Я сижу на подоконнике и смотрю на небо. По небу плывут облака. Когда моя мать, токсичная женщина, смотрит на облака, она говорит, что там дракон с крыльями, а там художник вытянул вперед кисть. Облака –  это продукты конденсации водяного пара. Как в них может быть дракон и художник? Облака бывают не только на Земле, но и на Марсе. И на Венере. На Венере облака из серной кислоты. Облака есть и на Плутоне. Открыт он был тринадцатого марта 1930-го года, его диаметр –  2376,5 км. До 2006-го года Плутон считали полноценной планетой солнечной системы, потом ученые решили, что это планета-карлик. Плутон –  особенная планета. Не такой, как все. Мне не нравится Плутон. Когда я смотрю на облака, я думаю о том, что я должен измениться. Выйти на новый уровень. Но вот только как?

Во-первых, я должен научиться понимать шутки. Шутки я до сих пор не понимаю, но я стремлюсь. Читаю, как это восстановить и как иметь хорошее чувство юмора. Иногда я их уже могу понимать, просто не знаю, как реагировать. Во-вторых, быть более верным девочкам. Даже если другая –  просто «шикос» и кажется идеальной. Я все стараюсь довести до идеала. Во всем дохожу до самой сути. За что они так со мной? Не знаю… Ведь я человек, по сути, уникальный. Когда мне говорят, что что-то не так, я сажусь за компьютер и начинаю это исправлять. Однажды в колледже у нас был проект –  озвучивание живописного произведения, любого. Я выбрал «Крик» Эдварда Мунка, потому что эта картина точно отражала мое состояние. Была глубокая депрессия из-за девушки. Я взял нож и порезал руку. Чтобы эта боль заставила забыть о боли в душе. Я сделал проект, поставил ребятам. Им понравилось, но в проекте были недостатки. Они мне сказали, что нужно убрать, сгладить. Я пришел домой и, не переодеваясь, засел это делать. В итоге занял студию на два дня, и все это реализовал. У меня была нехватка ресурсов, чтобы это сделать. В итоге я занял рекордер на несколько дней, рекордер –  это профессиональный диктофон со студией. Там две пушки микрофона, записывают моно и стерео. Панорамирование. Все, что мне сказали ребята, я реализовал так, как считал нужным. Разве обычный человек будет так делать? Обычный человек забудет об этом, пойдет гулять с подругой, вспомнит, что у него одежда не постирана, а я сяду и не успокоюсь, пока не будет идеально. Ребята сказали, что стало намного лучше. Мама никогда не говорит, что ей нравятся мои проекты. Человеку надо так мало. Всего лишь услышать, что он талантлив. Мама не говорит. Это потому, что она токсичный человек. И потому, что она золотистого цвета. Люди бывают золотистого цвета, бывают рубиновые. А бывают лавандовые. Лавандовые особенные. Эфир –  материя между планетами в космосе –  имеет такой цвет. Арина была лавандового цвета. Когда она появлялась, все обретало смысл. Мир начинал вращаться вокруг нее. Я увидел ее в кожаном корсете с воздушной юбкой и полетел.

Через Забвение проходит река. Забвение находится в низине, по весне река разливается и затапливает его. Когда половодье заканчивается, река не возвращается в свое русло. Забвение постепенно уходит под воду. Уже затопило старое кладбище и разрушенную часовню. От домика на дереве до реки пятьдесят шесть шагов. Эта река манит меня. На нее хочется смотреть, хочется запечатлеть ее. Жаль, что я не могу… Пятого июня две тысячи двадцать второго года, когда я еще мог писать, я делал наброски реки. Когда Ван Гог писал свои подсолнухи, он пил кофе литрами, чтобы достичь «высокой ноты желтого». Я выпил восемь чашек крепкого кофе, не спал сутки, но так и не смог добиться нужного цвета этой чертовой реки. Мама сильно разозлилась и спрятала от меня краски, кисти и бумагу. Мама не хотела, чтобы я писал. Прошло одиннадцать месяцев, и что же? Я не могу писать, мама добилась своего. Люди золотистого цвета всегда добиваются своего, они идут до конца и истребляют все живое.

Я больше не пишу реку, а просто смотрю на нее. По вечерам на том берегу видны огни костров, хотя там никого нет. Это не костры, а блуждающие огоньки. Их еще называют свечами покойника. Огоньки находятся на высоте поднятой руки человека. Олеся говорит, что это души утопленников –  людей, которые утонули в реке. У реки быстрое течение, водовороты, тут многие тонут.

Я услышал шаги в коридоре и повернул голову. В дверном проеме промелькнула девушка в кожаном корсете поверх белого платья в стиле викторианской эпохи. Такое могло быть только у Арины. Я поднял правую руку и посмотрел на свой указательный палец. На нем виднелся шрам.

Вовка Сазонов не мог поверить своему счастью. Арина Мухортова, самая имбовая девочка класса, сидела на его кровати. У Вовки был день рождения. Родаки вручили ему коробку с новеньким телефоном, накрыли стол, забили холодильник и свалили на дачу, предоставив квартиру в его полное распоряжение. А это даже лучше, чем телефон последней модели!

Арина откинула назад белокурые волосы, взгляд Вовки сполз на грудь, обтянутую черной майкой с цепочками. Вовка вспотел. Она сама предложила уединиться в его комнате и теперь вот, сидела на покрывале. На его покрывале с машинками, на которое он как-то пролил зеленку, и теперь там осталось пятно –  оно не отстирывалось. За ее спиной, на полке стояли книжки о «Майнкрафте», фигурки Фанко поп, которые Вовка когда-то коллекционировал: Йода, Фредди, Соник. Пятно от зеленки, пластиковый Йода и Арина! Пазл в Вовкиной голове не складывался. Это лучший день рождения в его жизни!

– Иди сюда, –  прошептала Арина. –  Ты запер дверь? Нам никто не помешает?

Она закрыла глаза, и ее губы, переливающиеся блестками, оказались совсем близко. Вовка дернул Арину на себя, как джойстик в напряженный момент «Резидент Эвил», когда из-за угла выскакивает зомби. Его руки шарили по ее обнаженной спине под майкой, безуспешно пытаясь справиться с бюстгальтером. Вовка истратил все патроны, этого зомби не одолеть.

Где-то сбоку раздался грохот, дверца шкафа-купе отъехала, и в комнату вывалились трое: парни с блестящими оленьими рогами на голове, в которые наряжаются на Новый год для настроения, и девушка с розовыми волосами. Игорь, Георгий и Сакура. На лбу у Георгия был глаз Гоу Про. Все трое хохотали, как ненормальные.

– Привет, голубки! Как вы тут, не замерзли? –  спрашивал Игорь.

– С днем рождения! –  взревела Сакура, как будто ее режут.

Арина отпрянула от Вовки, вытерла губы тыльной стороной руки и вернула на место бретельку бюстгальтера.

– Снимай, Георгий. Мне нужна его реакция, –  руководила она.

– Эпично! –  отозвался Георгий и захохотал. –  А его стояк тебе не нужен?

Довольное лицо Георгия с третьим глазом модной камеры на специальном креплении возникло прямо перед Вовкиным носом. Вовка проглотил противный липкий ком в горле.

– Ты плачешь? –  разочарованно протянула Арина и поджала губы. –  Это же просто шутка. Брось. Как-то это… не по-мужски.

– Мухортова, ты следишь? –  Марья Константиновна посмотрела поверх очков.

Арина пригнулась к парте, словно прячась от пуль, но через пару мгновений снова подняла голову и обратилась к своей соседке и лучшей подруге Сакуре.

Сакура –  позерша. Все повторяет за Ариной. Стала носить гогглы, как она. И это Арина первая хотела покрасить волосы в розовый цвет и сказала об этом. А она мало того что своровала идею, так еще и взяла имя персонажа из «Наруто». Любимого персонажа Арины. Но Сакура –  единственная нормальная девчонка в этом аду. Без нее Арина просто не выживет, так что…

– Я отсмотрела материал, смонтировала и с утра залила в сеть, –  шептала Арина. –  Вышел прикольный пранк. Называется: «Когда застукали в тот самый момент». Но не зашло. Всего только одиннадцать подписчиков плюсом. Было 132, стало 143. Лайков мало, с комментами вообще голяк.

– Максимально печально, –  кивнула Сакура.

– Да уж не Влад А4. Я не знаю, что еще придумать, чтобы раскрутить этот чертов канал. Мы и под водой снимали, и с дрона. Я даже раздевалась, эффекта ноль. Только огребла потом от Степана, –  хихикнула Арина.

