На стене висело черно-белое фото, портрет светловолосого и светлоглазого человека с широкой улыбкой. Елена смотрела на этот портрет и все никак не могла вспомнить, кто это. Страшно, что она не могла вспомнить. Ведь этот человек был очень важным, несущей стеной в конструкции ее дома, которую кто-то решил стереть резинкой, как несущественную. Грудь сдавило злое отчаяние, и она погрозила кому-то кулаком, словно этот кто-то вместе с портретом вознамерился стереть с лица земли и Елену тоже.

Дрожащей рукой она потянулась к чашке кофе, дымящейся на столе, и сделала глоток. Кипяток ошпарил язык, потек по жилам, наполнил силой древней вазы. Внизу живота загорелось, кровь побежала быстрее, и Елена полетела по проспектам старой Москвы, мимо сталинских высоток с многоступенчатыми крышами, украшенными снопами пшеницы и гипсовыми фигурами, скверов и ресторанов, домов друзей, где она любила бывать когда-то. Закружилась в вальсе Фауста по комнате с зашторенными окнами, освещенной лишь свечами, на талии –  горячая рука. В голове прояснилось, она вспомнила своего любимого, Писателя, –  на стене был его портрет –  и услышала, что в кухне льется вода, она забыла про кран. Нужно пойти и завинтить.

Память оставляла ее вместе с колдовской силой. Она не могла вспомнить, добавила ли сахар в кофе, да и вообще, что такое кофе и как он называется, зато в деталях помнила, что было в детстве. Мамину улыбку, улочки Забвения, из которого она была родом, имена соседей из дома напротив. Помнила, как красноармейцы сбрасывали купола с храма на площади. Толпа людей, местных жителей, застыла, задрав головы, глядя на храм. Тот самый, в котором крестили детей, венчали раз и навсегда и отпускали грехи, и на душе становилось легко от пролитых слез, и будущее являлось прекрасным, как горизонт в ясный день. Толпа застыла в оглушительной тишине, был слышен лишь шепот ветра в старом дубе. И упал крест на землю, и прокатилось по толпе раздирающее на две части душу «А-ах»! На глаза набежали слезы, и она потянулась дрожащей рукой к своей чашке. Елена помнила Человека-тень и то, что он обманул ее. С их последней встречи прошло больше тридцати лет, а ночь цветения Водяной розы, которую он ей обещал, так и не случилась. На стене висел отрывной календарь –  пятое мая 1975-го года.

Она встала, поправила завязки байкового халата и подошла к зеркальному трюмо у стены. Провела рукой по лицу. С годами красота не покинула ее, как колдовская сила и рассудок. Кожа была такой же, как у тридцатилетней. Или почти такой же. На щеках играл румянец, черные брови гнулись дугой. Вот только глаза, веселые и молодые, в иные минуты становились пустыми, бессмысленными, страшными и слезящимися, как у бабки, отжившей свое, стоящей одной ногой в могиле.

В сенях послышались шаги, она резко обернулась. В комнату вошел человек.

– Можно?

Старомодно одетый, в брюках с галифе и вязаном жилете, дырявом на груди, с ручной косой на плече.

– У вас тут коса упала, –  сказал он. –  Валяется поперек сеней. Придет человек в гости и отрежет ноги…

Он поставил косу деревянной ручкой к стене, и только тут Елена заметила конверт в его руках.

– Вам письмо.

Она решила, что это новый почтальон. Ведь сегодня пятое мая, а каждый месяц пятого ей приносили пенсию. Елена потерла виски и вспомнила, что Нюра, девочка с почты, вроде заходила вчера. Или это было месяц назад? Сердце сжала неясная тревога. Она выхватила письмо из его рук. Вскрыла конверт. Внутри была открытка: «С Днем воздухоплавателя!» с текстом телеграммы:

«Приглашаем вас запуск дирижабля дне реки Забвения ночь цветения Водяной розы 5 мая 2023 года утраченные вещи и жизни администрация ответственности несет».

Телеграмма задрожала в руках. Она подняла глаза на почтальона и только тут заметила на его лбу странные очки, похожие на летный шлем.

– Вы от Человека-тени? –  прошептала она, не узнав своего голоса. –  Сейчас семьдесят пятый год. Не хотите ли вы сказать, что он вернет моего мужа почти через сто лет после его смерти? То есть через сорок восемь лет с сегодняшнего дня?

– Восемьдесят пять со дня смерти, если быть точным, –  склонил голову почтальон.

– Комета прилетает на Землю чаще!

– Эти сорок восемь лет натурально промелькнут как один день! Не успеете и глазом моргнуть, как дирижабль вернется и снова полетит по небу! Зато вы вряд ли сильно изменитесь.

– Гадкий-гадкий Человек-тень!

Злость поднялась из глубин ее существа и душной волной подкатила к горлу. Она схватила со стола чашку и швырнула в почтальона. Чашка стукнулась о стену и разлетелась вдребезги. Кофе потек по стене грязными разводами. Почтальон с прытью, которой Елена от него никак не ожидала, отпрыгнул в сторону и вскарабкался с ногами на ее кровать.

– Он предпочитает, чтобы его звали Человек в гогглах. Но если вам трудно запомнить…

Блюдце полетело в него, почтальон пригнулся, и блюдце разбилось о стену.

– Почему он не сказал раньше? –  в отчаянии прошептала Елена. –  Если бы только он сказал раньше, моя жизнь сложилась бы по-другому…

Она заплакала.

Почтальон стряхнул с плеча осколок и посмотрел на косу, стоящую у стены.

– Возможно, он был расстроен. Ведь вы украли его трость.

На подоконнике его комнаты стояла клетка для птицы, в которой лежали искусственные цветы, похожие на кладбищенские. Клетка совершенно не соответствовала комнате дачного дома, обитой деревом, но от того только еще больше приковывала к себе внимание. Сколько жителей в Забвении? Тысяча, две? И среди них девушка, которая перепутала сон с явью. Она поехала в Забвение, чтобы остаться там вместе с прабабушкой, ведь, если о тебе помнит хоть кто-то, тебе есть, зачем жить.

Кукушка выскочила из старинных часов на стене –  13:42.

Ангелины не было в своей комнате. Саша прошел по гостиной, мимо камина, на кухню –  ни одной живой души. Он ничего не ел с утра, кроме пустого чая в компании Наташи, и кормить тут, кажется, не собирались. Худосочное тело Наташи тоже не сулило в этом смысле ничего хорошего.

Саша отправился на кухню. На плите, дымя, как паровая машина, кипела кастрюля с бульоном. Саша достал из сушилки тарелку, нашел в одном из ящиков стола ложку, снял густую серую пену, убавил огонь и накрыл кастрюлю крышкой.

– Большое спасибо, особенно хозяйке удались шпроты, –  пробормотал он и вышел на улицу.

Яблоневый сад утопал в цвету, не то что в Москве. Забвение хоть и на триста километров, да южнее. Главная улица Забвения претенциозно именовалась проспектом Воздухоплавателей. Разбитая дорожка проспекта петляла между частных домов, за забором одного из них Саша увидел кровать с панцирной сеткой. Круто бы было улечься на нее и смотреть, как по совсем уже по-летнему высокому небу плывут облака. По дороге Саше не попалось ни одного ребенка, зато встретились несколько бродячих собак. Одна из них тряслась, поджав хвост, с высунутого языка текла слюна. Все, кого он встретил по дороге, были старше семидесяти. Старики и бродячие собаки. Жизнь уходила из Забвения, как из поселка-призрака.

Саша вышел на площадь. Двухэтажные домики, некоторым из которых лет двести, не меньше, арки. Кинотеатр, аптека. Витой козырек над подъездом с вывеской: «Закусочная». Пучок одуванчиков, рвущийся из-под асфальта. В темном зале он устроился за одним из столиков. Официантка, которая почему-то была в резиновых перчатках, с прической, уложенной на манер короны, лоснящейся от лака, посмотрела на него с ненавистью и предложила меню. Саша вспомнил Екатерину Медичи, которая любила посылать в подарок своим врагам отравленные перчатки, и заказал пельмени. На дисплее его телефона не осталось ни одной палочки –  сотовый не ловил. В телефоне –  вся его жизнь. Контакты, переписки, заметки, которые он делал в ходе консультаций с клиентами. Саша почувствовал беспомощность, как бывает, когда тот, в ком вся твоя жизнь, оказывается в опасности. В углу закусочной стояла бандура –  радио столетней давности, и что-то подсказывало Саше, что это не элемент декора, радио использовали по прямому назначению.

Словно в подтверждение этому, радио ожило и захрипело:

– Паленый сидр продолжает убивать жителей Богоявленска. На данный момент известно о еще одном погибшем за последние сутки. Это женщина тридцати двух лет…

Радиоприемник выплюнул еще несколько слов, зашуршал помехами и отключился.

