Дождь лил так, словно на небе кто-то забыл завинтить кран. И теперь вода перелилась через край и обрушилась потоком на Забвение: на ветхие и брошенные дома, на узкие улочки со стариками и бродячими собаками. На площадь с кинотеатром несбывшихся желаний, аптекой и закусочной под витым козырьком, в которой хозяйничала Екатерина Медичи в резиновых перчатках. На танцующий лес и «Дирижаблестрой», разрушенный и забытый всеми, но не терявший надежды.

Потоки воды и грязи текли по дороге. Слезы текли по щекам Ангелины. Она бежала по тропинке между двумя одинаковыми домами, мимо цветника, споткнулась, не удержала равновесия и упала в грязь. Руки и полы бежевого плаща испачкались, она сбила коленку. Чертыхаясь, Ангелина поднялась. В ушах стоял визг, похожий на крик ребенка. Приблизившись к машине, она поняла, что это воет Чернушка внутри запертой машины. Собака сбросила подстилку, перебралась на переднее сиденье, уронила свою игрушку и пластиковый стаканчик от кофе –  она всегда волновалась, когда оставалась в машине одна.

Ангелина влезла в джип, хлопнула дверцей, потрепала за ухом Чернушку. Та тут же утешилась –  стала мелко бить крючковатым хвостом. Руки прыгали на руле. Ангелина завела машину и дала по газам. Слезы текли по щекам. Чернушка тихонько заскулила.

Джип скакал по разбитой грунтовке, а потом выехал на проспект Воздухоплавателей. Кровать с панцирной сеткой возле забора наполовину утопала в воде. У кровати по грудь в воде застыла коза с оборванной веревкой на шее. На одной из крыш Ангелина заметила старика под зонтом.

Машина шла мимо кладбища. Прямоугольные памятники, как коробки-кирпичики, если продолжить линии, все соединятся в одной точке на горизонте. Вот и вся перспектива. Ангелина засмеялась чему-то.

Дождь усиливался. Последние памятники и кресты кладбища ушли под воду, штрихуя, скрывая в реке Забвения память о тех, кто любил и ненавидел, отчитывал детей и сводил счеты, смеялся до слез и плакал от обид, казавшихся такими серьезными и нестерпимо тяжелыми. И только силуэт часовни чернел на фоне серого неба немым укором. На месте креста сидела большая сова.

Ангелина подъехала к деревянному мосту через реку и вскрикнула. Река шумела громче ливня, как горная. Бурлила, переливалась через край, готовая в любой момент снести деревянный мост, как картонку. Ангелина смотрела на мутные потоки, смотрела и залипла.

В ухе зазвенело, как в наушнике, в котором она вела программы, и перед глазами возникло озеро возле разрушенного монастыря, окруженного тополями, где они любили гулять с мамой в детстве.

Воды монастырского озера плыли, тополиный пух летел по ветру, маленькая Ангелина оказывалась между двумя этими движениями и залипала, словно попадая во временную воронку. Поднимала голову и смотрела в небо.

– Видишь то облако? Похоже на собаку: вон хвост крючком, а вон глаз и лапа, –  говорила Ангелина.

– Больше похоже на ребенка, это профиль, а там маленькая ручка, –  улыбалась мама и гладила ее по волосам.

Ваза Смыслов разбилась, время вот-вот должно было пойти вспять, и воспоминания бродили по Забвению, как привидения.

Ангелина тряхнула головой, прибавила ходу –  мост может снести в любой момент, только бы успеть –  и затормозила у самого въезда. Неясная тревога сдавила грудь.

«За три дня до Затмения ворота Забвения закроются, и выехать ты уже не сможешь. Бойся нарушать границы Забвения».

Ей что-то послышалось. Ангелина взглянула на Чернушку, та прижала уши и склонила морду набок. Она дала по газам. Джип с аэрографией паука переехал через деревянный мост и покинул Забвение навсегда.

Как только машина Ангелины съехала с моста, река взъярилась, как дикий зверь, хлынула потоком и победила. Сорвала плотину деревянного моста, шириной на одну машину, соединяющего Забвение с внешним миром. Мост рухнул.

Миновав пролесок, они выехали на трассу. Забвение осталось позади, и небо просветлело. По ветровому стеклу стекали потоки воды, но ливень уже не казался таким устрашающим. Ангелина перевела дух, отвела от лица мокрые пряди и утопила педаль в пол. Вдруг машина словно наехала на что-то, запетляла. Похоже, она проколола колесо.