В классе было тихо. Ребята склонились над своими книгами и читали. Арине вспомнился сон-час в детском саду. Кашель в тишине. Кто-то спит, кто-то притворяется. Шелестит страница, словно спящий переворачивается на другой бок. Страшно, если заметят, что не спишь. Страшно, если застукают, что не читаешь.

– Сейчас в тренде домашние животные, –  шепотом сообщила Сакура. –  Их хорошо лайкают. Если экзотические, вообще чума: хамелеон или игуана. У одной тетки есть сова, у нее лайков, как у Авы Макс.

– Где я тебе сову возьму? Меня отец за обнаженку в сети карманных денег лишил до конца учебного года.

– Даже на донаты? –  ахнула Сакура. –  Ну он лютый!

– Девочки, в чем дело?

Около парты, сдвинув брови, остановилась Марья Константиновна. В руках учителя был пластиковый контейнер, в котором лежали сотовые. Их изымали у тех, кто доставал телефон во время урока. Арина вспомнила, как они ходили с папой на птичий рынок, и один чел продавал котят. Пушистые комочки, черные, белые, полосатые, жавшиеся друг к другу в коробке из-под обуви. У Арины сжалось сердце.

– Вы не имеете права. Я не обязана, –  прошипела она, но все же положила телефон в контейнер. –  Это последний айфон, с ним надо бережно.

– В сточную канаву выкинуть эти ваши интернеты, –  бодро отозвалась Марья Константиновна. –  Шекспир. «Ромео и Джульетта». Мухортова, ты с нами? Где твоя книга?

– Дома забыла.

– Голову ты дома не забыла?

На перемене пришел Степан. Степан учился в одиннадцатом классе, на два года старше Арины. Большой, сильный, Арина едва доставала Степану до плеча. Он играл за школу в баскетбол. Они замутили в прошлом году. На переменах Степан приходил к классу, и они целовались. В том году ни у одной девочки еще не было парня, тем более старшеклассника. Все ей завидовали, а Сонька Сидорова даже плакала. Он стоял у подоконника, дожидаясь выхода Арины из кабинета. Она шла к нему, как по красной дорожке, спиной чувствуя взгляды одноклассниц. А потом они целовались возле окна. Красивые, влюбленные, как в сериале, идеальная пара.

Степан смотрел исподлобья.

– Что за новый видос в интернете? Что за чел?

– Ты все не так понял, это для блога. –  Арина поймала свое отражение в оконном стекле. –  У нас ничего не было.

Степан посмотрел куда-то поверх ее головы и двинул к кабинету. Из класса вышел Вовка, и Степан втащил ему. Вовка сплюнул кровью, их стали разнимать. Прибежали учителя, начали орать. Учителя в их школе –  раненые на всю голову. В прошлом триместре парень из десятого забрал компьютер у учителя информатики, Энрики Германовны, на время, а она взяла и вызвала МЧС, и по школе бегали люди в масках. Вот что надо было снимать. Число подписчиков точно перевалило бы за две сотни. Хотя котики –  тоже тема.

Кошку они нашли по объявлению в интернете. Ее отдавали в хорошие руки вместе с переноской и пакетом кошачьего корма, потому что хозяйка переезжала. Кроме этой у хозяйки было еще две кошки и кот. Количество котов на квадратный метр новой жилплощади превышало лимит. Кошка была гладкошерстная, белая, без единого черного пятнышка. Блондинка, как и Арина, подписчикам понравится. Вот только глухая, но в интернете этого не видно.

Хозяйка кошки, дама лет пятидесяти пяти, с черными блестящими глазами, в ярком платье с восточным принтом, угостила их с Сакурой кофе. На стене крошечной кухни висела картина: девушка в греческой тунике смотрит на корабль, скользящий по волнам. На столе дымились три чашки. Хозяйка с подозрением взглянула на кожаный корсет Арины:

– Зачем вам кошка?

Арина скосила глаза.

– Не знаю. Зачем людям кошки?

Хозяйка сделала глоток из своей чашки.

– В одной семье семь лет не было детей. Чего уж только женщина ни делала, к каким врачам ни обращалась –  все без толку. И вот одна знахарка посоветовала им взять в дом кошку, самую несчастную и никому не нужную. Женщина так и сделала, приютила кошку и через полгода забеременела. А когда родила, кошку выкинула. Ребенок умер через месяц, –  она вздохнула. –  В Древнем Египте кошка считалась священным животным. Если в семье кошка умирала, хозяева сбривали себе брови.

Они с Сакурой переглянулись, Арина не сдержалась и прыснула от смеха.

– А если кошку убивали специально, это каралось смертью, –  продолжала хозяйка. –  Не обижайте Снежинку.

– Ее зовут Снежинка? –  встрепенулась Арина.

Хозяйка покачала головой.

– А ты даже не спросила, как ее звать.

– Так она все равно глухая, ничего не слышит, –  удивилась Сакура. –  Какая разница?

– Обидишь кошку –  испортишь карму, –  отрезала хозяйка.

Кошка, поначалу ласковая, терлась об ноги, потом что-то почувствовала, забилась за шкаф, и они все никак не могли ее выманить.

– Душная бабка, –  заметила Сакура, когда они вышли из подъезда с переноской в руках.

Дома кошка забилась в угол и дрожала. Когда Арина взяла ее, она обмякла в руках и закатила глаза.

– Давай снимем видос: «Хитрая кошка делает вид, что умерла», –  предложила Сакура.

Через час вернулась мама. С новой стрижкой и свежим маникюром, она провела в салоне полдня.

– Вы с ума сошли, –  сказала мама. –  Кожаная мебель, ремонт свежий. Она раздерет тут все к чертовой матери. Уносите туда, откуда принесли.

– Она очень спокойная, –  уговаривала Арина. –  Полудохлая.

– Тем более.

Телефон душной бабки не отвечал. У отца Сакуры была аллергия на все живое: пыльцу деревьев, комнатные растения –  все, кроме кактусов. Про кошек и говорить нечего. Они долго обзванивали знакомых, пока наконец не нашли чела из параллельного класса, который согласился взять кошку на передержку.

– Что это за запах? –  Таксист брезгливо повел носом.

– Кажется, она обосралась, –  шепнула Сакура Арине на ухо и захихикала.

– Кринж, –  сказала Арина.

Таксист остановил машину.

– Выгружайтесь, девочки. Денег не надо. Вы мне всех клиентов распугаете.

Они вышли возле метро. К входу под алой буквой текла людская река –  час пик, толчея. С неба сыпалась снежная крупа. Они выбросили ковер из переноски, но оттуда все равно смертельно воняло. Кошка покрылась испариной, стала липкой и дрожала.

– Что-то мне подсказывает, что нас с ней на порог не пустят, –  сказала Арина.

Они спустились в переход, поставили переноску возле стены. Кошка сидела внутри. Рядом пристроили початый мешок с кормом. Еда у кошки есть, тут тепло, не замерзнет.

– Зато денег сэкономили, можем на такси вернуться, –  сказала Сакура.

И они пошли к выходу.

За черной сеткой к входу текла людская река. Передвигались ноги в сапогах, кроссовках, уггах. Передвигались, не издавая ни единого звука, как под водой.

Такси затормозило возле школы. Они зашли на стадион покурить. Арина долго искала подходящий прутик, потом сломала его пополам и пристроила между двумя частями сигарету –  чтобы от пальцев не пахло, и мать не спалила. Они сели на автомобильные шины, торчащие из земли и выполняющие функцию спортивного тренажера, и затянулись.

– Я со Степаном вчера дошла до конца. –  Арина выпустила изо рта струйку дыма.

– И как? –  Сакура поджала губы, она не любила, когда подруга ее в чем-то обходила. –  Больно?

– Это то, ради чего настоящая женщина должна жить, –  сказала Арина и, подумав, добавила: –  И умирать.

Снег кончился. Очертания черных домов выделялись на фоне темнеющего неба. Между клочками серых облаков бежала луна.

– У Луны отсутствует магнитное поле, но камни, которые привезли с Луны, обладают магнитными свойствами. Ученые не могут этого объяснить, –  сказала Арина. –  На Луне ночь наступает мгновенно –  там нет сумерек.

– Значит, там никогда не слышали о Роберте Паттинсоне, –  засмеялась Сакура.

Арина подняла голову к небу.