Покончив с обедом, Саша вышел на улицу и еще раз проверил свой телефон –  связи не было. В ухе зазвенело, словно приемник искал волну, и Саше показалось, что слух его уловил колокольный звон.

– Помогите, отстали от поезда, жить негде, –  жаловалась бабулька с широко распахнутыми голубыми глазами на загорелом до черноты морщинистом лице, в кокетливых штанах со звездами. Вокруг ее головы на манер панамки был обернут большой лист лопуха.

– Штаны купить не на что, –  простодушно добавила она.

Они стояли под вывеской «Матрица. Перезагрузка», выполненной черной тушью по трафарету, у кинотеатра, который, судя по архитектуре, раньше был храмом. Крест сняли, храм перезагрузился, сменил род деятельности, но не потерял своего лица. На паперти, под вывеской «Матрица. Перезагрузка» все еще собирались нуждающиеся.

Саша выудил из кармана купюру и протянул бабушке в штанах со звездами. Та долго крутила купюру в руках, разве что не попробовала ее на зуб.

– Это много, –  деловито сообщила она и выдала Саше сдачу.

Бабулька наклонилась к нему –  Саше показалось, что запахло восковыми свечами –  и зашептала в самое ухо:

– Беги отсюда, милый человек, это место проклято. За три дня до Затмения врата Забвения закроются, и выбраться ты уже не сможешь.

Саша схватился за телефон, как за сердце, и залип в экран: смотрел и смотрел, словно впал в транс. А когда очнулся, рядом уже никого не было. Он разжал кулак, на ладони лежала монета –  советский юбилейный рубль 1991 года. Пятьсот пятьдесят лет со дня рождения Алишера Навои. На монете был изображен профиль поэта, который напомнил Саше Ленина в чалме. Саша в задумчивости засунул монету в карман джинсов. На карте несметное количество точек, которые отмечены клеймом проклятия. Питер, потому что его построили на болотах, костях и Бог знает чем еще. Озеро Новодевичьего монастыря, потому что там казнили стрельцов. Люди всякое болтают. Легенды о проклятом месте и предостережение полуграмотной бабушки его не слишком впечатлили. А вот то, что трое отмеченных шрамом Человека в гогглах сошлись в одно время в одной точке на карте, заставляло задуматься.

– Чернушка! –  кричала Ангелина осипшим голосом.

Стоило Ангелине только выйти за порог с Чернушкой на поводке, как собака забеспокоилась и протяжно завыла. Ангелина подумала, что она уколола лапку, и наклонилась к ней, отпустив поводок. Ядовитые глаза куриной слепоты загорелись в траве. Чернушка вырвалась и убежала. Ангелина обошла все окрестные дворы, яблоневый сад и даже побывала на кладбище –  без результата.

донесся откуда-то женский голос.

Она бросилась на этот голос, как собака на кость, побежала, но уперлась в брошенный дом, на крыше которого росла трава и полевые цветы.

– Где моя собака? Я вас всех засужу! –  обвиняла она кого-то и трясла кулаком.

Ангелина снова побежала, путаясь в высокой траве, ярко-зеленой с прошлогодней проседью, и замерла на месте. Под ногами свернулась клубком змея. Желтая головка –  значит, уж. Ужи, очумевшие от зимнего сна, были повсюду, лезли под ноги.

Ангелина обернулась вокруг себя. Дома с деревянными ставнями, река, кусты акации, снова дома закружились и слились в едином водовороте.

Крик Ангелины пронзил Забвение, словно игла.

– Будьте вы прокляты!

Она села на корточки, обхватив руками коленки, и заплакала.

Что-то словно толкнуло ее в грудь, и Ангелина подняла глаза. Прямо перед собой она увидела цветочную клумбу: тюльпаны, некоторые с уже распавшимися лепестками, крокусы и еще какие-то цветы –  Ангелина не слишком в этом разбиралась. Повинуясь неведомой силе, Ангелина отворила калитку и вошла во двор.

Возле дома, одноэтажного, но крепкого, добротного, с нарядными белыми наличниками и слуховым окошком на крыше, на корточках сидела девушка в джинсах и кофте с длинным рукавом. На тонком запястье –  резинки для волос, русые волосы были собраны в хвост, девушка гладила Чернушку. Рука ее перебирала шерсть на груди собаки, Чернушка жмурилась и вылизывала тонкую руку. Другой рукой хозяйка придерживала старинную керосиновую лампу, стоящую на земле.

– Чернушка! –  всплеснула руками Ангелина.

Собака перевела на Ангелину осоловевший взгляд, но не тронулась с места.

– Чем тебе так понравилась эта девушка? –  Ангелина едва сдерживала слезы.

Хозяйка перестала гладить Чернушку, та взглянула на Ангелину и, поджав уши, бросилась в дом, словно ее позвали.

Ангелина топнула ногой.

– Что за чертовщина.

На скамейке у стены дома, возле секатора и тяпки с налипшими комьями земли, сидела сова. Сова посмотрела на Ангелину круглыми желтыми глазами.

– Это филин Демьян. Зимой он свалился в мою трубу.

– Как это? –  удивилась Ангелина.

– Сел на трубу погреться, задремал и упал во сне. С каждым может случиться, –  хозяйка пожала плечами. –  Повредил крыло. Всю зиму я его выхаживала, а по весне отпустила. Теперь вот прилетает меня навестить.

Девушка поднялась на ноги. Мгновение они стояли друг против друга, глаза в глаза и вдруг одновременно поправили волосы. Ангелина испытывала странное чувство. Она видела эту девушку впервые, но душу царапало острое неприязненное чувство. Девушка не была настолько красивой, чтобы так тревожить Ангелину.

– У тебя очень красивые глаза. Всегда мечтала о синих глазах, но вытянула другие.

Девушка улыбнулась.

Ангелина красноречиво посмотрела на старинную керосиновую лампу в ее руке.

– Это моей прабабушки. В Забвении часто отключают свет. Я Ая. Будь моей гостьей, –  улыбнулась хозяйка и направилась в дом вслед за собакой.

Они прошли через сени, кухоньку, в которой была печка, и оказались в темной комнате. Внутри пахло сыростью. В углу стояла эмалированная миска, наполненная водой. Видимо, крыша протекала. Шифоньер с отполированными створками, стенка, какие были в моде в семидесятые, с хрусталем и керамическими фигурками пионеров на полках, кресло, застеленное ковром, –  казалось, в этом доме жила бабушка. На столике в углу стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Белая королева упала на бок, поверженная, в окружении черных фигур.

– Обожаю шахматы, –  сказала Ангелина.

– Я тоже, но играть не умею. В детстве я расставляла фигуры на шахматной доске и играла с ними, как с куклами.

Чернушка улеглась на ковре в центре комнаты и уходить, похоже, не собиралась. Ая скрылась в кухоньке и вскоре снова появилась с блюдцем молока.

– Она не будет. Это не кошка, –  поморщилась Ангелина.

Чернушка бросилась к миске, как будто не ела три дня, и принялась за угощение.

На Ангелину накатила злоба.

– Значит, ты живешь тут одна, никому не нужная? И всеми забытая в этом своем Забвении?

Ая прошла мимо Ангелины, взяла миску с пола и поставила на стол, покрытый клеенкой, на углу которого на разложенной газете сушились какие-то семена. Ангелина отпрянула назад, уступая ей дорогу, и пребольно стукнулась локтем о полированный шифоньер. Дверца приоткрылась, из нее выпал свернутый жгутик.

Ангелина подняла его с пола. Это были купюры, которые вышли из обращения, –  розовые десятирублевки с портретом Ленина.

Ангелина ошарашенно посмотрела на Аю.

– Осталось от прабабушки.

Ая села к столу и указала Ангелине на стул рядом.

– В семье прабабушку любили. Ее дочка не могла уснуть без поцелуя на ночь. Прабабушка убегала по делам, а дочка подносила к лицу ее комбинацию или халат: не могла без ее запаха. А потом она выросла и целовала на ночь мужа и своих дочек. Прабабушка присматривала за внучками. Делала из обрезков ткани платья для их маленьких куколок –  квадрат и дырка посередине для головы. Девочки выросли, и у них родились собственные дети. Семья росла, а прабабушка становилась все меньше и меньше. Сначала она уступила им свою просторную комнату с видом на сквер, самую светлую комнату в доме, и переехала в угловую. А потом и эта комната понадобилась в хозяйстве. Прабабушку нельзя было отправить на антресоль, как куклу, и она уехала в Забвение.

– Страшно позволять садиться себе на шею, –  сказала Ангелина.

– Страшно быть в тягость. Особенно тем, кого любишь.

Они сидели за столом, и эмалированная миска с водой, которая в полумраке комнаты казалась черной, стояла между ними.