Ангелина выругалась и притормозила у обочины. Она открыла дверцу, но не успела сделать и двух шагов, как под ноги ей бросилась Чернушка и выскочила на дорогу. В десяти сантиметрах от Ангелины прошла древняя «волга». Послышался визг тормозов и глухой удар. Страх полоснул ножом и парализовал Ангелину. Мысли стали вязкими и непослушными. Машина Времени –  и как такую еще колеса носят? И главное, кто их так водит? Она прокручивала в голове дурацкие ничего не значащие фразы, словно прячась за ними, отодвигая страшное. Неизбежное. Не желая додумать. Не желая понять.

«Волга» притормозила, стеклоподъемник опустился, оттуда посыпались проклятия, и машина со скрипом покатила дальше.

Чернушка лежала на дороге. По черной холке расползалось алое пятно.

Крик разрезал серую пелену дождя.

– Она спасла мне жизнь. Мою чертову никчемную жизнь! Закрыла собой.

Собака не дышала, кровавое пятно на асфальте размывал дождь. Ангелина сидела на коленях, прижимая к себе безжизненное тело. Плащ и лицо ее были в крови. Пальцы чувствовали тепло уходящей жизни. Жизни единственного живого существа, которое у нее осталось. Ее Чернушки.

пела Ангелина, как колыбельную.

Она раскачивалась из стороны в сторону. Качала мертвую собаку, как ребенка.

Колесница пересекла мост, и тот, кто украл, потерял что-то навсегда.

Дождь барабанил по стеклу. Наташа металась по гостиной сама не своя от тревоги. Арсения не было в его комнате, мобильный не отвечал. Ливень усиливался. Беспокойство сдавливало горло. Саши и Ангелины в доме не оказалось тоже, впрочем, как и машины Ангелины в гараже. Оставалась надежда, что они вместе. Света не было, такое в Забвении часто случалось во время дождя –  упало дерево, оборвало провода. Наташа думала о том, что невозможно настолько зависеть от погоды в двадцать первом веке, давно пора устанавливать генератор. И о том, что у Арсения недавно был насморк, а он наверняка не взял зонт.

Наташа распахнула кладовку, долго копошилась в темноте и вышла оттуда с велосипедным насосом. Она в задумчивости вертела насос в руках, словно впала в транс. В ухе зазвенело.

«Передай мне весло». Фраза в учебнике по испанскому. И они сидят за одной партой с подружкой, зажимают рты рукой, боясь прыснуть. Воспоминание было настолько явственным, что Наташе показалось, она чувствует запах мела в институтской аудитории. От этого воспоминания она словно помолодела. Весло придало ей задора, и беспокойство отступило.

Окно распахнулось, с подоконника свалился горшок с геранью, земля рассыпалась по полу. В дом ворвался ветер с дождем. Наташа вздрогнула всем телом, словно увидела привидение. По лестнице с коваными перилами спускалась Василиса с какими-то сумками через плечо, плетеной корзиной, из которой торчали уши ее полосатого кота и деревянным чемоданчиком в руках.

Наташа бросилась к ней.

– Куда вас всех черт несет в такую погоду? –  вскричала Наташа, заламывая руки.

– У меня тетка померла, сестра позвонила, –  просипела Василиса, пряча глаза.

– А тебе, конечно, надо быть невестой на всех свадьбах и покойником на всех похоронах, –  в раздражении заметила Наташа. –  И где твои перчатки? Ты вроде говорила, что не можешь их снимать из-за сильной аллергии.

– Неупокоенная душа –  горе в доме. Без меня никак, –  уклончиво отвечала Василиса, пытаясь обойти Наташу и прорваться к двери.

– Куда ты пойдешь? По дороге течет река. Пережди дождь, Ангелина довезет тебя до станции.

– Меня подбросит сосед. А Ангелина уехала в Москву, вместе с Сашей.

– Как? Когда?

В затылке заломило, и Наташа схватилась за Василисин чемодан.

– А Арсений? Где Арсений?

– Наверное, пошел к реке прогуляться. Он всегда в это время ходит к реке. –  Василиса отцепляла по одному пальцу Наташи от потрескавшейся ручки чемодана.

Распахнутое окно трепыхалось на ветру, ручка стукалась о стену. Дождь заливал горшок с геранью и рассыпавшуюся по полу землю.

– В каком смысле, прогуляться?

– Люди с аутизмом, типичный сценарий, –  бормотала Василиса.

– Ты издеваешься?

В волнении Наташа рванула чемодан на себя. Скрипнула застежка, чемодан раззявил зев, и оттуда посыпались деньги. Пачки зеленых хрустящих долларов. Василиса всплеснула руками. Из плетеной корзины высунулась недовольная голова полосатого кота.