– Знаешь, мне иногда кажется, что я прилетела с Луны. С обратной стороны, которую не видно. Лунные существа живут там по своим законам. Не таким, как на Земле. –  Арина выбросила бычок и вздохнула. –  Вчера со Степаном я вообще ничего не поняла. Даже плакала потом. Столько песен, фильмов, разговоров об этом, и что? Степан –  легенда. Встречаться с ним круто, но… Думаю, мне нужен кто-то другой. Возможно, его даже нет на этой планете. Он с Луны, так же как и я.

– Явилась? Папа хочет с тобой поговорить.

– А что случилось? –  испугалась Арина.

Мама пожала плечами и скрылась в дверном проеме.

Арина выудила из сумки флакон с духами, побрызгала на руки и, вернув на место, бросила сумку на полку. Посмотрела в зеркало и скрестила пальцы на удачу.

Папа, Валерий Сергеевич, сидел на кухне, изучая что-то в своем планшете. Когда Арина вошла, мама выключила телевизор и села рядом. Валерий Сергеевич оторвался от планшета и посмотрел на Арину.

– Сегодня мне звонила Марья Эдуардовна, –  сказал он.

– Константиновна, –  поправила мама.

Они переглянулись с Ариной. Мама, Инна Владимировна, плотно сжала губы, шумно втянув носом воздух. Арина опустила голову, пряча улыбку.

– Она жалуется на тебя. Сегодня в школе случилась драка.

– А я при чем?

– Могла бы повлиять на этого своего квадратного, предотвратить.

Арина закатила глаза.

– У мальчика сотрясение мозга. Неужели тебе его не жаль? Только полюбуйся, Инна, она улыбается!

– Валерий, в самом деле, не она же била, –  подала голос мама.

– Нет, ты посмотри, кого мы вырастили! –  сокрушался папа. –  И эти корсеты, платья, разорванные колготки.

Арина отбросила волосы назад.

– Это стиль Викторианской эпохи.

– Девочка ищет себя, –  пожала плечами мама. –  Ты в ее годы вообще… носил бандану.

– И три двойки по алгебре. Инна, три!

– Алгебра в колледже не нужна.

– В каком еще колледже? –  взревел папа. –  Ты пойдешь в институт! На гостиничное хозяйство!

Валерий Сергеевич владел двумя мини-отелями в историческом центре. Один из них, в районе Павелецкого вокзала, он выкупил вместе с землей, на которой находился дом-музей Сергея Есенина. Музеем заведовала тетушка в очках в роговой оправе. Она тоже перешла в собственность отеля вместе с выкупленной землей. Валерий Сергеевич тетушку не обижал и музею помогал: он привлекал в отель новых клиентов.

Валерий Сергеевич мечтал, чтобы дочь продолжила его дело.

– Я пойду в колледж искусств, на мастерство звукорежиссера. Это полезно и для моего блога. И Сакура тоже туда собирается.

– Ты слышишь, Инна? Что это вообще за профессия –  блогер, я не понимаю? Хорошо, будь блогером! Будь. Получи нормальное образование и будь кем хочешь! А эта твоя Икебана вообще… плохо на тебя влияет.

– Валерий, это ее жизнь, и мы не должны навязывать… –  начала мама.

Папа стукнул рукой по столу. В кухне воцарилась тишина, стало слышно музыкальную тему из турецкого сериала, который смотрели за стенкой.

– Никакого ноутбука тебе на день рождения! И никакой вечеринки! Все! Сиди и учи алгебру!

– Второй день сижу под домашним арестом. Только в школу выпускают. И главное, ноутбук! Я его второй месяц жду, минуты считаю! И сумочку уже для него купила. –  Арина заплакала.

– Кринж, –  сказала Сакура, сидящая напротив Арины, на ее кровати.

Арина с силой стерла слезы.

– Я всегда получаю, что хочу. Они мне за это ответят. –  Арина сжала кулаки. –  Я отравлюсь.

Сакура надула пузырь из жвачки. Пузырь лопнул и повис у нее на носу.

– В смысле?

– Я знаю, где мама хранит снотворное. Завтра стащу и выпью всю пачку. В девять часов вечера. А ты приходи ровно в 9:30, типа за своей блузкой. Заруливай в мою комнату и поднимай панику. Упаковку от таблеток я брошу возле кровати, чтобы сразу понятно.

– А если в дурку на учет поставят?

– Папа не допустит, чтобы мне жизнь ломали. Отмажет.

– Ты чокнутая, –  с восхищением прошептала Сакура. –  И не боишься?

– Тут многое от тебя зависит. Не подведешь?

Каблуки отстукивали по кафелю, как метроном. По длинному пустому коридору, как по тоннелю, шла медсестра.

– Ей промыли желудок. Она спит, сегодня ее лучше не беспокоить.

– Спасибо вам. –  Дрожащей рукой Валерий Сергеевич сунул в карман ее халата несколько купюр.

– Что вы? Зачем? –  вяло отнекивалась медсестра.

Красивое лицо Инны Владимировны опухло от слез и стало неузнаваемым.

– А все твое сраное воспитание! –  вскричала она, когда медсестра скрылась за дверью. –  Она не кошка, чтобы ее воспитывать, понятно? У нее эмоции, переживания… Не кошка!

Валерий Сергеевич с силой прижал ее к себе. Она пыталась высвободиться, но потом обмякла в его объятиях.

В день выписки из больницы на письменном столе Арины, посверкивая гранями, красовался новенький ноутбук. А через неделю они с мамой отправились в приемную комиссию колледжа искусств. Узнать об условиях поступления.

Снега растаяли, пролетели весенние грозы. Город поплыл в зареве летнего зноя, который вместе с желтыми листьями унесли ветры осени. И снова снег укрыл землю белым покрывалом. Снег маскирует грязь, скрывает неприглядности, обеляет, но только пока не побежит ручьями по асфальту. Жизнь идет по кругу, вертится колесо сансары.

Арина курила с одногруппницами на балконе центрального входа в колледж, кутаясь в шарф. Промозглое утро плыло огоньками авто по проспекту. Она смеялась вместе с девчонками, когда заметила, что он стоит рядом.

– Таких девушек, как ты, нечасто встретишь.

Высокий худощавый парень в черной куртке с чуть удлиненными вьющимися волосами. Арине стало весело, как будто она летит вниз с моста на тарзанке. Весело и страшно.

– Почему?

– Ты необычного цвета. Лавандового. Материя между планетами в космосе имеет такой цвет.

– Откуда ты знаешь, какого цвета материя в космосе?

– Есть вещи, которые просто знаешь и все.

Арина подняла глаза к небу, небо куталось в утренний туман, скрывалось за облаками. Где-то за туманом и низкими облаками была луна. Арина знала, что она есть, хоть ее и не было видно. Арина хотела сказать об этом, но он был уже далеко от нее, входил в колледж.

– Арсений. Человек, который ходит в черном и никогда не смотрит в глаза, –  сказал кто-то из девчонок, и все засмеялись.

А Арина все смотрела ему вслед.

Арина и Сакура сидели у деканата и листали тетрадку с лекциями, которую им любезно одолжила на сегодняшний вечер отличница.

– Переписывать –  рука отсохнет, –  сказала Сакура. –  Может, отксерим?

Мимо прошел парень, взглянул на Арину и тут же отвел взгляд.

Арина толкнула Сакуру локтем в бок.

– Как он тебе?

– Арсений? Фигура –  норм, но ботан. Вяжется ко всем: «Почему вы не сделали домашку, это же наше задание». И вообще, ходит всегда в черном, как монах. Странный какой-то. Как будто с Луны свалился.

Арина улыбнулась и посмотрела в окно, на облака, которые ползли по небу, как медвежата.

– Не такой, как все.

– Тебе Степан голову открутит.

– Не открутит.

– Чем он вообще тебе понравился? В трусы тебе не лезет, как каждый первый? –  хихикнула Сакура.

– Скажешь тоже, в трусы. Не с нашим счастьем. Он за последние три дня посмотрел-то на меня всего три раза –  Арина стала загибать пальцы. –  Когда мы столкнулись у двери в аудиторию, у гардероба и вот, сейчас. Когда наши взгляды встречаются, у меня в животе плывут облака.

Сакура рассмеялась.

– Да ты попала? Но тут у тебя шансов ноль.

– Через месяц будет моим. Я всегда получаю что хочу. Помнишь?