– Она долго жила в этом доме, а потом переехала. –  Ая махнула рукой. –  Она кое-что умела: заговаривать зубную боль, снимать испуг у детей. Люди ей приносили продукты: яйца, молоко, хлеб. Чем дольше прабабушка жила в Забвении, тем больше забывала. Сначала –  за что обижалась на родню, потом –  за что любила, и вскоре позабыла и саму родню. Прабабушка заработала хорошую пенсию, которую не на что было тратить. Она сворачивала купюры трубочкой и откладывала себе на похороны. Прятала, а потом забывала куда. Я до сих пор нахожу эти ее жгутики, перетянутые резинкой, как куклы. То там, то здесь.

– Представляю себе ведьму в деменции. Навела порчу и забыла, на кого. – Усмехнулась Ангелина. –  Так ты потомственная колдунья? Погадаешь мне? Только нечего тебе дать. Яиц с собой нет, уж извини.

Она захохотала.

– Это можно, –  кивнула Ая.

Она взяла со стола спички, открыла керосиновую лампу и подожгла фитиль. Внутри, словно душа, затеплился огонек.

– Это тебе понадобится.

– Зачем?

– Чтобы духи приняли тебя за свою. Наклонись над миской.

Ангелина смерила Аю насмешливым взглядом, но все-таки взяла лампу и склонилась над миской. Пахнуло рекой.

В черной воде отразилось ее лицо, по которому пошла рябь, будто подул ветер. Ангелине казалось, она входит в реку и погружается под воду. Двигаться стало тяжело, уши заложило, но она все же услышала где-то внутри головы:

– Ты отдашь то, что украла когда-то, –  сказал тихий голос где-то в ее голове. –  И обретешь себя настоящую.

Стало нечем дышать, Ангелина схватила ртом воздух и лишилась чувств.

После обеда ему захотелось пройтись. Быстрым шагом Саша обошел площадь и, миновав извилистую улочку, вышел из поселка и оказался среди сосен. Стволы извивались, словно танцевали. Некоторые деревья завязывались в узлы с соседними –  такое еще называют пьяным лесом. Магнитная аномалия. Ветер шумел в кронах, сосны скрипели, как открывающиеся двери. Возможно, как раз из-за сильных ветров, характерных для этого места, деревья и выросли такими кривыми.

Ноги сами по себе несли его вперед, как парус фрегат. Саша преодолел полоску леса. Справа бежала река, плакучая ива распустила зеленые космы над настилом из прошлогоднего камыша, а слева –  простор, сколько хватало глаз. Он вдохнул полной грудью. На пригорке у самого горизонта взгляд различил металлическую конструкцию. С неумолимой ясностью Саша понял, что ему надо туда, и побежал напрямую, не найдя тропинки. Трава под ногами зашипела, Саша почувствовал жжение под джинсами, на щиколотке, там, где заканчивается носок. В траве мелькнул черный жгутик с желтой меткой. Он наступил на ужа. Повинуясь безусловному рефлексу, который уже вписался в его заводские настройки, Саша выхватил из кармана телефон и открыл поисковик. Удивительно, но посреди чистого поля появился интернет: «Обычно ужи не кусают людей. Исключения составляют люди, ведущие себя по отношению к ужам неадекватно. Укусы ужей неопасны. Место укуса следует прижечь йодом или обработать перекисью водорода, а также пропить курс интерферона для поднятия иммунитета».

При ближайшем рассмотрении металлическое строение оказалось огромным ангаром –  метров под двести в длину и тридцать в ширину. Такой подошел бы для самолета. В отдалении, словно призраки, мутнели полуразрушенные строения. От одних остались лишь стены, из-за которых, победив цивилизацию, лезли деревья, другие, хоть и изъеденные временем, сохраняли первозданный вид или его подобие. Напоминало старый завод, в Москве в таком организовали бы арт-площадку или пустили бы под офисы. Под ногами, в траве, Саша увидел железнодорожные шпалы –  часть внутренней заводской ветки.

Ветер шептал в траве. В ушах звенела оглушающая тишина. Такую редко встретишь, разве что разрушенные дома да города-призраки собирают ее под своими сводами. Крутилось производство, работали машины, люди горели на работе и сгорали дотла. Считали это делом своей жизни. Жернова машин перемалывали их нервы и молодость. А где теперь те люди, где машины? Поросла травой железнодорожная ветка. Набухают почки на березах, лопаются молодой листвой, листья желтеют и опадают, чтобы по весне ветви снова набухли почками. Жизнь идет своим чередом. И это самое главное.

– Это дирижаблестроительный завод, в тридцатые годы тут проектировали и строили дирижабли. А потом испытывали на воздухоплавательной базе.

Рядом с Сашей стоял человек. В кожаной куртке, галифе, высоких кожаных сапогах, с гогглами на лбу. Несмотря на то что было довольно тепло, под кожаной курткой у человека был шерстяной жилет с несколькими дырками на груди.

– Там было здание механического завода, пожарной команды, склада. Видите здание из красного кирпича? Это баллонный цех, там шили оболочку, в которую потом под давлением помещали водород. –  Человек указал квадратной ладонью на ангар из металла. –  А в этом эллинге натурально размещался дирижабль!

Кудри березы развевал налетевший ветер.

– Дирижабль?

– Гигантский воздушный змей, поражающий красотой и силой, –  с воодушевлением говорил незнакомец.

– А вы, собственно?

– Прохор Петров. Пишу диссертацию на тему воздухоплавания, его возрождения и пользы для современной действительности. Пытаюсь, так сказать, восстановить лицо советского дирижаблестроения по костям черепа.

– Историческая реконструкция? –  обрадовался Саша. –  Александр, психолог. Работаю с мальчиком из Забвения.

– Психический? –  Прохор вскинул косматые брови и протянул Саше руку. –  Будем знакомы, профессор. А вы мне положительно нравитесь, коллега! Пройдемся?

Прохор вышагивал впереди, заложив руки за спину.

– Перед дирекцией дирижаблестроительного завода поставили задачу организовать производство дирижаблей полужесткого типа, раньше в стране существовали только мягкого. Кстати, один из них доставлял почту. Тут был сконструирован дирижабль «СССР Б-7». Разобранный по ящикам, он хранился в деревянном эллинге, в который ударила молния, и эллинг сгорел дотла. В 1934 году на его месте собрали новый эллинг, металлический. Он перед вами.

Они бродили среди руин погрязшего в забвении завода, отрасли, на которой поставили крест.

– Так, может, молния и пожар –  это знак свыше? –  спросил Саша. –  Дирижабли небезопасны. Поэтому от них, кажется, и решили отказаться?

Прохор резко обернулся, по его лицу прошла судорога.

– Да вы смеетесь надо мной? Коллега, я решительно не согласен! Это форменная несправедливость. Все было выверено до винтика! В 1935-м сконструировали крупнейший советский дирижабль «СССР Б-52». Он мог находиться в воздухе сто тридцать часов. Такое под силу разве что ангелам! Перед экипажем дирижабля поставили задачу спасти полярников с дрейфующей льдины. На место происшествия вышли и корабли, но дирижабль мог оказаться там быстрее. Была низкая видимость, сильный туман. Аэронавты шли по картам начала века, и там просто не было этой чертовой горы! –  Прохор в возмущении топнул ногой. –  В которую и врезался дирижабль. Жители Мурманска зажгли сигнальные костры вдоль железной дороги, но воздухоплаватели не поняли этого знака и лишь удивлялись огням! Аэронавты увидели гору, выплывающую из-за тумана, но было слишком поздно. На борту начался пожар. Почти все, кто был в носовой части гондолы, погибли. Дирижабль работал как часы!

Прохор часто заморгал, от чего его лицо стало беспомощным.

– Может дело все-таки не в контурных картах, по которым они шли? –  пробормотал Саша. –  Дирижабли часто терпели крушения и сгорали в воздухе, даже не долетев до земли. Так было с цепеллином «Гринденбург» и…

– Дирижабль работал как часы! Дело было в этой чертовой горе!

Саша опешил от его горячности.

– Дирижабли займут свое место в современном мире, я убежден! –  продолжал Прохор. –  О, как сильны и выносливы эти воздушные змеи! Дирижабли способны покрывать огромные расстояния, летать над океанами. Перевозить почту.

Прохор подмигнул Саше, и он вдруг вспомнил о письме, которое лежало во внутреннем кармане его куртки, с левой стороны. Стало тепло, как будто кто-то положил поверх кармана ладонь.

– Почту? Странная задача в век интернета, –  пожал плечами Саша, которому отчего-то стало неловко. –  Кому вообще сегодня нужны бумажные письма?