– Ты говорила, что хранишь там бабушкины иконы. –  Наташа медленно оседала на пол. –  Так это была ты… Ты украла деньги брата. Бедный Кирилл, он верил в тебя, как в Господа Бога, а ты… Это ты его отравила своим паленым чаем!

Василиса села на корточки и, не обращая внимания на Наташу, деловито сгребала деньги в деревянный чемоданчик. Наташа держалась за сердце, прикрыв глаза, но внезапно ожила, изловчилась и вцепилась Василисе в волосы. Василиса взвыла от боли, чемодан с глухим ударом стукнулся об пол.

– Воровка!

– Я честный налогоплательщик, –  просипела Василиса.

– Отдай!

– Не могу. Это дорого… как память.

В растворенное окно влетела большая сова. Сбила фотографию Кирилла, уселась на каминной полке и посмотрела на Наташу круглыми желтыми глазами. Наташа замерла, выпустив из рук пучок волос в пергидрольной завивке, и посмотрела на мощные лапы с хищными когтями.

– Неупокоенная душа –  горе в семье, –  назидательно заметила Василиса, которая использовала появление совы как конкурентное преимущество, чтобы снова завладеть чемоданом, и теперь ловко закидывала туда пачки долларов.

Сова спрыгнула с камина и полетела на кухню. Послышался звон посуды.

– Чашку разбила, собака, –  просипела Василиса.

Наташа перевела взгляд на деньги и замерла. Зеленые купюры с портретом Бенджамина Франклина на ее глазах превратились в советские десятирублевки с благородным профилем Ленина. Наташа не сводила с розовых купюр немигающего взгляда и вдруг начала хохотать.

– А они и правда теперь дороги как память!

– Карта Одиннадцать. Правосудие свершилось. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит, –  гаркнула сова из кухни мужским голосом, метнулась по дому черной тенью и вылетела в окно.

Бурлящие мутные потоки бежали по улицам Забвения. Вода заливала дома, люди поднимались на крыши и смотрели на свою жизнь под другим углом. Делали выбор: взять с собой деньги или кота. Смотрели, как ковры, шкафы, телевизоры, заботливо прикрытые вязанными крючком салфетками, и похожие на тазики абажуры, в которые годами вкладывали душу, погружаются под воду.

Из кладовок и чуланов, как из потаенных уголков души, захламленной неотложными делами и первостепенными обязательствами, принципами и комплексами, выплывало и поднималось наружу то, что было скрыто. Плыли по воде детские рисунки и страницы ненаписанных книг. Черно-белые фотографии младенцев, которые умерли от старости, и размокшие страницы неотправленных писем. Искусственные цветы, похожие на кладбищенские, и живые венки, сплетенные в ночь под Ивана Купалу для любимого.

Мимо машины проплыла фотография девушки с разметавшимися светлыми волосами и кулоном в виде часов на груди. Дворники чистили ветровое стекло от дождевых струй, чтобы через мгновение вода превратила картину за окном в размытый акварельный набросок снова.

– Как в танке, –  мрачно заметила Олеся.

Степан поджал педаль газа, машина зарычала, но не тронулась с места. Он давил на газ еще и еще, тачка не желала слушаться. Степан выругался. Дождевые струи, летящие с небес, заливали ветровое стекло. Вода за бортом доходила до фар.

– Мы сейчас утонем! –  взвизгнула Олеся. –  Погибнем, как в Титанике!

Она схватилась за ручку двери.

Степан вцепился ей в плечо железной хваткой.

– Убери лапы, руина. Это тачка отца. Если с ней что случится, он мне башку снесет.

– Мне больно, –  плакала Олеся, хватаясь за Степана, как за соломинку. –  Я хочу выйти. Что тебе важнее –  тачка или жизнь?

Степан заблокировал двери.

Он отбросил ее руку, но потом вдруг снова схватил за запястье. На указательном пальце виднелся тонкий белый шрам.

– Так ты тоже? –  пробормотал Степан. –  Ты тоже была вчера на вечеринке стимпанк, на дне реки?

Степан посмотрел в ее лицо, усыпанное золотистыми веснушками, вздернутым носом и длинным разрезом хитрых глаз. Он отлично помнил лавандовые кружевные трусики, которые Олеся надела сегодня, но вот на разрез глаз обратил внимание впервые.

– Что ты попросила у Человека в гогглах?

– Я люблю тебя с первого класса. Светлана Ивановна посадила нас за одну парту, и ты одолжил мне ручку, помнишь? Я посмотрела в твои глаза и решила: ты будешь моим мужем.