Семнадцать лет назад от Наташи ушел муж. Мужа отбила лучшая подруга, вся их компания гудела, как растревоженный улей. Кто-то принимал сторону Наташи, кто-то осуждал: сама виновата. Все сплетничали и говорили за спиной, и вот это было невыносимо. Наташа не знала, куда деваться от этих разговоров. Ей стало казаться, что даже продавщицы в магазине смотрят на нее с усмешкой –  знают ее историю. Когда жена ее брата Кирилла умерла при родах, Наташа посчитала это знаком свыше –  избавлением. Она растворилась в этом теплом комочке. Вставала к нему по ночам, грела бутылочку, гуляла с коляской, гладила пеленки с двух сторон –  уставала как собака. Ложилась в постель с гудящими плечами и тут же засыпала, но о неверном муже забыла напрочь. Действительно, избавление.

До трех лет Арсений развивался как положено. Поддерживал зрительный контакт. Все случилось после очередной прививки АКДС, хотя врачи и говорили, что прививка причиной быть не может. Мальчик стал нервным, перестал смотреть в глаза. Наташа спрашивала: «Арсюш, пойдешь есть?» Он отвечал: «Да, Арсюш, пойдешь есть». Эхолалия. Когда они приходили в гости, бросался из одного угла в другой в поисках заинтересовавшей его вещи. Казалось, мальчик плохо воспитан. Арсению поставили диагноз РАС –  расстройство аутического спектра. Аспергера тогда не было. Его поставили позже, в шестерке –  Психиатрической детской шестой больнице. Наташе было важно, чтобы это было официальное медучреждение, чтобы не забрали в армию.

Наташа смотрела на детей во дворе, которые смеялись над шутками друг друга, играли в мяч. Родители ругали их, если дети не хотели делиться игрушками, рвали новые джинсы, упрямились. А Наташа думала, что отдала бы все на свете, чтобы Арсений был жадным, неряхой, капризным –  каким угодно, но таким, как все. Нормотипичным ребенком. Жизнь Арсения складывалась из типичных сценариев. Он ходил одними маршрутами, ничто не должно было нарушать привычного распорядка и заведенных правил. Если кто-то нажимал не ту кнопку в коде домофона, Арсений впадал в истерику. Он не распознавал лиц –  мог подойти к незнакомой женщине на прогулке и принять ее за маму, потому что у нее похожая прическа или платье. Хватал, лез на руки. Символ аутизма –  дерево, у которого пазлы вместо листвы. День Наташи, как пазл, был собран из занятий Арсения, по которым они катались по всей Москве. Бассейн, логопед, нейропсихологи –  рисование двумя руками, лежа, сидя. Телесная практика. С девяти утра и до шести вечера –  это была Наташина работа, тяжелая и кропотливая. В семь лет Арсений был уже не тем, каким он был в три. Стал похож на нормотипичного ребенка.

В школу Арсения пытались не взять, потом –  выгнать. Были разговоры с учителем: Арсений не тянул программу. Наташа говорила: «Ну и что? По классу не бегает, вам не мешает, детям не мешает, пусть слушает». Учился Арсений так себе. Впрочем, у него были и сильные стороны: прекрасная память, грамотность, английский быстро освоил. Абсолютный слух, хотя в музыкальную школу брали только на балалайку. Лет с восьми он начал рисовать. Наташа смотрела на рисунок: под водой плыла русалка и, обернувшись, смотрела через плечо зелеными до жути глазами. Русалка была как живая. Арсений мог сидеть над своими картинками часами, потом становился тревожным, молчаливым. К этому его рисованию Наташа относилась настороженно, ей казалось, оно погружает ее мальчика в аутизм. И все ее усилия напрасны.

В школе ему было тяжело. Однажды на новогоднее чаепитие учитель притащила откуда-то механического Деда Мороза. С Арсением случился припадок: неживые люди не должны петь. Он вообще боялся резких и непривычных звуков. Дети –  жестокие. Они смеялись, издевались. Как-то закрыли в шкафу. Арсений плакал, не понимал, как дать отпор. Наташа стала его учить: «Скажи: „сам такой“. Даже если не разобрался в сути вопроса. Гиперболизировать –  скажут: „Арсений, какой ты странный!“ „Да я такой странный, что таких вообще в жизни больше нет“, –  повтори!» Он делал, как велела Наташа, и становился таким, как все. Вернее, Наташе так казалось, ведь внутри он оставался все тем же особенным мальчиком. Наташа не думала об этом, главное – его социализировать. Ведь Арсению предстоит жить среди людей.

Арсений и до сих пор не улавливал скрытых смыслов, подтекстов, все воспринимал буквально. Не понимал шуток, но к семнадцати годам научился искусству мимикрии. Если сидели за столом большой компанией, и кто-то шутил, Арсений окидывал всех взглядом, смотрел на реакцию. Все смеялись –  смеялся и он. Хотя Наташа видела, что соли шутки он не понял.

В гардеробе не признавал другого цвета, кроме черного. Носить цветные или белые вещи отказывался наотрез. Только если на черной футболке была цветная картинка.

С самого детства мальчик обожал кнопки. Как завороженный, он следил за крутящимся барабаном стиральной машины. Кнопку должен был нажимать именно он. Любил гаджеты. Наташе казалось, они его успокаивают. Это было единственное, что могло отвлечь его от рисования. Наташа настаивала, чтобы Кирилл купил ноутбук, компьютер, последнюю модель телефона. Они решили, что Арсений пойдет учиться на звукорежиссера. Арсений поступил, и у него получалось. Он говорил, что чувствует себя в своей тарелке. Наташа научила Арсения использовать в речи идиомы, хотя он до конца и не понимал их смысла. Но какая разница? Главное, ее мальчик, кажется, нашел свое место в этом мире. Научился понимать других людей, чье поведение для него –  картина из пазлов, частицы которой поменяли местами. Она просыпалась среди ночи и вспоминала истерику сына из-за механического Деда Мороза. Больше всего в этой жизни Наташа боялась, что ее мальчика кто-нибудь обидит.

В клубе грохотала музыка. Вспышки света выхватывали общие планы танцующих людей, чтобы через мгновение снова погрузить в темноту. Эти планы не монтировались друг с другом, так же как и Арсений с Ариной. Они с Сакурой сидели за столиком, Сакура цедила из соломинки «секс на пляже».

– И где он, твой монах? –  спросила она.

– Пошел в клуб с друзьями, –  проговорила Арина бесцветным голосом.

– Это клуб. Почему он с друзьями не пришел сюда?

– Потому что они ходят в один и тот же определенный клуб по пятницам.

– Почему же он не пригласил туда тебя?

– Потому что он привык по пятницам ходить туда с друзьями, а не со своей девушкой.

Сакура поставила бокал на стол.

– Ромео, как мне жаль, что ты Ромео! Он реально с другой планеты.

К их столику подошел однокурсник Петя, стащил с соседнего столика табличку «зарезервировано» и положил на колени Арины.

– Я отойду на десять минут, никуда не исчезай, –  подмигнул он.

Арина улыбнулась, ничто так не утешает во время страданий, как мужское внимание.

– Почему Петя всегда говорит фальцетом, как будто его кастрировали, а когда напьется, у него становится нормальный голос?

– Каким еще фальцетом? –  Сакура взяла со стола пустой стакан и стала его рассматривать. –  Нормальный голос.

– Серьезно? –  Арина схватила ее за руку, пытаясь заглянуть в глаза. –  Да ты попала?

Сакура отставила бокал и посмотрела на подругу.

– Уступи мне его.

– Забирай!

– Так я не пойму: вы с Арсением встречаетесь? –  оживилась Сакура.

– Ходили в кино, в кафе. Целовались.

– И как тебе?

– Божественно. –  Арина заплакала.

– Этот парень реально не понял, с кем связался! –  взревела Сакура, в возмущении вскинув руки и задев сумочку, висевшую на спинке стула.

Сумочка с грохотом упала на пол. Арина поняла, что Сакура напилась.

– Он все это делает специально. Хочет заставить меня страдать, но я этого не позволю. –  Арина достала из сумочки пудреницу и утирала слезы, глядя в зеркальце. –  Хочу позвать завтра в колледж Степана, чтобы Арсений ревновал.

– Этого мало, –  заявила Сакура, вскинув подбородок и распрямляясь на стуле, как на троне. –  Надави на больное. Что его реально задевает?

– Его телефон. Иногда мне кажется, что он любит только свой телефон. Я однажды попыталась взять его в руки. Он так напрягся, а потом вообще ушел.

– Кринж! А вот здесь реально может помочь Степан.

Двадцатого января две тысячи двадцать третьего года мой телефон вибрировал на тумбочке, на дисплее –  цифры незнакомого номера. Опять. Я решил ответить.