– Кофе из пластикового стаканчика, любовь из мобильного приложения. Все это так недолговечно. Одноразовые желания. Одноразовый мир. Интернет, который исчезает и появляется, как эти ваши болезни, стоит только начать принимать антибиотики. Раньше от сифилиса умирали! Любая болезнь заставляла переосмыслить жизнь. Все было всерьез. И болезни, и любовь. Раз и навсегда. –  Лицо Прохора искривилось от болезненной судороги. –  А теперь? Все надо испытать, протестировать на безопасность. И машины, и любовь. Тоска… А что было бы, если бы мир пошел по пути развития паровых машин? Что, если бы у мира был другой шанс? Ах, если бы… Как много я бы отдал за это! –  Он потер большим пальцем правой руки об указательный и поморщился. –  Дирижабль еще вернется, я вам обещаю! И очень скоро! Правда, увидеть его можно будет, только достигнув дна. Ведь подняться наверх можно, лишь оттолкнувшись.

– По поводу дирижаблей я не согласен. Их безопасность оставляла желать лучшего…

– Дело в чертовой горе! –  вскричал Прохор и снова топнул ногой. –  А еще –  в том, что экипаж шел по магнитному компасу, а не по радиополукомпасу, который был на борту!

– Это показания… черных ящиков?

– Ящиков? Каких еще ящиков? Если вы такой осел, что не в силах понять, –  прощайте!

Прохор развернулся и побежал прочь. Саша смотрел ему вслед, пока фигурка в кожаной куртке не скрылась в танцующем лесу, где сосны скрипели от ветра, как открывающиеся двери. Неряшливость, дырявая одежда, одержимость сродни религиозной, резкие движения, слишком активная мимика –  все признаки шизофрении налицо. Впрочем, кто сейчас нормальный?

Из дверей здания из красного кирпича, которое когда-то было баллонным цехом, текла людская река. Люди шли по двое длинным караваном. Каждая пара несла на плечах деревянную балку. Поперек балок, вдоль всего каравана, словно сброшенная кожа гигантской змеи, лежала оболочка дирижабля. Людская река текла из краснокирпичного здания, текла и растаяла в воздухе. Большая черная туча плыла по весеннему небу. Диск высоко стоящего над горизонтом солнца подсветил ее, очертания вспыхнули прежде, чем туча поглотила солнце целиком.

Ангелина очнулась на дне реки. В ушах шумело из-за кубометров воды над головой, но она могла дышать, как будто была рыбой. На дне было темно. В руке Ангелина сжимала ручку керосиновой лампы, которая в сумерках рисовала кружок, как свеча в темной комнате. Лампа не только светила, от нее исходило тепло. Ангелине стало уютно и интересно. На телевидении говорили, что нельзя все снимать с одной точки, иначе картинка получится плоской и неинтересной. Иногда неплохо поменять точку зрения –  взглянуть на мир по-другому, даже если ради этого вы оказались в положении утопленника. Сверху река выглядела не такой глубокой, но на дне было много места, как будто это и не река вовсе, а целое море.

Ангелина подняла керосиновую лампу перед собой и посмотрела вверх. Солнце закрывало что-то вытянутое, похожее на тело огромной пузатой рыбы с маленькими плавниками. Что-то толкнуло ее изнутри, и Ангелина поняла, что это дирижабль. Наверху жгли костры, мелькали огоньки. На берегах реки Ангелина и раньше видела блуждающие огоньки, и только со дна она заметила, что это были керосиновые лампы, такие же, как у нее, которые несли призраки. Они скользили вокруг реки, тени в прозрачных одеждах. Ангелина и подумать не могла, что на берегу так оживленно.

Водоросли плыли по воде, как деревья на ветру.

На песчаном дне лежал грузовик без колес. Из-за грузовика вышел парень в джинсовой куртке с лицом, синим из-за гематомы. В одной руке у него была керосиновая лампа, а в другой он сжимал гаечный ключ.

– Ты принесла корм? –  пробасил парень.

Уши заложило, Ангелина почти не слышала, а только видела, как шевелятся его губы. Звук словно был внутри ее головы. Как проекция кадра на стене, когда смотришь диафильмы.

– Какой корм? –  удивилась она.

– Где корм для золотых рыбок? –  зарычал парень.

– Иди к черту.

Ангелина схватилась за голову, она никак не могла привыкнуть к здешнему миру. Рука запоздало коснулась лба, как бывает под водой. Темные волосы плыли, как водоросли, растущие на песчаном дне.

Ангелина обогнула затонувший грузовик и подняла руку с лампой, оглядываясь вокруг. Сразу за машиной она увидела валун, окруженный кувшинками с закрытыми лепестками.

На валуне сидела обнаженная по пояс девушка в узкой серой юбке с отливом. Волосы струились по плечам. Казалось, девушка и сама светится изнутри теплом керосиновой лампы. Она была невероятно красива. На мгновение Ангелина почувствовала раздражение, как бывало, когда она видела красавицу, но потом это чувство сменилось тихой грустью. Грусть теплилась в груди, как огонек внутри керосиновой лампы, и Ангелина почувствовала тепло под ложечкой.

Тонкой рукой девушка указала Ангелине на соседний валун. Ангелина приблизилась и только тут поняла, что это не узкая серая юбка с отливом, а русалочий хвост.

– Где я? –  спросила Ангелина. –  Я сплю? Но тогда этот сон такой реальный.

– На грани сна и реальности. Только тут можно услышать голос истины. И понять себя.

Тепло под ложечкой разрасталось, как лес, охваченный пожаром, и Ангелина поняла, что по щекам ее текут слезы. Она подошла к валуну, едва разбирая дорогу из-за закипающих слез.

– Слезы тяжелее воды, –  сказала русалка. –  Они застилают глаза, закрывают дорогу. Их надо выплакать, чтобы идти дальше.

Ангелина плакала о своей глупой суетливой жизни, в которой больше нет света керосиновой лампы. Плакала об утраченном. О чем-то, чего никак не могла отыскать. И даже не знала толком, что же это такое.

– В тебе столько боли. Ты несешь ее, словно ношу. Она мешает тебе, тянет ко дну. Чтобы избавиться от своей ноши, ты должна совершить поступок.

– Какой?

– Отказаться от самого дорогого.

Русалка протянула руку и извлекла откуда-то сложенную вчетверо белую льняную ткань, Ангелина в изумлении обнаружила, что она достала ее из полированного шифоньера.

– Я хочу подарить тебе что-нибудь. Это ночная рубашка. Носи ее, и твоя душа будет светлеть. Ты будешь становиться самой собой. Я провожу почти всю жизнь во сне. Это не так уж и плохо. Сны восхитительны. Лучше, чем жизнь. Я хочу поделиться этим с тобой.

Ангелина взяла подарок и, повинуясь неведомой силе, пошла дальше по песчаному дну. Под ногами ей попадались монетки, которые люди бросали, чтобы вернуться туда, где когда-то были счастливы, бутылки с сигналами бедствия, наполненные отчаянием, которого не поняли, а потом и вовсе забыли. И об отчаянии, и о людях, которых оно убило.

Она прошла еще немного и оказалась в Саду сброшенных памятников. Статуи кумиров, отставленных и отправленных на свалку, лежали на боках, утопая в песчаном дне, как поверженные воины на поле боя.

Мимо проплыла стайка рыбок, а вслед за ней –  венок, сплетенный девушкой в ночь на Ивана Купалу. Ангелина поймала венок, надела на голову и сразу же заметила чуть поодаль затонувшее кладбище –  могильные камни и кресты за оградой, заросшие водорослями, как чертополохом. Над воротами кладбища вместо привычного креста было изображение рыцаря в латах с черепом вместо лица, верхом на белом коне.

Рядом с рыцарем стояли на коленях люди, молящие о пощаде. Ангелина вошла в ворота. Могильные камни, кресты, склепы позапрошлого века, похожие на каменные дома. Она шла по тропинке, среди водорослей в человеческий рост, с чувством все нарастающей тревоги. Пушкин не мог найти могилу своей няни уже через год после ее смерти. Могилы, как давно отболевшие и забытые обиды, прячутся в зарослях лопуха и чертополоха.

Ангелина увидела ее сразу. Это была могила маленького ребенка. Даже в мыслях Ангелина называла своего ребенка «он», чтобы поскорее стереть из памяти, но это была девочка. Над надгробием плыли желтые головки кувшинок. На могильном камне –  две цифры с разницей в шесть месяцев. И имя, которое –  Ангелина это знала –  она забудет, как только вынырнет на поверхность. Имя девочки, у которой никогда не было могилы. И никогда не было имени.

Цепляясь за остатки сна, она спросила у кого-то в своей голове:

– К чему эти лампы, что несут духи Забвения, зачем они жгут костры?

И услышала голос на грани сна и реальности:

– Чтобы дирижабль не сбился с пути. Ведь это так важно, чтобы кто-то разжег костер и осветил твой путь.

Чернушка посапывала во сне, распластавшись на подстилке. Ангелина проснулась в постели своей комнаты в Забвении с мокрым от слез лицом и легкой душой.

Вспыхнул свет, словно кто-то зажег спичку в темной комнате и поднес к фитилю керосиновой лампы. И вышли из полумрака предметы, люди и духи. И стали ясны смыслы. Неумолимо и безвозвратно.