Олеся протянула к Степану руки, но он с силой оттолкнул ее.

– Что ты попросила?

– Она никогда не любила тебя. Использовала как личного телохранителя. Считала рабом!

– Что ты попросила?

– Чтоб она сдохла! –  заорала Олеся.

В машине, совсем недавно казавшейся единственным безопасным местом в этом уходящем под воду мире, повисла гнетущая тишина.

Пальцы Степана впились в руль, костяшки побелели.

– Останемся здесь и погибнем, как погибла Арина. В ее честь. Я принесу ей в жертву наши две никчемные жизни, –  решил он.

– Тебе не хватит духу. Хлопнешься в обморок, как прошлой ночью, –  с презрением бросила она.

Степан молчал. Олеся посмотрела в его решительный профиль с плотно сжатыми губами, темневший на фоне залитого дождем стекла, и заплакала.

– Отпусти меня. Я хочу жить.

– Зачем? Чтобы трахаться, хлебать дешевый алкоголь из жестянки? Смотреть видосики в сети?

– Я мечтала работать в центре, в офисе с прозрачными стенами, коплю на первую машину. И меня любит мама.

Олеся плакала, облокотившись на переднюю панель и уронив голову на руки. Худые плечики вздрагивали.

– Я покажу вам всем, на что способен.

Наташа плыла в резиновой надувной лодке мимо брошенных затопленных домов, мимо деревьев, торчавших из воды, которые казались выше и печальнее из-за собственного отражения. Наташа налегла на весла.

Она беспрерывно набирала Арсению, набирала в МЧС, злилась на отсутствие связи, на Забвение, которое уходит под воду, на службы помощи, которым невозможно дозвониться, на Арсения, которого будит по ночам вдохновение –  что бесспорно есть следствие его болезни –  и его несет куда-то по ночам. Угрожала наказать, засудить, покарать –  как человек, который еще не понял, что он не царь и бог, не властелин мира, а всего лишь щепка в водовороте стихии. Словно ты всю жизнь стриг траву на участке, находящемся в твоей собственности по всем документам, и вдруг выяснилось, что трава эта –  шерсть огромного мифического существа, которому достаточно всего лишь вскочить на лапы и встряхнуться, чтобы скинуть тебя со своего прекрасного тела в тартарары. Нет званий, нет регалий, нет статуса. Перед лицом этого мифического существа все равны.

Наташа в ярости стучала телефоном, не подававшим признаков жизни, по борту надувной лодки, пока айфон не выскользнул из ее мокрых непослушных пальцев и не пошел ко дну. На крыше бабушка, закутанная, как луковица, прижимала к груди кота. Лицо Наташи стало мокрым от дождевых струй и слез. Вода поливала из небесных кранов. Траурная лента, которую она снимала с волос только на ночь, намокла и валялась на дне лодки. Традиции, чтущие память усопшего, и даже сами усопшие не имели больше значения. Мертвые ушли под воду, остались живые.

– Арсений! –  закричала она осипшим голосом.

В отчаянии она задрала голову. Наташе показалось, что меж седых грозных облаков появился просвет –  окошко в небо –  и она взмолилась.

«Господи, если ты есть, пусть я найду его! Пусть он просто будет, с Аспергером, картинами и прочими отклонениями. Обещаю, я приму его. Я тридцать минут живу без айфона, смогу выдержать и это».

Ваза Смыслов разбилась в Ночь цветения Белой лилии, и в воде среди обломков жизней плавали потаенные желания.

И она увидела его высокую фигуру с прилипшими к голове волосами. Он стоял по грудь в воде, с козой на руках.

– Прости меня, прости, ладно? Что бы было со мной, если бы тебя не стало! Я столько всего тебе должна сказать… Ты очень талантливый. Пиши свои чертовы картины, пиши! Только будь, ладно? –  шептала Наташа, как молитву, помогая Арсению забраться в лодку и пытаясь расцепить его руки, сжимающие козу тисками.

– Котята –  дети кошки, козлята –  дети козы, это я знаю. Животные –  наши меньшие братья. Мы должны им помогать.

Арсений дрожал.

Наташа сидела на дне надувной лодке под проливным дождем, на самом дне уходящего под воду мира, кутала Арсения в свою куртку и чувствовала себя такой счастливой, какой не чувствовала даже тогда, когда ее целовал ее муж-предатель, которого она забывала, по крупицам вытравливала из сердца, заботясь о сыне своего брата –  младенце Арсении. И даже когда связала свой первый свитер, она не была такой счастливой.

