметались по подушке. Веки сомкнуты, бледные губы, под глазами залегли тени. Лежала не шевелясь. Словно заснула вечным сном.

Мама топталась у двери.

– Так когда вас ждать? У меня же завтра самолет, хотелось бы понимать…

– Я приду завтра, –  пообещал Саша. –  В это же время, только соберу вещи на первое время.

Под зеркалом, на столике прихожей, стояла спортивная сумка. Самая обычная, вы можете наткнуться на десяток таких в своем фитнес-клубе или тренажерном зале. Слегка потрепанная, с логотипом известной фирмы на боку. Несколько минут Саша смотрел на сумку с вниманием, которого она совсем не заслуживала, потом возвел взгляд к потолку и уперся в соцветие безобразных разводов в верхнем углу прихожей. Пятно было похоже на кровоподтек, только желтого цвета. Он стянул со столика связку ключей, и его взгляд снова прилип к спортивной сумке. Сумка манила его, словно желание, загаданное когда-то. Давно забытое и ненужное, но все же несбывшееся. От чего становилось немножко грустно. Саша тяжело вздохнул и быстро вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Он посмотрел на подоконник своей комнаты в Забвении и увидел клетку с искусственной розой, похожую на кладбищенскую.

– Ая, я предал тебя. Я предал нас.

Саша так и не пришел в тот вечер. И в следующий тоже. Мама улетела в Турцию. Прошло три дня, прошла неделя. Лето две тысячи двадцатого выдалось жарким и бесприютным. Редкие люди в масках встречались ей в парке и шарахались друг от друга. Все разъехались по дачам или прятались по квартирам от Чумы двадцать первого века, о которой через три года забудут, будто ее и не было вовсе.

Прошло лето. Наступила осень. По Москве-реке поплыли желтые листья. Мама присылала из Каша фото: виды города, ее новой квартиры, селфи с новым мужем. Ая ходила на работу. Там у нее все валилось из рук, и однажды она умудрилась уснуть прямо на табуретке на кухне, облокотившись о кафельную стену. Управляющая Женя жалела ее, подкармливала «Цезарем» и пирожными. Это было кстати, потому что готовку Ая забросила. И стала спать еще больше. Пока мама не уехала, она спала около четырнадцати часов в сутки. Потом стала спать семнадцать, двадцать и вскоре перестала просыпаться совсем. Открывала глаза, смотрела, как ветер треплет в окне желтые верхушки длинных полуоблетевших тополей, похожих на водоросли. Вставать было вроде как и незачем, и Ая закрывала глаза снова.

Тогда ей и стали сниться эти странные сны. Будто она бродит по дну реки. Среди зарослей рдестов и длинных корней кувшинок, свисающих сверху. На песчаном дне ей попадались пустые пластиковые стаканчики от кофе, разноцветные стикеры, резинки, похожие на телефонные провода. Однажды Ая встретила прабабушку. Она видела свою прабабушку только на фото, но во сне частенько с ней разговаривала. В черном платье, с длинными тяжелыми волосами и губами, подкрашенными яркой помадой, прабабушка сидела за вполне современным офисным столом –  такие были в компании, которая занималась бытовой химией, –  и раскладывала карты Таро. На столе перед ней стояла старинная печатная машинка и дымилась чашка кофе.

– Пора и тебе собираться в Забвение, милая, –  сказала прабабушка.

– Что мне там делать? –  удивилась Ая.

– А тут что делать?

– Есть человек… Я должна его дождаться.

– Так оставь ему письмо, –  подсказала прабабушка.

– Письма вечно удаляют по ошибке или они улетают в «спам».

– Напиши бумажное. Чтобы удалить бумажное письмо, надо его порвать или сжечь на свечке. Это гораздо сложнее, чем нажать на клавишу, а современные люди ленивы. И письмо сохранится. Заваляется в дальнем ящике стола, да и в другой раз попадется под руку. Он развернет его, проведет своей рукой по твоей, прочитает во второй раз, и слова проникнут в самое сердце.