– Я предала ее. Я предала свою девочку.

Ангелина проснулась с мокрым от слез лицом, в белой ночной рубахе из тонкого льна.

Черное облако, похожее на гигантскую пузатую рыбу, закрыло солнце, окрасив мир серым. У облака были четкие очертания и плавные линии, словно кто-то нарисовал его на небе простым карандашом.

По дороге Саша зашел на затопленное кладбище, такое он видел впервые. Кресты, камни, принаряженные венками в честь недавно прошедшей Пасхи могилки –  все, как обычно. Только череда памятников заканчивалась у самой реки. Часовня, отражающаяся в реке, плывущая над водой, в пасмурный день напоминала башню готического собора. Саша достал из кармана телефон, сделал фото и наложил фильтр «эффектный прохладный». Локация, подходящая для киносъемок.

Кому пришла фантазия заложить часовню и кладбище в низине, у реки, которая еще и постоянно разливается? Были погребальные ладьи, в которых хоронили своих мертвых викинги. Сегодня у реки ставят памятники утопленникам –  людям, чьи жизни река забрала в жертву. И чьи ладьи поплыли по реке в Забвение.

Саша подошел к воде, у самой кромки в траве росли разъедавшие глаза желтые лютики, а через пару метров плыла верхняя часть погруженного под воду деревянного креста. Саша посмотрел в воду и увидел свое черное отражение. До него донесся запах костра весной люди вечно что-то жгут, как ритуальные ладьи. Он огляделся по сторонам и за оградкой одной из могил увидел даму в черном. Элегантно одетая, с высокой прической, подколотой шпильками, с матерчатыми перчатками на руках,  дама выдергивала сорняки у надгробия, убирала могилку. Саша смотрел на руки в матерчатых перчатках, дергающие сорняки из черной влажной земли. Смотрел, не в силах оторваться. Его удивил памятник в виде валуна, какие увидишь на берегу моря.

– Интересно, –  сказал Саша вслух неожиданно для себя.

Дама распрямилась и посмотрела на него. Правильные черты, светлые глаза, на вид лет 35–40. На ее груди было причудливое украшение в виде водопроводного вентиля.

– Тут похоронен мой муж. Он и сам был человеком интересным, поэтому такой памятник. Каждый день я приношу ему на могилу свежие цветы.

У нее был низкий голос, такой чарующий, что хотелось, чтобы дама сказала еще что-нибудь. Что угодно.

– Погода испортилась, –  заметил Саша.

Он сделал несколько шагов и оказался рядом с ней.

Облако, похожее на рыбу, все еще висело в небе. Оно чуть переместилось вниз и продолжало закрывать солнце. Не поменяло формы, как это свойственно облакам, и его не унес ветер.

Дама проследила за его взглядом.

– Древние верили, что большие облака –  это замаскированные летающие объекты. Я Елена.

У нее были веселые блестящие глаза, как будто Елена украла их у молодой девчонки. Как и на все краденое, смотреть в них было неловко.

– Александр. Психолог из Москвы.

Елена впилась в него долгим оценивающим взглядом, удовлетворенно кивнула и усмехнулась.

– Мужчина, после встречи с которым ваша жизнь не будет прежней. Это в крови. Ваше?

В ее руке была монета с профилем Алишера Навои. Сдача, которую Саше дала бабушка на площади. Монета лежала в кармане джинсов.

– Обожаю фокусы, –  рассмеялась Елена. –  Когда я была молодая, у меня в руках была магия. Настоящая, черная. Теперь остались только фокусы.

– Старые добрые фокусы, что может быть лучше? Это ваше?

В руке Саши был водопроводный вентиль, причудливое украшение с ее груди.

– Один-один, –  улыбнулась она.

– Обычно храмы строят на самом высоком месте, странно, что эту часовню возвели в низине, да еще и рядом с рекой. Вот она и затонула.

– Другого храма мы не заслужили. –  Елена сняла перчатки, обнажая красивые руки с идеальным маникюром. –  Забвение уходит под воду, как Гиперборея, люди которой выросли из крови титанов. Так и мы –  погрузимся под воду и станем китами, которые говорят друг с другом на частоте, неведомой существам другой крови.

Елена зажгла лампадку и поставила на надгробие перед валуном.

– Окна –  магнит для злого глаза. Когда был жив мой муж, мы задергивали шторы и зажигали свечи. Садились друг против друга и говорили, говорили. Мне казалось, меня согревает солнце, которому не дает стать слишком горячим такой же теплый дождь. Дождь идет каждый день и высыхает так же скоро, как слезы счастья, сквозь которые проглядывает улыбка. Я никогда не была на экзотическом острове, но точно знаю, что солнце там именно такое. Есть вещи, которые ты просто знаешь и все.

Елена смотрела на серые воды реки, как будто там плыл кит. Существо ее крови, способное расшифровать послания, переданные при помощи эхолокации.

– Когда он умер, я знала, что жизнь моя не будет кончена. Я не дам сжечь себя в ритуальной ладье, как рабыню, вместе со своим мертвым повелителем. Так и случилось. Я вышла замуж, родила дочь. Я помогала людям. Были интересные встречи, путешествия, любовники. Семья моя росла. Дочь вышла замуж, родились внучки. У каждого своя жизнь. Они следят, чтобы я ни в чем не нуждалась. Посылают деньги, звонят раз в неделю. Справляются о здоровье, но никогда не спрашивают, что у меня на душе. И вот, по прошествии всех этих лет я понимаю, что единственный, кому было дело до моей души, был он, мой Писатель. Потому что душа у нас с ним была одна на двоих. Моя душа умерла вместе с ним.

Лампадка потухла из-за внезапно налетевшего ветра, и Елена вынула из кармана спички, чтобы снова ее зажечь.

Саше стало грустно. Он подумал о женщинах, которые случились в его жизни. Многочисленные, как персонажи картины Босха, одни притягивали внимание, заставляли разгадывать, как головоломку, другие были лишь фоном его будней, быстро стирались из памяти. Саша вспомнил, как на восьмое марта подарил Миле серьги. Она открыла бархатный футляр. Предвкушение сползло с ее личика, и оно стало обиженным: Мила ждала кольцо. Вспомнил Ангелину, поначалу строптивую, как необъезженная лошадка, а потом раскачивающуюся из стороны в сторону, как дервиш, –  «родной, единственный». Саша почувствовал тепло на левом внутреннем кармане куртки, в котором лежало письмо, словно кто-то положил на него добрую руку. Что нужно, чтобы через много лет после твоей смерти женщина вспоминала о тебе так?

У него сдавило в груди, на черной земле среди травы вспыхнули желтые глаза лютиков. Саша вспомнил, как из теплой маминой руки выскальзывает его маленькая ручка –  мама уходит на работу, а ему предстоит долгий и бессмысленный день в детском саду. И он услышал в своей голове тихий женский голос:

– Может, чтобы о тебе так вспоминали, нужно всего лишь встретить человека с таким же обветренным лицом, как у тебя?

Саша пошатнулся, вцепился в металлическую оградку могилы.

Он слишком много работал в последнее время. Стресс, достижение результата любой ценой. Растущее число клиентов, каждый из которых съедал не только его время, но и частичку души. Психотерапия вообще не самая привлекательная деятельность. Все психологи слегка не в себе, но не до такой же степени?

Не попрощавшись с Еленой, Саша бросился в сторону дома.

Наташу он нашел на кухне. Она раскладывала пасьянс на девственно белой скатерти пустого стола. Кормить его явно не собирались. Хорошо, что поел на площади. Пахло влажным деревом и моющим средством. Олеся мыла полы.

– Говорят, в ваших местах строили дирижабли? –  спросил он. –  Я побывал на испытательном полигоне. Видел то, что осталось от завода. И эллинг в металле.

Олеся распрямилась, потирая поясницу, и удивленно посмотрела на него.

– Дирижабли?

– Строили, да. –  Наташа отвлеклась от своего пасьянса. –  Забвение славилось своим Дирижаблестроем. Полигоном, над котором испытывали дирижабли, и заводом… Только завод и тем более эллинг вы видеть никак не могли. На том месте теперь лес.

Он поднялся в домик на дереве, единственное место в чертовом поселке, где ловил интернет, и набрал в поисковике: Дирижаблестрой в Забвении. «Дирижабль „СССР Б-52“ –  советский дирижабль, –  читал Саша статью. –  Крушение „СССР Б-52“ стало крупнейшим в истории страны. Эта катастрофа подвела черту под дирижаблестроением в СССР. Золотая эпоха дирижаблей вскоре закончилась». Он листал черно-белые фото: проходная Дирижаблестроя с развевающимся флагом над воротами, цехи завода, дирижабль „СССР Б-52“, зависший над полигоном, словно большая пузатая рыба. Гигантский воздушный змей, который запускают крошечные люди на Земле. И вдруг Саша увидел портрет своего сегодняшнего коллеги, мастера исторических реконструкций. Вместо гогглов на носу были круглые очки, но это был он, Прохор Петров собственной персоной! «Петров Прохор Гаврилович, –  прочитал Саша подпись под фотографией. –  Директор завода с 1935 по 1938 год. Арестован сразу после катастрофы дирижабля „СССР Б-52“. Приговорен к высшей мере наказания, расстрелян в день приговора. В 1957 году реабилитирован посмертно».