Сквозь шум дождя до них донеслись крики. Они увидели Олесю и Степана, сидевших на возвышавшейся над водой яблоне. Внизу плыла крыша их машины.

Наташа завела за ухо прядь мокрых волос и любезно помахала им рукой.

– Мы бы вас взяли, но, боюсь, эта лодка не рассчитана на столько людей, –  сказала она и шепнула Арсению: –  Ненавижу. Пусть добираются вплавь.

– Возьмем их. Ведь мы люди, а люди должны помогать друг другу.

– Каждой твари по паре. Даже Ной брал на Ковчег змей. Ты прав, –  кивнула Наташа, которая чувствовала себя Хароном –  паромщиком, перевозящим на другой берег души усопших и решающим, кого взять, а кого нет.

Мокрые, как курицы, и дрожащие, они залезли в лодку. Олеся пристроилась рядом с Наташей, а Степан и Арсений оказались по разные стороны другой скамьи. Между ними, на дне, на задних ногах, как собака, сидела коза. Коза застыла и смотрела прямо перед собой глазами с квадратными зрачками инопланетянина.

Все, включая козу, хранили молчание. Наташа работала веслом, вспоминая институтскую аудиторию, пропахшую мелом и солнцем, в которой учила в юности испанский, и тихонько напевала. Она нашла пропавшего сына, почувствовала свою важность как паромщика в условиях конца света и простила весь мир.

– Так ты действительно не понимаешь шутки? –  спросил Степан.

Арсений помотал головой.

– Вот тебе и гений, –  усмехнулся Степан и чуть заметно вздернул подбородок.

Ваза Смыслов –  удивительная штука. Стоило ее разбить, как все встало с головы на ноги, и обрело потерянный вектор. Сострадание и любовь к ближнему хлынули потоком.

Арсений быстро посмотрел на Степана и снова отвел взгляд. Все, что происходит на дне реки, остается на дне реки. Подарок Елены –  способность взглянуть на мир по-другому –  так и остался при ней?

На крыше аптеки затопленной площади, над витым козырьком, стояла Василиса. Ваза Смыслов разбилась, Василиса лишилась волшебного эликсира, а вместе с ним и своих чар, и стало заметно, что это самая обыкновенная грузная стареющая женщина, оставшаяся на закате жизни без своего угла, прижимавшая к груди корзинку с полосатым котом. Обыкновенная.

По водам затопленной площади Забвения плыли блистеры с лекарствами, размокшие и пожелтевшие листки из книг, отпечатанные на машинке страницы из критических статей, исполненных высокой мыслью и праведным гневом.

Страницы из недописанной книги. Из громкоговорителя на столбе, торчащем из воды, лились звуки вальса из «Фауста». Над затопленной площадью кружила тень танцующей влюбленной пары.

По краям помоста с пустыми креслами для гостей, словно волосы покойника, плыла водяная чума-элодея. Золоченые часы, усеянные осколками, лежали в центре шахматной доски, на дне реки Забвения. Заламывая руки, Елена металась между часами и помостом. Крутила кольцо на указательном пальце, увенчанном шрамом. Она посмотрела на стрелки, которые словно застыли на одном месте –  на пяти сорока пяти. Казалось, где-то шумит вода, словно забыли завинтить кран. Или это дождь, шум которого по какой-то неведомой причине слышно со дна реки? Пять сорок пять. Осталось пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут, чтобы сделать шаг.

Она помнила тот вечер и их последний разговор слово в слово. Зашторенные окна, свечи, вальс из «Фауста», летящий из радиоприемника, большого и неуклюжего, как подарочная коробка. Он лежал в постели. Она плакала. Говорила: «Как я будут без тебя?» Спрашивала: «Ты уверен?»

Пройдет пятнадцать минут, она сделает этот последний шаг. Подойдет к нему и скажет:

– Вся эта идея со встречей в следующей жизни –  ерунда. Легкая смерть, эвтаназия – добровольный уход, как его еще назовут. Просто, как выпить стакан воды. Чушь! Жизнь –  сложная штука. Жизнь многогранна и драгоценна, как бриллиант. Есть мы. Здесь и сейчас. Это наша жизнь, так давай доживем ее так, как нам отмерил Бог. Мы все преодолеем, если есть любовь.

А потом сломает иглу.

Сердце тоскливо сжалось. Перед Еленой возникло круглое слуховое окошко, и она заглянула в него, словно Снежная Королева.