– Ты сдохнешь, тварь. Тупоголовый гоблин, гори в аду! Я приеду и закопаю тебя. Ты покойник.

Я нажал отбой. Побежал в туалет, меня вырвало.

Я вернулся в комнату, поставил песню «Битлз» «Норвежский лес», мою любимую и папину тоже. Сел на пол, обхватил руками коленки и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Я отношусь к тому типу молодежи, которой нравится хорошая музыка. Джими Хендрикс, такие группы, как «Металлика», «Битлз». Я могу рассказать о них, где они выступали. Джими Хендрикс выступал в основном в Америке. Может, выезжал за границу, но в России он не играл, потому как был железный занавес. У «Битлз» была такая же ситуация: они начинали играть в Гамбурге, это Германия. Это я все знаю, потому что я все это читал. Смотрел всякие интервью и на русском, и на английском. Я не отношусь к гопникам, которые все свои дни проводят в спортзале, сидят на кортах и слушают ерунду.

Пятнадцатого января я застал мою девушку в положении измены. Она целовалась с другим, с гопником, когда у меня –  рюкзак с компьютером, сумка через плечо с листами А3, красками. Короче, я с тяжелым оборудованием, так же тяжела была моя грусть. Я был так шокирован, что пришел домой и заблокировал ее во всех соцсетях. Она же решила показать, какая она гордая и как она умеет настраивать людей. Для этого она позвала программистов, они вычислили мой номер, мне позвонили и стали угрожать. Это был капец! Главное, она же сама была виновата, это она целовалась с другим, и она хотела мстить, зачем? Они обзвонили мне весь телефон. Мой телефон весь в пропущенных звонках! Я в какой-то момент задумался о замене номера, но в нашей семье это категорически запрещено. Такие правила. За этот номер платит мама. Арина виновата, она решила показать себя. На протяжении пяти дней мне поступают всякие звонки, мне устроили самую настоящую кибератаку на всю Москву! А что, если мне все же придется поменять номер? А если все данные с телефона пропадут? Это катастрофа. Я этого не переживу.

– На него ничего не действует. Ни звонки, ни поцелуи Степана, ни секси-шмотки! Ненавижу его!

Платье в стиле греческой туники, кожаные перчатки, часы, которые висели на груди, как кулон. Арина пила вино на кухне чужой квартиры и плакала. Сакура закрыла дверь, за которой грохотала музыкой очередная вечеринка.

– Тогда я уже просто не знаю, –  развела руками Сакура.

Дверь кухни распахнулась, вошел Петя.

– Аришка, ты чего? Почему самая красивая девушка Колледжа искусств льет слезы?

Он встал на колени и обнял Арину, положив голову ей на грудь. Арина прильнула к нему. Ничто так не утешает во время страданий, как мужское внимание.

В кухню вбежал Митя Синицын.

– Петь, там, по ходу, вазу разбили, которая это, в углу.

– Из Греции? Да вы озверели? Меня мать кастрирует!

– Петька –  прикольный, –  вздохнула Арина, когда они убежали. –  Ты уверена, что он тебе не нужен?

– Фрик полный, и с голосом беда, –  с безразличием отозвалась Сакура.

Арина подошла к кулеру, налила воды в стакан и выпила залпом, как водку.

– Остался последний способ. Поможешь?

За окном висела луна, такая большая, что можно было разглядеть лунные моря –  темные пятна на ее поверхности. Море Спокойствия, море Изобилия, залив Радости. Луна плыла над горящим огнями городом, словно над морем.

– Арина сказала, что пойдет и наглотается таблеток, –  шепнула Сакуре на ухо их одногруппница. –  Наверное, надо вызвать скорую?

– Расслабься. Она всегда так говорит. Два месяца назад, на дне рождения Ильи, помнишь? Пугает.

Обратной стороны Луны никто не видит.

На тумбочке родительской спальни лежал мобильный телефон. Был включен ночник, и по потолку бежали звезды. Они бежали все быстрее и быстрее, и потолок тоже стал вращаться, пока его не поглотила темнота. За черной сеткой к входу в метро текла людская река. Передвигались ноги в сапогах, кроссовках, уггах. Передвигались, не издавая ни единого звука, как под водой.

В холле центрального входа Колледжа искусств стоял портрет блондинки с разметавшимися по плечам волосами и кулоном в виде часов на груди. Нижний угол портрета был перечеркнут черной лентой. Рядом стояла ваза с гвоздиками. Люди шли мимо портрета, кто-то останавливался, а кто-то спешил по делам вслед за бегущей своим чередом жизнью.

В аудитории шла лекция. Хорошенькая брюнетка выудила из сумочки пудреницу, посмотрела в зеркальце и шепнула своей соседке.

– Он сидит на последнем ряду, в черном свитере, –  она передала подруге пудреницу. –  Тот, из-за которого она покончила с собой.

– Симпатичный.

– И, знаешь, он всегда носит черное и никогда не смотрит людям в глаза. Это так необычно.

– Да вообще огонь! Хочу его! У тебя есть его номер?

Река, широкая и полноводная, затягивала петлю вокруг поселка и убегала за горизонт. Говорят, место, где река делает крюк, приносит счастье, и там можно загадывать желание. Поселок раскинулся на одном берегу, другой выглядел необитаемым, заболоченным, поросшим молодыми травами и цветами, среди которых возвышался обломок сухого дуба. Его ствол достигал пары метров в диаметре. Обломок напомнил Саше призрак дракона, взирающего на свои владения.

– Говорят, это место проклятое, –  сказала Ангелина. –  По легенде, тут в одинаковых домах, которые прячутся от людей, как грибы в траве, живут две ведьмы. Старая и молодая.

В Забвение вел деревянный мост, на котором помещалась только одна машина –  в ту или другую сторону.

– Рухлядь, –  выплюнула Ангелина, словно ругательство. –  Вечный челендж: выдержит или нет?

Саша опустил стекло и вдохнул полной грудью –  настоящий воздух, а не городской заменитель, который является полным аналогом и сохраняет все полезные свойства.

Под мостом бурлила река, рябь течения несла пористый островок талого снега с обломками веток. Саша залип на этом островке в обрамлении серой воды. Резинки для волос, похожие на телефонные провода, на тонком запястье, хвост из русых волос, уплывающий взгляд зеленых глаз. У Саши сдавило грудь, в ухе зазвенело, как в приемнике, который ищет волну. Река поменяла цвет, словно на нее наложили фильтр, как на фотографию в айфоне. По дороге с рыком проносятся редкие автомобили, на тротуаре стоит киоск с мороженым: пломбир, сливочное и плодово-ягодное, –  рядом очередь к бочке кваса, которым торгует румяная уютная барышня. Большая кружка –  пять копеек, маленькая –  три. Деревья в зеленоватой дымке едва лопнувших молодыми листьями почек и он, совсем маленький, с красным флажком, идет вместе с отчимом и вдруг вырывает из его большой руки свою ладошку и бежит вперед. Отчим, бочка с квасом и киоск остаются позади. Саша бежит все быстрее, превращается в парня, а потом и во взрослого мужчину и оказывается в сером городе с высотками из стекла и бетона, стены которого начинают рушиться, с неба летят камни и обломки зданий… Саша вздрогнул и отшатнулся, они переехали мост. Река отдалялась, становясь шумом в ушах, который скоро поглотил птичий гам и шум ветра в верхушках деревьев.

Сразу за мостом было кладбище. Саша видел такое впервые, кладбище заканчивалось у самой кромки воды. Видимо, часть его была затоплена, и казалось, что кресты и могильные камни входят в воду, как мавки. Недалеко от середины реки, словно маяк, возвышалась башня часовни. Полуразрушенная, без креста.

Машина шла через сосны, меж ветвей которых скакало солнце, и Саша с Ангелиной увидели деревянные теремки с глазницами выломанных окон и лестницами без ступенек. Возле самой воды, на песке, диковинными чудищами изогнулись ржавые детские лесенки и качели –  лагерь-призрак. Саша и сам когда-то ездил в такой. Бетонная стенка, на которой когда-то висели умывальники. Есть что-то завораживающее в разрушенном, как в том, чего не вернуть.

Деревянные дома на главной улице утопали в яблоневом цвету, некоторые из них, впрочем, тоже были брошенными. Улица упиралась в площадь. Там светилась вывеска аптеки. Стоял кинотеатр, который, как показалось Саше, раньше был церковью. Висела афиша. Тушью по трафарету было написано: «Матрица. Перезагрузка». Двадцать первый век. Триста километров от Москвы.