Саша встал с диванчика и стукнулся головой о скошенный потолок. В задумчивости он потер ушибленное место, глядя на реку, бегущую за окном.

Покойники, разгуливающие среди бела дня, голоса в голове. Вся эта чертовщина не вписывалась в его картину мира! Разумеется, Саша подумал о Человеке в гогглах из кафе-библиотеки. Что, если он и Прохор Петров –  одна и та же персона? Но, как он ни старался, как и Арсений, Саша не мог вспомнить лица Человека в гогглах.

Ни разу в своей жизни Ангелина не мыла окна в собственном доме. И как ее так угораздило? Дома окна мыла мама. В общежитии окна не мылись вовсе, и они медленно покрывались слоем серой пыли, словно кастрюли –  накипью. На ярком солнце разводы проступали немым укором. Ангелина держалась, пока не съехала. Разводы на окнах оказались сильнее. В съемную квартиру к Ангелине раз в неделю приходила домработница Алла. Она и мыла окна раз в год, перед Пасхой. Впрочем, нет. Было однажды, в школе, в восьмом классе на субботнике. Девочки облепили окна класса –  по две штуки на подоконник. Окно мыли, а потом натирали до блеска смятой газетой. Ангелина взяла газету, а это оказался бульварный листок с фотографиями голых теток в вульгарных позах с похабными подписями. Ангелина затаилась с газетой на последней парте и прочитала ее от корки до корки, чувствуя, как щеки пылают, а между ног разливается что-то горячее. А потом девочки нарядили скелет в халат учительницы и сабо на пробковой платформе, и им устроили нагоняй. Наверное, сейчас есть какой-то специальный скребок для мытья окон. Интересно, как он выглядит и сколько стоит? Проснувшись, Ангелина лежала в постели и думала о скребках для окон.

Ангелина потянулась. Обычно она спала обнаженной, но сейчас решила, что льняная ночная рубаха, которая была на ней, весьма кстати и приятна к телу. И это гораздо более гигиенично. Волосы отчего-то были заплетены в две косы.

Чернушка несколько раз обреченно вздохнула, а потом стала с нетерпением повизгивать возле кровати, требуя прогулки. Ангелина порылась в расхристанном чемодане, который занял весь угол комнаты, и натянула спортивный костюм. Модного в этом сезоне нюдового оттенка, в облипку, словно вторая кожа, он так облегал между ног, что совершенно не скрывал индивидуальных анатомических особенностей. Где были глаза Ангелины, когда она его покупала? Она забежала в ванную, взглянула в зеркало и застыла от леденящего кровь ужаса. Ангелина хотела закричать, как делала по любому поводу и без него, но горло свело спазмом.

Из зеркала на нее смотрела совершенно посторонняя женщина. Русоволосая, темноглазая. Нет, лицо в зеркале было приятным и даже более румяным, чем ее собственное, но чужим, посторонним лицом! Ангелина нервно расплела косы и уселась на крышку унитаза. Потом поднялась и снова заглянула в зеркало, с опаской, словно за окно, из которого ее позвали страшным голосом. Постороннее лицо все еще было там. Ангелина бросилась в комнату и нашла взглядом ночную рубашку из тонкого льна.

– Я же лицом работаю, –  прошипела она. –  Ведьма, ты мне за все ответишь!

Ангелина пристегнула к ошейнику Чернушки поводок и бросилась вон из дома. Кукушка выскочила из гнезда и печально вскрикнула. Старинные часы показывали 6:27.

Они с Чернушкой бежали по извилистым улочкам Забвения, ужи шипели в траве, ажурные шары белых яблонь окутывали покосившиеся заборы фатой невесты. Ноги стали мокрыми от росы. Ангелина в третий раз наткнулась на проржавевший «запорожец» возле домишки с одним окном, когда поняла, что они с Чернушкой бегут по кругу. Чертова ведьма отвела ей глаза! Она замерла посреди улочки, тяжело дыша и потерянно глядя по сторонам. Ангелина вытащила пудреницу и посмотрелась в зеркальце. То же постороннее лицо, только еще более раскрасневшееся и запыхавшееся. Она в отчаянии швырнула пудреницу, и та разбилась о камень. Уж, вообразивший себя гадюкой, встал на дыбы и зашипел.

Ангелина взяла телефон и набрала своему доктору, Ирине Анатольевне.

– Что у вас произошло? –  спросила доктор.

– Я потеряла свое лицо, –  сказала Ангелина и заплакала.

– Травма? Отек Квинке?

– Просто не могу узнать себя в зеркале.

– Так, –  деловито сказала доктор, –  записывайте. Ново-Пассит, пять граммов утром и вечером. Пропить курс интерферона.

– Зачем?

– Для поднятия иммунитета. И сдать кровь на С-реактивный белок! Вы слышите, Ангелина? Немедленно! В любой лаборатории. И витамины: C, B и D. Адреса аптек я пришлю в сообщении.

– А лицо?

– А что лицо? До лица мы доберемся. Главное – выполнять все рекомендации, –  вещала Ирина Анатольевна усталым голосом хирурга, который только что провел операцию в полевых условиях. –  Анализы, как будут готовы, мне на почту немедленно! Три тысячи за консультацию на карту по номеру телефона.

Ангелина опустилась на корточки и заплакала. Чернушка села на хвост и завыла голосом, неприятным, как крик ребенка. Ей стало жалко Ангелину.

Ангелина чесала за ухом Чернушку, не выпуская айфон из левой руки. Жонглировала кнопками. Камера, перевернуть. Прекрасные синие глаза, черные волосы, губы, наполненные жизненной силой правильного филлера. На экране айфона Ангелина увидела собственное лицо!

Она полезла в кусты, обожглась о крапиву и, чертыхаясь, вытащила из-за камня кусок пудреницы. Из-за паутинки разбитого зеркала, сияя рабоче-крестьянским румянцем, снова выглядывало ненавистное постороннее лицо, правда, теперь еще и опухшее от слез. Ангелина посмотрела на айфон с благоговением, как на смысл жизни. Ведь только в его перевернутой камере, как в кривом зеркале, она увидела себя прежнюю. Предмет, с которым ты обретаешь себя, вполне может стать твоим смыслом. Она сделала глубокий вдох, потом выдох, как учили на йоге. И сделала селфи. Вытянула губы уточкой, закатила глаза. На селфи люди видят себя теми, кем хотели бы быть, а не теми, кем являются на самом деле. Ангелина сделала селфи, узнала себя и расслабилась.

Ровно в восемь Ангелина стояла на площади возле единственной аптеки проклятого поселка.

– Интерферон, Ново-Пассит. Витамины C, D и B, –  перечисляла она, склонившись к окошку.

– Что у вас случилось? –  деловито спросила провизор и посмотрела на Ангелину из-под больших очков на цепочке.

– Я потеряла лицо, –  сказала Ангелина.

– Тогда советую заменить Ново-Пассит настойкой боярышника.

– Почему?

– Мой муж тоже однажды потерял лицо. Напился, пришел на работу, стал буянить. Напал на начальника. Он пил настойку боярышника.

– Чтобы вылечиться?

– Чтобы забыться. Никак не мог выйти из запоя.

– И что?

Провизор вздохнула.

– Умер –  царствие небесное. Вот, возьмите.

– А пакет?

– Кончились.

Ангелина вышла из аптеки, дрожащими руками прижимая к груди упаковки с лекарствами. Ново-Пассит выскользнул и упал на асфальт с характерным звуком бьющегося стекла. На картонной коробке темнело пятно разливающегося сиропа.

Ангелина бросила лекарства на асфальт и взялась за телефон. Связи не было.

– Господи, помоги, –  сказала Ангелина своему айфону.

В сером небе висела гигантская пузатая рыба с крошечными плавниками. С центральной площади Забвения рыба выглядела, как облако. И только со дна реки можно было понять, что это дирижабль. Стоило опуститься на самое дно, чтобы увидеть его.

На экране появились заветные четыре палочки и даже значок вайфая. Ангелина набрала девять цифр номера, которые помнила наизусть.

– Але… Говорите, –  услышала она голос, от которого сжалось сердце. –  Надя, дочка, это ты?