За круглым окошком мансарды лил дождь. Первый этаж дома Аи затопило, и они поднялись на чердак –  Саша отнес ее на руках. Возле стены стояли костыли, на невесть откуда взявшейся картонной коробке –  термос и керосиновая лампа, света не было. Саша и Ая сидели у коробки, как у стола, в сгущающихся сумерках и пили чай. От керосиновой лампы на душе было светло, и тепло от того, что Ая рядом. С тех пор как он преодолел свой страх и выпустил пленницу, разбив Вазу Смыслов, что-то незримо изменилось. Саше не хотелось больше сделать Ае больно или запереть на ключ. Страх, лежащий в основе и жертвы, и тирана, был разбит вместе с древней вазой.

– Остаться бы навеки на этом чердаке, как те влюбленные с карты Таро, как Адам и Ева. Мне, кстати, до чертей понравились эти карты. Надо использовать их в своих консультациях.

Ая глубже закуталась в одеяло, которое прихватила с собой из спальни.

– В шесть часов Елена повернет стрелку на восемьдесят пять лет назад, и наша реальность перестанет существовать. Может, мы никогда не встретимся или даже не родимся.

Мир рушился, уплывал из-под ног. Надо было бежать, что-то предпринять, предотвратить, остановить, но Сашей владело странное спокойствие. Он не сводил глаз с огонька керосиновой лампы, трепетавшего в полумраке, как жизнь, висящая на волоске.

– Как во сне… Подожди, –  встрепенулся он, –  но, если все мы находимся внутри твоего сна… Тебе надо просто проснуться!

Он привлек ее к себе и попытался поцеловать.

– Нет! –  запротестовала Ая, зажмурив глаза. –  Я не могу.

– Почему?

– Там нет тебя. А тут мы по крайней мере вместе.

– Мы можем быть вместе и там. Нужно просто проснуться. Вернуться в реальную жизнь.

Он сгреб ее в охапку.

– Нет! Я больше не вижу нашего ребенка. В моих видениях его нет, значит, у нас нет будущего.

Саша смотрел на потоки воды, скользящие по стеклу.

– Какой он был?

– Какая теперь разница?

Часовая стрелка качнулась и остановилась на шестерке –  карте Влюбленные. Елена отпрянула от слухового окна. Пора! Пространство над золоченым блюдом часов задрожало, словно марево над раскаленным асфальтом, и перед Еленой возникла комната с разобранной кроватью, на которой лежал человек в темных очках. И Елена вдруг сообразила, что очки эти очень похожи на те самые гогглы. Женщина, статная и темноволосая, с медицинским шприцем в руке, стоявшая спиной к Елене, вздрогнула и обернулась. Женщина видела Елену, стоящую на пороге блюда и ее жизни, и ждала. Откуда она узнала? Из снов, видений? Словно завороженная, Елена смотрела на саму себя восемьдесят пять лет назад и вдруг увидела со стороны себя настоящую. Кожа, морщинистая и тонкая, словно пергаментная бумага, глаза, выцветшие из-за выплаканных слез, старушечьи. С ключом на шее, с которым проходила последние годы своей жизни, как беспризорный ребенок. Эликсир смыслов оказался подделкой, как тот самый сидр, о котором постоянно твердили в новостях. А чего она ждала? Нельзя застыть, как греческая скульптура, статуя Венеры или Ники Самофракийской. Невозможно. Жизнь течет, меняются лица, меняются смыслы. В одну воду не войдешь дважды.

До нее донеслись звуки вальса из комнаты. Надо было торопиться, но Елена медлила на пороге блюда. Ее ослепил бриллиантовый глаз черепа –  набалдашника трости, стоящей у стены. Елена отшатнулась и снова заглянула в слуховое окно.

Они все еще сидели возле картонной коробки на чердаке и разговаривали. И Елена знала, что им невероятно интересно и невозможно оторваться друг от друга. Знала наверняка, как свое имя.

– Через минуту все будет кончено. Жалеешь? –  спросила Ая.

– О том, что невозможно изменить?

– О том, что приехал сюда из своей благополучной жизни и все узнал? О том, что мы встретились и так и не смогли разъединиться?

Саша посмотрел на огонек керосиновой лампы.

– В какой-то момент жизни к тебе приходит что-то подлинное. Оно необязательно должно быть с ярлыком «подлинное» и иметь пробу, как драгоценное кольцо, принадлежащее высокой особе. Оно может скрываться под видом девушки, страдающей нарколепсией, или песенки, летящей из приемника, которая вроде совсем такая, как была предыдущая, и как будет следующая. Промелькнет в твоей жизни и скроется навсегда за чередой будней. Исчезнет в водовороте дней и в череде невероятно важных и ни черта не нужных вещей. Пройдет время, и ты поймешь, быть может, слишком поздно, что за спиной у девушки были белые крылья, а песенка была голосом Бога. И это и было то самое в жизни. Важное. А все остальное, в общем, и не нужно. Поймешь, что должен был обрести это самое подлинное, но уже слишком поздно. Слишком поздно. Вот об этом стоит жалеть. Стать единым существом с другим человеком –  это про любовь. Я люблю тебя.