Они свернули на грунтовую дорогу и стали скакать, как на коне. Джип Ангелины запетлял между ломаными линиями дикого яблоневого сада и вскоре затормозил возле деревянного особняка на окраине Забвения.

– Можно задать тебе один вопрос? –  сказал Саша. –  Зачем тебе так понадобилось это кольцо? Ведь не только из-за денег.

– Кирилл говорил, что это кольцо помогает проникнуть в суть вещей. И обрести утраченный смысл. Против грязи вокруг нужно противоядие. Хочу узнать, кто я такая.

Это был охотничий дом, где повсюду висели шкуры и оленьи рога. Взгляд Саши выхватил камин с придвинутым к нему креслом, длинный дубовый стол со стульями и деревянную лестницу, ведущую наверх. На бревенчатой стене висели старинные часы с кукушкой.

Навстречу им вышла женщина в джинсах и водолазке. Лет пятидесяти, подтянутая, высокая, с тонкими чертами строгого лица. На темных волосах была черная повязка.

– Наташа, –  сдержанно кивнула она.

Из-за ее спины выглядывала рыжеволосая девушка с россыпью веснушек на веселом лице. На ней была тужурка не по размеру поверх легкого ситцевого платья.

– А это Олеся, наша новая помощница по хозяйству. Она из Забвения.

Ангелина окинула девушку придирчивым взглядом и осталась довольна: девушка прошла ее личный фейс-контроль, она не представляла опасности.

– Местная? Тут живет кто-то моложе восьмидесяти пяти? –  удивилась Ангелина.

В груди сдавило. Следы дождей, сползшие по стеклу, кончики пальцев на его лице, легкие, как крылья бабочки. «Я уезжаю жить в Забвение».

Собака, которую Ангелина вела на поводке, залилась лаем.

Олеся взвизгнула и припустила в сторону кухни. Ангелина натянула поводок.

– Никогда ни от кого не убегайте. Тем более от собаки. –  И все-таки девушки, особенно моложе двадцати пяти, нервировали Ангелину. –  Собаку не обманешь, она чувствует плохих людей.

– Крысиный яд я убираю под раковину, –  объявила Олеся из кухни. –  Не перепутайте с содой.

Ангелина замерла в удивлении, и даже Чернушка перестала лаять.

– Крысиный яд? Зачем?

– От крыс. В этом проклятом месте они почти в каждом доме.

И снова грудь сдавило, а в ухе зазвенело, как в приемнике, который ищет волну. Дежавю –  подсказка Бога.

– Как добрались? –  спросила Наташа.

– Чуть коня по дороге не потеряли, –  отозвалась Ангелина.

Наташа вскинула выщипанные в нитку брови.

– Именно поэтому ты не явилась на похороны мужа? И опоздала всего-то ничего –  на месяц. Что скажут люди?

Наташа часто заморгала и отвернулась.

– Бывшего мужа. –  Ангелина закатила глаза и посмотрела на Сашу. –  Похоронила бы его еще в Сибири, а потом удивлялась бы, что кто-то не приехал. Это Александр, психолог из Москвы. Как ты просила.

Саша поклонился.

– Примите мои соболезнования. –  Он кивнул на рога на стене. –  Трофей? Ваш брат любил охоту?

– Охоту любила Ангелина, а моему бедному покойному брату доставались только рога. –  Она вытянула бесцветные губы в любезной улыбке. –  Я видела вас по телевизору. Слушаю ваш подкаст.

Из часов на стене выскочила кукушка, прокуковала два раза и больше не вылетела обратно. Стрелки показывали 10:23.

Наташа развела руками.

– Это часы брата, антиквариат, пытались чинить. Часы ходят, только вот кукушка врет.

– Взбесилась от недотраха так же, как и ее хозяйка, –  пробормотала Ангелина.

Наташа разместила их в разных частях дома: Ангелину –  в боковой спальне, единственной на первом этаже, а Сашу –  наверху, в гостевой, рядом с комнатами всех обитателей дома. За окном его спальни бежала река, которая в Забвении была как мираж наоборот: чем больше вы отдалялись, тем ближе она оказывалась.

Ангелина отправилась прогулять Чернушку, а Наташа предложила Саше выпить чаю. Они устроились с дымящимися чашками за деревянным столом в гостиной. Саша вскинул вверх руку с мобильным телефоном, как Прометей, дарующий людям огонь.

– Тут очень плохой сигнал. У вас есть вай-фай? Консультации, –  объяснил он. –  Есть несколько клиентов, с которыми мы никак не можем расстаться даже на неделю.

– Со связью в Забвении неважно, Олеся забирается на дерево, чтобы позвонить, –  улыбнулась Наташа.

– Это ее? –  Саша взял со стола мобильник известной марки. –  Последняя модель? Неплохо же местные живут. А где Арсений?

– В домике на дереве. Домик остался от прежнего владельца, бизнесмена из Богоявленска. Арсений устроил там что-то вроде мастерской. Если не пошел к реке, то точно там. Кстати, это единственное место, кроме дерева, где берет телефон. Вы могли бы консультировать оттуда.

– Расскажите об Арсении.

– Он очень добрый мальчик. Экзальтированный, сходит на концерт и сразу: «Это был лучший концерт в моей жизни!» –  и так каждый концерт. Все у него немного чересчур, как и у всех подростков.

– Что там все-таки у них произошло с ребятами?

– Да вы поговорите с ним, он расскажет. Он очень контактный. Это даже одно время было для нас проблемой, что Арсений разбалтывал все незнакомым людям… –  Наташа вздохнула. –  Влюбился. И вроде бы взаимно. Дети сейчас жестокие, и девочка начала с ним зло шутить. Поступали звонки с угрозами на его телефон. Он без ума от своего телефона, и все это его расстраивало. Арсений придумал хорошую формулу, как избавиться от страданий через музыку: «Чтобы пережить это расставание, мне поможет вот этот диск». Слушал его до умопомрачения, и боль действительно отступала… Девочка покончила с собой. Подростки –  особая тема. Гормоны, эмоции, с которыми они не всегда могут справиться. Это произошло во время пьяной вечеринки. Зачем отпускать на всю ночь ребенка, тем более девочку? Арсения там даже не было. Подростки все такие. Так у всех!

Наташа зажмурилась и потрясла головой, словно желая закрыть на что-то глаза. Саша понял, что нащупал эмоционально-заряженный комплекс.

– У Арсения синдром Аспергера, он не такой, как все. Почему он ушел из колледжа?

– Как бы дико это ни звучало, после самоубийства Арины он стал невероятно популярным, а потом… Меня вызвал куратор курса. Они вынудили меня забрать документы. В кабинете была мать девочки. Она кричала. Она говорила, что таким, как Арсений, нельзя учиться с нормальными детьми. Нормальными, так и сказала. Девочка совершила самоубийство, потому что он такой. Его даже не было там. Зачем отпускать девочку на всю ночь? –  Ее голос сорвался. –  Я все сделала ради него. Всю жизнь положила на то, чтобы было незаметно, что он такой, а они обвиняют меня…

– Вы делали все ради него или ради того, чтобы не было заметно, что он такой?

Струя из мутной зеленой бутыли причудливой формы танцевала, лилась в кофейную чашку, Саша сделал глоток.

– Вкусный чай. Если добавить в чай ром и голубику или несколько раздавленных горошков черного перца, вкус станет волшебным.

Наташа посмотрела на его пальцы, обнимающие чашку.

– Можно задать вам один вопрос? Нескромный.

– Валяйте. Такие обычно самые интересные.

– Вы любовники?

Саша выдержал паузу и посмотрел ей в глаза.

– Да.

– Что мужчина, как вы, может найти в такой дешевке, как Ангелина?

– А это уже второй вопрос. Теперь ваша очередь отвечать на нескромные вопросы.

Наташа сложила руки на столе, как на парте.

– Я вся внимание.

– Ваш брат всю жизнь прожил в Москве, там друзья, родня, работа. Вся его жизнь. Почему вы не похоронили его в Москве?

В глазах Наташи застыло разочарование, которое, впрочем, она тут же спрятала за любезной улыбкой.

– За последний год Кирилл сильно изменился. –  Она вздохнула и посмотрела в окно, за которым бежала река. –  Стал странным, нелюдимым, друзья отвернулись от него. Он сросся с этим поселком, как деревья корнями. Ангелина привила ему эту не вполне здоровую привычку –  гулять по кладбищам. Он говорил, что хочет лежать на кладбище, могилы которого постепенно уходят под воду. И Василиса считала, что его лучше оставить тут.