Оказавшись в своей комнате, Ангелина первым делом бросилась к зеркалу. Чуждое лицо, между прочим, все такое же бесстыдно румяное, несмотря на испытания, все еще было на ней, а волосы снова были заплетены в две косы. Ангелина приняла интерферон. Запихала в рот семь таблеток, недельную норму, и стала искать, чем бы запить. Она открывала ящики стола, некоторые из них вырывая с корнем, и обнаружила портняжные ножницы. Ангелина посмотрела в зеркало на лицо, медленно провела ножницами по тонким губам и отрезала сначала одну косу, а потом другую. Волосы упали к ее ногам и снова стали темными, тяжелыми, какими были раньше. Впрочем, ее это мало интересовало. Ангелина вытащила из-под подушки белую ночную рубаху и, мстительно поджав губы, стала резать ее на куски.

– Так тебе, так!

Чернушка, сидящая на своей подстилке, разложенной на кровати, и наблюдавшая за Ангелиной, стала зевать. Ангелина вычитала в интернете, что, когда собака зевает, это значит, она улыбается. Чушь собачья. Когда Чернушка зевала, она смущалась. Ей было непонятно, что происходит.

Она собрала истерзанную ткань и выбросила в помойное ведро своей ванной комнаты. Тяжело дыша, Ангелина оперлась двумя руками о ванну и несколько мгновений тупо смотрела на черную дыру слива. Ей вдруг показалось, что вокруг отверстия налипла рыбья чешуя.

Ангелина вернулась в комнату, и кровь застыла у нее в жилах. На накрытой покрывалом кровати, рядом с Чернушкиной подстилкой, лежала белая ночная рубаха из тонкого льна. Она была мало того что цела, так еще и выложена в форме лебедя, как делали в турецких отелях.

– Чертова ведьма, –  прошипела она и потрясла кулаком. –  Ну, хорошо же, хорошо!

В дверь постучали.

– Ангелина, открой.

Это был Саша. Ангелина пригнулась, упала на пол возле лебедя и затаилась. Саша не должен видеть ее такой. Это и было самым важным. Не эфир, не коллеги, не друзья, а Саша. Он не должен видеть ее такой, подумала Ангелина и удивилась этой своей мысли. Чернушка понюхала лицо и лизнула Ангелину в нос.

Саша постучал снова и ушел, не дождавшись ответа.

Ангелина принялась ходить из угла в угол, а потом выбежала из комнаты. Она пробежала по еще спящему дому. Поднялась по лестнице и стала стучать в дверь одной из комнат, дверь открылась.

– Что случилось? –  Наташа завязывала халат, она еще была в постели. –  Почему ты выламываешь… Ангелина, что с тобой?

– А что со мной? –  срывающимся шепотом спросила Ангелина.

– Ты вся дрожишь, и твои чудесные волосы, где они?

– И все? –  Ангелина схватила Наташу за руку.

– У тебя ледяные руки. Заходи, тебе надо успокоиться.

Наташа усадила ее в кресло и налила воды из графина.

– Выпей.

– А лицо? Посмотри на мое лицо. Ты ничего не замечаешь? Это очень важно.

Наташа, которая ко всему в своей жизни подходила серьезно и обстоятельно, устроилась на краешке кровати, напротив Ангелины, и прищурилась.

– Глаза немного припухли, видно, что ты плакала. Новая стрижка, но тебе идет, надо только сделать ровнее. Но в целом как обычно.

– Ты уверена? –  вскричала Ангелина.

Наташа наморщила нос.

– Хотя… Твое лицо стало как-то мягче, что ли. Располагающим. Более… нормальным. Ты по-другому накрасилась? Я понимаю, ты телеведущая, внешность –  твоя визитная карточка, но… Возможно, не стоит уделять ей столько внимания. Это не смысл жизни. Как только ты это поймешь, ты успокоишься.

Ангелина залпом выпила воду в стакане, как водку.

– Что это?

Наташа проследила за ее взглядом и посмотрела на комод.

– Мое вязание, –  растерялась она.

– В детстве я ходила на кружок и даже связала шарф. Я его носила в третьем классе.

– Ты молодец, –  горячо уверила ее Наташа.

– Вязание успокаивает. Это то, что нужно. У тебя есть запасные спицы?

– Конечно.

Наташа поднялась с кровати и пошла к комоду, но Ангелина схватила ее за руку и сказала то, чего Наташа от нее никак не ожидала.

– Мне жаль, что я не была на похоронах Кирилла. Давай сходим к нему на могилу.

Ангелина вернулась в свою комнату и снова заглянула в зеркало. Чуждое лицо все еще было там, но не раздражало ее так, как раньше. Вдруг Ангелина почувствовала, что смертельно устала. Обитатели дома только начинали просыпаться, а она уже с утра переделала уйму дел. Она с ненавистью посмотрела на причудливо свернутого из ночной рубахи лебедя, скинула его на пол, улеглась на кровать и тут же провалилась в сон.

Ангелина шла по дну реки в белой ночной рубахе из тонкого льна. Снизу река была похожа на лес, с зарослями водорослей, песчаной дорогой, стайками рыб вместо муравьев или зайцев, а над головой вместо солнца висел дирижабль. Вода приятнее к коже, чем воздух. Она окутывала, обнимала, снимала все печали. Качались течением водоросли: рдесты, валлиснерия, которая всю жизнь скрывается на дне реки и, только чтобы зацвести, выплывает на поверхность. Элодея, которая путает лески рыбацких удочек, цепляется за лодки, шептала: «Скорее, тебя уже ждут!» Ангелина спешила вслед за течением. Вокруг шептались заросли роголистника: «Тише, тише! Потревожишь Водяную розу!» Сверху, словно летучие мыши, свисали корни водокраса, растущего на поверхности воды. Струны камыша пели: «Скорее! Ты должна найти свой смысл, найти саму себя!»

Впереди она увидела покрытое слизью и заросшее тиной колесо водяной мельницы, затопленной рекой Забвения. Ангелина затаилась в зарослях роголистника. На колесе висело изображение руки, держащей монету, от которой во все стороны шли лучи, а ниже была вывеска: «Музей ценностей, потерявших свой смысл». Под вывеской стоял офисный стол с печатной машинкой. На нем лежала картонная папка на завязках, в какие помещали личные дела, и пластиковый лоток с перекусом. За столом сидело существо, похожее на сома, с зелеными усами, свисающими до плеч, и гусиными лапами с перепонками вместо рук. Существо носило полосатый костюм на голое тело. У него была зеленая кожа, склизкая, как колесо водяной мельницы. Ангелина посмотрела вверх на дирижабль и вдруг поняла, что это Водяной.

Возле стола Водяного громоздились сваленные грудой вещи. Чего тут только не было! Старые книги, которые валялись раскрытые, оскверненные, с вырванными страницами. Вышедшие из моды платья, плюшевые медведи, вымпел за победу в соцсоревновании, виолончель, переделанная в торшер. Ангелина заметила даже микрофон с логотипом известного телеканала.

Неподалеку имелась и вторая такая же вещевая куча, которой заведовала девица в красном купальнике, с мертвенно бледными губами и синеватой кожей, на правой руке девицы проступали бурые пятна. Темные волосы ее, уложенные в причудливую прическу, из которой, впрочем, выпало несколько крупных прядей, украшала съехавшая набок фата.

Девица выудила что-то из своей груды и объявила:

– Помолвочное кольцо, одна штука. Золото, фианит, который выдавали за бриллиант, семнадцатый размер. Пять граммов. Владелица –  Евгения Барсукова.

– Обстоятельства дела? –  спросил Водяной.

У него был настолько низкий голос, что напоминал звериный рык.

Девица заглянула в журнал:

– Потерявшая смысл своей вещи вышла замуж за гражданина Барсукова И. В. – тут только инициалы –  по главной в жизни любви. –  Девица сощурилась. –  Неразборчиво, чертов писарь, ах, вот же… Неземной. Развелась через три года, потому что нашла другую главную в жизни любовь. Кольцо потеряло свой смысл, и Барсукова сдала его в ломбард.

– Любовь прилагается? –  рявкнул Водяной.

– Нет, любовь утрачена.

Застучали клавиши печатной машинки. Водяной внес данные экспоната в опись.

Девица в фате изогнулась, вытащила замаскированную среди экспонатов бутылку армянского коньяка и сделала глоток из горла. Бутылка коньяка выделялась на фоне вещей, потерявших свой смысл, так явственно, что девица тут же была замечена Водяным.

Он в возмущении зашевелил усами.

– Настасья Павловна, опять пьете на работе?

Девица воровато спрятала бутылку за спину и поправила фату.

– А вы, Давид Степанович, сами как куролесили пару недель назад, после зимнего сна? Разве забыли? Река из берегов вышла. Десять новых могил затопило!

– И погибли-то вы по пьяному делу. Напились, как сапожник, на свадьбе. Даром что невеста, и вот результат.

– Десять новых могил!

– Руки болят, печатать не могу, –  пожаловался Давид Степанович.