Елена смотрела на комнату, плывущую над часами, комнату с человеком, лежащим в постели, и женщиной с лицом, залитым слезами, комнату, где двое любящих людей приняли решение расстаться. Навсегда. Ведь если ты решаешь с кем-то расстаться, никто не может дать тебе гарантию, что ты увидишь его вновь. Даже Человек в гогглах с волшебной тростью. Елена смотрела на комнату, не в силах оторвать взгляда. Потом обошла часы и опустилась на колени. Красивая рука с идеальным маникюром коснулась золоченой стрелки «годы» и поставила ее на пятое мая 2020-го. Она вернулась к карте «Влюбленные», взялась за головку ключа в виде водопроводного вентиля и сломала его.

– Ты стоишь того, чтобы подождать сто лет, –  прошептала Ая. –  И я дождалась тебя.

Ремень волевого решения внизу живота лопнул, и ее затопило нежностью. Ая смотрела на его лицо и вдруг узнала. Коснулась кончиком пальца брови, провела по щеке, губам. Это было самое красивое в мире лицо, лицо любимого.

– Единственный мой, –  шептала она, целуя его губы, подбородок, нос –  все без разбора.

Она целовала Сашу и смотрела так, как никогда не смотрела ни дура-секретарша, ни умница-Ангелина. С обожанием. Не потому, что он кого-то там победил и принес в зубах добычу, как верный пес. А просто потому, что он живет на свете. Такой, как есть. И они каким-то чудом нашли друг друга в этом огромном уходящем под воду мире. Совпали, как две половинки пазла, и никак не могут разъединиться.

– Теперь уж точно никуда не денешься, –  прошептал он.

– Помнишь, что ты говорил, что не тронешь меня, пока я этого сама не захочу?

Он кивнул.

– Я хочу. Я люблю тебя, –  произнесла Ая как заклинание и обняла Сашу.

На ее указательном пальце бриллиантами переливалось кольцо, завещанное прабабушкой.

Краны небесные закрылись, и шедший с неба проливной дождь прекратился. Солнечные лучи полились потоком на землю сквозь окошко в серых тучах. И стала убывать вода, и высохла земля. Прилетела и села на телеграфный столб огромная сова с отломком водопроводного вентиля в клюве.

Тонкая рука бросила семена. И они упали на землю. И взошли побеги, и выросли цветы. С одного берега на другой перекинулась радуга.

* * *

Джип с аэрографией паука, заплетающего в свои сети розу, затормозил на стоянке возле детской площадки. Она вышла из машины и задрала голову. Многоэтажный панельный дом –  панелька –  возвышался, как престарелый дракон с поредевшими перьями и гнилыми зубами: трещинами на стенах и веревками с бельем на потемневших балконах. По небу бежали облака, и показалось, что панелька падает на нее. Прошел человек в медицинской маске, и она инстинктивно отшатнулась в сторону. С этим вирусом все словно сошли с ума –  человек шарахается от человека, как от дикого зверя.

Она вошла в подъезд, постояла немного возле обгоревшей кнопки вызова лифта, вдыхая запах известки, и пошла пешком, благо не высоко –  второй этаж. Девять ступеней –  этаж, девять ступеней –  лестничная клетка с лифтом. Девять ступеней. Тут было две двери, за одной из которых жила Машка, дворовая подружка, а сейчас вот отгородили предбанник, обособились. Налево зеленая дверь с дерматиновой обивкой. Под грудью кольнуло от волнения и быстрой ходьбы. Она положила руку на свой круглый беременный живот. Живот качнулся ей на встречу, толкнулся, словно душа. Сердце затопило нежностью, и Надя нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла мама.