– Василиса?

– Друг нашей семьи. Она живет в этом доме.

– Ведьма?

– Зачем вы слушаете Ангелину? –  Наташа разглаживала на столе бумажную салфетку. –  Это прекрасный человек! Не от мира сего. Совершенно не в состоянии о себе позаботиться. У нее сильная аллергия на бытовую химию, мыло и, кажется, даже на воду. Да, Василиса раскладывает пасьянс, карты Таро, читает мантры, но… Кирилла это успокаивало. У Кирилла было больное сердце, а стоило Василисе побыть с ним, почитать мантры, как приступ проходил. Всего лишь от звука ее голоса. Понимаете? Это удивительно!

– От чего он умер?

– Повторный инфаркт. Он все искал тот бриллиант, метался, расстраивался. Хотя, знаете, я думаю, кольца этого и не существует вовсе. Просто красивая сказка. Во всяком случае, я не знаю человека в Забвении, который мог бы им владеть. Разве что это и не человек вовсе, а русалка с затонувшего кладбища…

– Почему русалка? Какая русалка?

Кукушка снова вылетела из гнезда, вскрикнула один раз и скрылась. Часы показывали 11:13.

Наташа провела рукой по волосам.

– Не понимаю, что со мной… Болтаю какую-то чушь. Вообще, я очень вменяемый человек. И даже в каком-то смысле нормотипичный… Может, вы все же подлили мне в чай рома? –  Она захихикала. –  В тот вечер было кое-что странное… В комнате Кирилла есть ванная. Лилась вода. Мне показалось, я слышала голоса. Там была женщина. Вы не подумайте чего-то, в этом доме такая акустика. Я нашла его утром, Кирилл лежал на своей кровати, он был мертв. Доктор сказал, что смерть наступила около трех ночи. У него был приступ. И еще кое-что… Вы посчитаете меня сумасшедшей…

– Что там было, Наташа?

– Рыбья чешуя. Ванная была усыпана ею, как будто там чистили рыбу.

Я регулярно чищу свои диалоги в социальной сети, чтобы не было никакого спама. Чищу список друзей. Если я не общаюсь, я этого человека удаляю. Я удалил несколько одноклассников, парня, с семьей которого мама познакомилась, когда мы отдыхали в Испании, и трех девушек, с которыми мы целовались за гаражами. Всех девушек моего двора, с которыми я встречался, я водил целоваться за гаражи, потому что любовь –  это секрет. Вообще, я не слишком люблю социальные сети, потому что мало кто меня лайкает. А если меня не лайкают, это значит, что людям я не интересен такой, какой я есть. Возможно, я провожу слишком много времени в сети. Но я же не тупо играю в Майнкрафт, как какой-то киборг. Я свожу музыку и делаю хит, практика уже идет ко мне.

В виртуальном пространстве мне легче, чем в реале, особенно после всего ада, который со мной случился. Арина умерла тридцатого января. И папа тоже умер. Если восстановить хронологию событий, тридцатого января 2023-го года умирает Арина, пятнадцатого февраля 2023-го года я не могу писать картины. Четырнадцатого марта мы с мамой уезжаем в Забвение от всего бреда, что творился в колледже. Март выдался не самым хорошим месяцем, но лучше, чем апрель. Апрель начинается не с самых лучших новостей. Первый его день прошел как обычно. Второго апреля умирает папа, и его закапывают в землю лопатами.

Я сидел в домике на дереве, на диванчике. Домик был обклеен детскими картинками и обучающими плакатами: алфавит, картинка, на которой нарисованы животные и их дети с подписями внизу: «корова –  теленок», «лошадь –  жеребенок», «кошка –  котенок». Картинки остались от прежнего хозяина. Папа купил этот дом у человека, у которого были дети. А дети должны знать алфавит и то, как зовут сына лошади. Мне нравится домик на дереве, потому что это единственное место, где ловит сеть.

Я смотрел видос в интернете: «Я, который списал ЕГЭ за пять минут. Также я перед камерами остальные два часа». «Я, которого спросили на экзамене, что сделал Петр I. Я в армии –  окно!». Я учился понимать шутки.

Утром я два часа сидел в сети. В чате собрались люди под аватарками тумбочки, булыжника и шаурмы. Потом человек под ником Артем2010 показал всем свой член. Все смеялись, а я не понял, почему. Думаю, Артем2010 относится к тому типу подростков, которые гопники. Они сидят на кортах и слушают дурацкую музыку. Я думаю, это несправедливо, что Артем2010 понимает шутки, а я –  нет.

– Тук-тук. К тебе можно?

Это был самый обычный подросток, который вцепился в свой телефон, словно в ингалятор от астмы. Единственное, что привлекало внимание, –  при разговоре он не смотрел в глаза. Стоило только на долю секунды встретиться с ним взглядом, как Арсений тут же снова прятал его, как агент ФСБ.

– Ты знаешь, кто я? –  спросил Саша.

– Вы психолог, который будет со мной заниматься, чтобы я не наглотался таблеток, как Арина.

– Арина была твоей девушкой?

Арсений не ответил, изучая что-то в своем телефоне.

Саша огляделся по сторонам.

– Крутое убежище. Многое бы я отдал, чтобы иметь такое. Твои работы? –  В углу стояли холсты, каркасы, обтянутые бумагой, и подрамники. –  Можно?

Саша вытянул наугад картину, выполненную в простом карандаше. Множество лестниц, ведущих вверх и вниз. Некоторые из них были изображены вверх тормашками, но люди, поднимающиеся по ним, не сваливались вниз, как полагалось по законам притяжения, а шли так, как будто вместе с лестницей существовали в собственном пространстве. Над лестницами были окна, некоторые из них перевернуты набок. За этими перевернутыми окнами –  мир: ходили люди, стояли вазы –  мир тоже был перевернут набок и организован по собственным законам, неподвластным общей перспективе картины.

– Интересно, –  сказал Саша. –  Неевклидова геометрия.

– Это любая геометрическая система, которая отличается от традиционной, то есть евклидовой. Традиционной геометрии соответствует нулевая кривизна, в мире неевклидовой геометрии пространство искривляется, –  сказал Арсений, не отрываясь от своего телефона, как будто читал статью в интернете. –  В таком мире две параллельные прямые в какой-то точке обязательно пересекутся.

– То, чего не может быть, –  пробормотал Саша, думая о чем-то своем. –  Разве что во сне или под водой. Ты круто рисуешь.

– Теперь это в прошлом. Я не пишу картин с пятнадцатого февраля. С тех пор, как Арина выпила слишком много таблеток и умерла.

– Арина погибла на две недели раньше. А что случилось пятнадцатого февраля?

Арсений отложил телефон и отвел непослушную прядь волос, упавшую на лицо. Саша проследил за его жестом.

– За что они так со мной? Ведь я, по сути, человек уникальный.

– В чем твоя уникальность?

– Я отличаюсь музыкальным вкусом, потому что сейчас в основном у тупой молодежи один вкус, а у нормальной молодежи другой вкус. Я отношусь к нормальной, и у меня «Битлз» и так далее. Я не переношу современную музыку. Второе –  это целеустремленность. Все стараюсь довести до идеала. Я аудиал, у меня стопроцентный слух. Таких людей пять процентов в мире.

– Только это?

– Да.

– Они травили тебя после самоубийства Арины?

– Два парня на перемене в марте подошли ко мне и стали меня избивать. Ударили в нос, в живот. В солнечное сплетение. После удара в нос я потерял сознание. Это заметили три учителя, но ничего не сделали. Почему? За что они так со мной? Среди парней был мой враг, его зовут Степан, тот, с которым целовалась Арина. Ее бывший парень. Он говорил, что я виноват в ее смерти. У него большие связи. Он навел справки в моей прежней школе. Они принесли поющего Деда Мороза. Я начал кричать.

– Как думаешь, почему он стал тебя травить?

– Это началось еще в школе. Меня обзывали лохом. Была одна компьютерная игра, любимая игра. Все играли. У меня был телефон, на который нельзя было ее установить. Я был вне трендов, надо мной смеялись. Я говорил, что мне неинтересно. Когда мне подарили планшет, я все игры поставил, и со мной начали дружить.

– Только из-за планшета?