– Они у вас по локоть в крови! –  заплакала Настасья Павловна. –  Вы на меня глаз положили, вот я и утонула!

– Вы меня, быть может, в харассменте обвиняете? –  всплеснул перепонками Водяной. –  Стыдно, Настасья Павловна, стыдно.

Давид Степанович открыл пластиковый лоток, доверху наполненный мелкой сырой рыбешкой, вытянул одну и заглотил, не прожевав.

– Дайте отгул, –  просипела Настасья Павловна, –  хочу по берегу погулять!

– В конце квартала? Не положено! –  прогремел Давид Степанович.

Кольцо гражданки Барсуковой выскользнуло из рук Настасьи Павловны, и течение отнесло его в груду вещей возле офисного стола.

– Экспонат номер 84! –  сердито сказал Водяной.

С тоскливым вздохом Настасья Павловна сняла с верхушки груды что-то, похожее на большой значок. Значок блеснул, ослепив Ангелину.

– Орден Боевого Красного Знамени за военные заслуги. 1943 год. Владелец –  Иванов Василий Адамович, ветеран Великой Отечественной Войны.

– Обстоятельства?

– Получен за оборону Сталинграда. Во время сражения погиб лучший друг. Орден потерял свой смысл в связи со смертью указанного выше лица. Продан Ивановым Василием Сергеевичем, внуком Иванова Василия Адамовича, студентом, через два месяца после смерти деда за шесть тысяч рублей перекупщику. Деньги пошли в счет месячной оплаты съемной квартиры по адресу: улица Красных зорь, 8/1, 17.

Водяной поднял вверх перепончатый палец.

– Там разбираются?

– Прикреплено к делу. Держите!

Течение отнесло орден к другой груде, а в руках Настасьи Павловны возник детский рисунок.

– Подарок Покровской Елизавете Аркадьевне от ее дочери, Покровской Надежды Ивановны, на Восьмое марта. Открытка. Бумага, фломастер, шариковая ручка.

Ангелина схватилась за леску водоросли и порезала руку. Кровь потекла вверх и растворилась в воде без следа.

– Экспонат утратил смысл семнадцатого апреля, когда у вышеуказанной гражданки закончилось детство.

– Разве детство заканчивается в один день? –  Водяной зашевелил усами. –  Дай-ка сюда.

Рисунок подплыл к офисному столу, и Давид Степанович схватил его гусиной лапой.

– Спорный экспонат. Он потерял смысл для автора, Надежды Ивановны, но остался таким же ценным для правообладателя, Елизаветы Аркадьевны.

– Это моя вещь, отдайте! –  вскричала Ангелина, появляясь из водорослей.

– Ты кто такая? –  гаркнул Водяной.

– Надежда Покровская! –  впервые за долгие годы она назвалась своим настоящим именем.

– Череп конский принесла? Черного петуха? Где могарыч? –  шумел Водяной. –  Почему в музее посторонние?

Ангелина попятилась и наткнулась на керосиновую лампу на песчаном дне. Она на четверть погрузилась в песок, но огонек внутри еще теплился. Ангелина взялась за ржавую ручку.

– Из Дирижаблестроя, что ли? –  понял Давид Степанович. –  Ладно… Забирай свою вещь.

В тот же миг рисунок оказался в руке Ангелины.

Воспользовавшись неразберихой, Настасья Павловна снова приложилась к бутылке.

– А теперь иди. Тебя призывает Нимфея, –  сказал Водяной.

– Кто такая Нимфея?

– Водяная роза. Пока она с нами, лепестки кувшинок закрыты.

В глазах Ангелины помутилось. Побежали пузыри, промелькнула лиана водоросли, и она нашла себя сидящей у валуна, вокруг которого росли белые кувшинки с закрытыми лепестками. На валуне сидела русалка.

– А почему ты здесь, только пока лепестки закрыты?

– Лепестки кувшинок закрыты, когда они спят.

– Весь день я искала тебя, чтобы растерзать на части, а теперь мне все равно, –  удивилась Ангелина.

– На глубине, реки или души –  неважно, все выглядит не таким, как на поверхности.

Ангелина в задумчивости смотрела на свой рисунок. Кровь из пальца попала на него, и рисунок испачкался.

– Отца своего я никогда не знала. Мама воспитывала меня одна, разрывалась на двух работах. А я ходила с ключом на шее, ждала ее до полуночи. Я боялась темноты, так и засыпала со светом, горящим по всему дому, с головой укрытая одеялом. Жарко –  а вылезти страшно. Он появился, когда мне было двенадцать. Мама поменяла прическу, стала печь пироги. Летом мы впервые в моей жизни все вместе поехали на море. Это началось там –  сальные взгляды, которые хотелось смыть под душем, его лапы там, где никак не должны быть руки любящего папочки. Однажды, когда мама не видела, он зажал меня в углу, я вывернулась и убежала. Он постоянно читал нотации, говорил, что надо учиться до одиннадцатого класса, что от наркотиков умирают. Тем же летом я попробовала нюхать клей и после девятого класса ушла из школы в техникум. Это случилось через два года. Мама уехала к сестре. Он добавил мне что-то в чай, все было как в тумане. Я проснулась в постели, в которой засыпала, с головой укрывшись одеялом, в ожидании мамы. Он развалился рядом, жирный боров, на кровати, над которой были развешены мои детские рисунки. Я потихоньку оделась и вышла из квартиры. Уже на лестнице я поняла, что забыла дома коробку со сбережениями, но возвращаться было нельзя. Да я и не смогла бы. –  Рисунок в руках Ангелины дрожал. –  Я вошла в вагон вместе с большой студенческой компанией, нашла пустое купе и забралась на полку под потолком, где обычно хранятся матрасы. Ехать надо было всего три часа, до Тулы, но полка была такая жесткая и холодная. У меня болел низ живота и почему-то горло. Я вылезла. Бабка и отец со взрослыми сыновьями пили чай. Бабка начала возмущаться, хотела бежать к проводнице, но отец ее отговорил. Я села на краешек полки, меня всю трясло. Единственное, что меня согревало, –  это мысль о том, что теперь сделает мама с этим боровом.

Из пальца снова потекла кровь и смешалась с водой. Ангелина улыбнулась.

– А я такая врушка была. Невзлюбила учительницу и сказала маме, что она погибла. Мол, на нее напали на улице, убили, отняли сумку с деньгами и вырезали ножом на руке ее инициалы. И назавтра вместо уроков будут похороны. Мама идет по двору, а учительница –  ей навстречу… В общем, она мне не поверила. Отчим был такой правильный, завуч в спецшколе. Мать говорит: «А когда он тебя насиловал, у него на руке случайно не было вырезанных ножом инициалов?» Летом я поступила в техникум в Воронеже и уехала из дома. С тех пор я маму не видела, но птичка на хвосте принесла, что они вроде не живут. Развелись… Знаешь, мне часто снится, как я домой возвращаюсь. Во всех подробностях, представляешь? Захожу в подъезд. Девять ступеней –  этаж, девять ступеней –  лестничная клетка с лифтом. Девять ступеней –  справа дверь дворовой подружки, Машки, а налево –  зеленая дверь с дерматиновой обивкой. Звонок… Все это вижу, но с тех самых времен в родном городе не была. Не могу.

Слезы текли по щекам, смешивались с водой. Слезы тяжелее воды, они застилают дорогу. Их надо выплакать, чтобы идти дальше.

Ангелина плакала, и тонкая добрая рука гладила ее по голове. Сквозь речное дно стало проступать окно ее комнаты в Забвении, выходящей на реку Стикс, и вздохи Чернушки, когда до нее донесся тихий голос, на грани сна и реальности:

– А теперь слушай. Водяная роза цветет один раз в сто лет, в ночь лунного затмения. В эту ночь она поднимается на поверхность. Все, что было спрятано глубоко внутри: потаенные желания, сокровенные, несбывшиеся и преданные забвению, переродившиеся в горькое разочарование, –  выйдет наружу. Мир дна реки соединяется с реальностью. В эту ночь случится невозможное. Параллельные прямые сойдутся в одной точке. Можно повернуть время вспять, вернуть потерянное и исправить главную ошибку своей жизни.

– Что это за ошибка? –  шептала Ангелина в полусне.

– Предательство. Нельзя предавать забвению. Нельзя забывать. Заклятие будет снято, но ты должна будешь что-то отдать. Не побоишься?

Ангелина проснулась, побежала в ванную и посмотрела в зеркало. Она увидела себя. Свои синие глаза, подправленные филлером губы и тяжелые черные волосы, криво остриженные и торчащие в разные стороны. Это было ее лицо, с мимической морщинкой между бровей и лучиками возле глаз, потому что она много смеялась, закладывающимися складками у губ, потому что много плакала, и едва различимой отметиной шрама над бровью от конька соседского мальчишки. Отражение в зеркале стало стареть, но это было ее лицо. Со следами лет ее жизни. Это было ее лицо.