– Да. Если я приходил без планшета –  все. Еще музыкальный вкус: травили за то, что я слушал «Битлз». Меня обсмеивали. Они были просто киборгами. Как Степан. Степан –  самый обычный гопник, который сидит на кортах. Он увидел меня, ее нового парня, победителя в истории любви, и обозлился. Он принес поющего Деда Мороза. Неживые люди не должны петь. Я кричал. Они стояли и смотрели. Все, даже мои друзья. Лида, которой я свожу треки, когда она просит. Ваня, который спасал меня на протяжении этих шести месяцев в колледже тем, что давал советы. Они все отвернулись от меня…

Арсений обхватил себя руками и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Арина звонила тебе в ту ночь, правда? Когда уже наглоталась таблеток. Почему ты не вызвал скорую?

– Она сказала, что, если я позвоню в скорую, они вычислят мой номер, и его придется сменить. Все телефоны в нашей семье оплачивает мама, и номер менять запрещено. Такие правила.

По потолку бежали звезды. На тумбочке родительской спальни лежал мобильный телефон. Арина взяла его и набрала заветные одиннадцать цифр, которые помнила наизусть.

– Привет. Я наглоталась таблеток и лежу в постели Пети. Или его родителей. Одна, что особенно обидно, –  она захихикала. –  Не так я представляла себе собственную смерть –  в окружении внуков, которые ссорятся за право подать мне стакан воды или типа того. Знаешь, мне иногда кажется, что мы с тобой параллельные прямые, которым никогда не суждено пересечься. Может, все дело в прошлой жизни? Карме или типа того? Это как же надо было накосячить? –  По ее щекам текли слезы. –  Что еще я должна сделать, чтобы ты влюбился в меня, чертов ботан?! Ради тебя я собираюсь сдохнуть. Наслаждайся. Только не вздумай звонить в скорую. Ты же все делаешь наоборот? Мне назло, да? Вот и не звони в скорую и не говори адрес Пети, у которого мы тусили две недели назад, а то они вычислят твой номер, и тебе придется его сменить, ха-ха.

Звезды бежали все быстрее и быстрее, и потолок тоже стал вращаться, пока его не поглотила темнота. За черной сеткой к входу в метро текла людская река. Передвигались ноги в сапогах, кроссовках, уггах. Передвигались, не издавая ни единого звука, как под водой.

– О чем ты попросил Человека в гогглах? –  спросил Саша.

– Мы не должны так глубоко рассказывать о своей жизни посторонним…

– А я и не посторонний. –  Саша вскинул вверх руку, показывая указательный палец. –  Я свой. Такой же травмированный, как и ты.

Вид шрама подействовал на Арсения, как успокоительное. Он словно обрел точку опоры. Ту самую точку на горизонте, где сходятся параллельные прямые. Точку схода. И перестал раскачиваться.

– Чтобы я был таким, как все. Нормотипичным.

Все начинается в голове и заканчивается там же. Арсений попросил Человека в гогглах, чтобы у него не было больше синдрома Аспергера. Этот синдром –  часть Арсения, которую нельзя просто отделить от его существа. Такая, как нога или рука. Арсений попросил Человека в гогглах, чтобы у него не было больше синдрома Аспергера, и просто забыл о нем.

– Четырнадцатого ноября, точнее, в ночь на четырнадцатое, я писал картину –  бесконечный коридор. Я не спал, выпил шесть чашек кофе, потому что должен был доделать. Это было необходимо. Мама потом долго плакала, она говорила, что писать безумные картины –  ненормально. Говорила, что хочет, чтобы у меня была нормальная жизнь, хорошая работа и любимая девушка. Мне позвонили пятнадцатого ноября. Это была женщина: «Арсений, ты задолжник. Можешь сейчас прийти в библиотеку и сдать книгу?». Я сказал: «Могу». Потому что книги, которые ты задолжал, надо отдавать. Хотя я и не помнил, чтобы брал ее. Книга называлась: «Дирижабль. Конструкция и запуск. Техника безопасности». Она лежала на моем столе. Я взял книгу и пошел на улицу Лобачевского, на которой находится библиотека. Я отдал книгу женщине в белой блузке и зашел выпить какао.

– Какао в библиотеке?

– Да, кафе было прямо там. Он сел за мой столик и сказал: «Раньше было лучше. За десять зерен какао-бобов можно было купить раба, а кола превратит в раба любого. Я знаю, ведь я автор рецепта». Он налил мне кока-колы из мутной бутыли и предложил сделку. Он был хорошо одет, в чистую одежду. Костюм, рубашка с жабо, цилиндр. Этот стиль называется стимпанк, это я знаю. Я люблю, когда люди одеты хорошо, а не как гопники. Он сказал: «Будет бонус. У тебя появится девушка».

Саша смотрел на светящиеся частицы раздробленного солнца в реке, бегущей за окном.

– Человек в гогглах берет кровь у лавандовых людей, –  сказал Арсений. –  Люди бывают золотистого цвета, бывают рубиновые и лавандовые. Ему нужны лавандовые и рубиновые. Как я и вы. Я думаю, Человек в гогглах –  это Дьявол.

– Почему?

– Потому что у него не было лица. На картине Рене Магритта «Человек в котелке» у парня нет лица, потому что его закрывает пролетающий мимо голубь. Но это картина. А у всех людей должно быть лицо, это я знаю.

Струя из мутной зеленой бутыли лилась, танцевала над кофейной чашкой.

– С тех пор, как мы приехали в Забвение, а это случилось четырнадцатого марта, мне снятся сны. Мне снится женщина в одеждах, каких сейчас не носят. Это принцесса, потому что у нее есть тиара. Она разговаривает с ней, просит, чтобы тиара вернула ее парня. Это тиара, из которой сделали кольцо. Из-за него папа приехал в Забвение.

Саша замер.

– Откуда ты знаешь про кольцо?

– Папа говорил. Папа умер второго апреля, и его закопали лопатами в землю. Этот человек был очень важным. Он привил мне художественный вкус. Благодаря ему я слушаю хорошую музыку. Джии Хендрикса, «Битлз», они даже у меня на майке. Я ношу вещи только черного цвета. Эту майку папа привез мне из Америки. –  Арсений оттянул ткань, демонстрируя рисунок. –  Сзади тоже написано «Битлз». Утром я слушал их песню «Норвежский лес». Она успокаивает меня, под нее хорошо засыпать.

– Скоро обед, самое время проснуться, –  улыбнулся Саша.

Арсений удивленно взглянул на него, а потом тоже усмехнулся, подражая Саше. Не понял шутку.

– Еще мне нравится «Айрон Мейден», Кинг Даймонд, Muze, Disturb и «Металлика». Еще песня Джа Халиба «Медина». Она о девушке, но эта девушка –  как город, место, в котором он успокаивается. Для меня Медина –  это моя студия, которая осталась в Москве. Там я успокаиваюсь.

– Скажи, Арсений, кольцо, которое искал твой отец, ты видел его?

– Да, –  ответил он.

– Где?

– В моем сне.

– У тебя будет задание к следующему разу. Нарисуй свои сны. Тиару, женщину, кольцо.

– Я не могу писать картины со второго марта. С тех пор, как Арина выпила слишком много таблеток и умерла.

– А я и не прошу тебя писать картины. Всего лишь зарисовать то, что ты видел во сне.

– Маме не нравится, когда я пишу картины. Она считает, что это погружает меня обратно в аутизм. Мы не понимаем друг друга, потому что мы с ней разного цвета. Мама –  золотистого, а я –  лавандового.

Саша улыбнулся.

– А я какого цвета?

– Рубинового, как люди, которым доступно больше остальных. Маме не нравится, когда я пишу картины.

– У тебя серые глаза, и они не могут стать карими просто потому, что это не нравится маме. Нарисуй мне свои сны. Это твое задание к следующему занятию, а задания надо выполнять.

Саша поднялся и направился к лесенке, ведущей вниз, но остановился у выхода.

– Женщина из твоего сна, которая просила тиару вернуть парня, ты помнишь, что она говорила?

– Она говорила: «Я не продавала тебя в нужде. Когда голодала, когда не было лекарств для Красного Креста. Под бомбежками я загадала, что однажды он вернется ко мне. Загадала, что моя тиара приведет его ко мне. Когда-нибудь».

В реке отражалось небо и склоненные над водой деревья. По воде шла рябь, и отражение приобретало кривизну, положительную или отрицательную, создавая пространство, где параллельные прямые встречались. Мимо окошка домика на дереве прошла девушка в платье викторианской эпохи. А может быть, проплыла, ведь ее туфельки едва ли касались земли.