Я посмотрел на дом передо мной и прищурился. А потом провел по листу простым карандашом –  я делал набросок с натуры. Я стоял за углом дома Арины и ждал ее. Пока ждал, я придумал картину невозможного пространства и приступил к наброску. Я шпионил за Ариной. Институт закрыли на карантин, пары были онлайн, но она их не посещала. Она бежала по двору. Арина, самая красивая девочка Колледжа искусств! Светлые волосы разметались по плечам, блестели на солнце. Арина смеялась, разговаривала со своей дико странной подругой с розовыми волосами. Я смотрел на Арину, и вся Вселенная сузилась до ее губ. Губы сложились в улыбку, и лишь после этого Вселенная обрела смысл. Мне так хотелось окликнуть ее, что заболело в груди. Под ложечкой, в районе солнечного сплетения, стало тепло. Перед глазами возникла свеча, горящая в темноте заштрихованного пространства. Нельзя. Я не должен ей навредить. Я никак не мог этого объяснить, но я не должен к ней приближаться. Я должен был сохранить ее жизнь.

Самое сложное –  отпустить того, кого любишь. Стоять и смотреть издалека. Осознавать, что диковинная роза, любимая, о которой мечтал, и которая стала бы украшением твоего сада, цветет за оградой, не для тебя. А для себя самой. Цветет, потому что не может иначе. Потому что это ее предназначение.

Арина капризная, злая, ядовитая. Пусть. Зато живая. Что-то случилось, как бывает, когда мне приходит идея новой картины. Я понял что-то, ухватил суть. Что-то важное. И это было даже круче, чем понимать шутки и выйти на новый уровень. Я посмотрел на небо, по нему плыло облако, и я вдруг увидел, что оно похоже на монахиню с поднятым вверх перстом. Это был Ангел.

Айфон завибрировал в кармане.

– Привет, меня зовут Инга Саенко. Владелец художественной галереи, устраиваю выставку современных художников. Видела твои работы на твоей странице ВКонтакте. Это впечатляет! Есть желание принять участие?

Она говорила еще что-то, а я все смотрел в небо на то облако. Это определенно был Ангел. Ангел, у которого вырастало, растекаясь по небу, белое крыло. И я знал это точно, как свое имя.

Под зеркалом, на столике в прихожей, стояла спортивная сумка. Самая обычная, слегка потрепанная, с логотипом известной фирмы на боку, на десяток таких можно наткнуться в фитнес-клубе или тренажерном зале… Несколько минут Саша смотрел на сумку с вниманием, которого она совсем не заслуживала, потом возвел взгляд к потолку и уперся в соцветие безобразных разводов в верхнем углу прихожей. Пятно было похоже на кровоподтек, только желтого цвета. Соседи залили, квартира была съемная и уже досталась Саше в таком неприглядном виде. Он порефлексировал еще немного, разглядывая безобразный развод, стянул со столика связку ключей, и его взгляд снова прилип к спортивной сумке.

Сумка манила его, словно желание, загаданное когда-то. Перед глазами, словно сон, проплыл образ маленького мальчика. У него было озорное лицо, светлые веселые глаза и длинная белая челка, закрывающая брови. Что это за мальчик? Возможно, он видел его раньше. На улице, в метро? Или это был ребенок клиента? Саша пошарил по закоулкам памяти, но так и не смог припомнить.

– И мальчики кровавые в глазах, –  пробормотал он.

Взял спортивную сумку и отправился на улицу Бакинских Комиссаров. Помедлил в дверях и захватил книгу, которую обещал ей передать во время первой встречи.

P.S.

– Извини за бардак, хотел назначить встречу в нашем месте, на Патриках. Но с этим чертовым карантином нет никакой возможности. Загнали, как зверей в клетку. Проходи.

Кирилл забросил в ванную забытое на спинке кресла полотенце и провел гостя в свой кабинет, который назывался библиотекой, потому что по одной из стен сверху донизу громоздились полки с книгами.

– Не страшно, –  благодушно улыбался его гость. –  Я подготовился.

Подмигнув, он вскинул вверх, словно победный кубок, бутылку «Вдовы Клико».

Кирилл рассмеялся и полез в шкаф за бокалами.

– Как там Мексика? Чьяпас, тропические леса? Надеюсь, «Вдова» по случаю?

– Леса шумят. Но история с кольцом Красной Королевы оказалась чистой профанацией.

– Ты столько времени убил. Искренне сочувствую.

Так тебе и надо. Не будешь в другой раз уводить клиентов прямо из-под носа, мстительно подумал Кирилл, усаживаясь за письменный стол, антикварный, из красного дерева, которым очень гордился.

Гость устроился в кресле рядом и поджал губы, словно прочитал мысли старинного друга и конкурента.

– Ну да Бог с ним, –  беспечно отмахнулся он, скрывая досаду. –  Впечатления –  вот главные инвестиции. О чем ты будешь думать на смертном одре? Не о кольцах людей, умерших тысячелетия назад, и не о прекрасных девах, правда? О детях, близких. И о живописных местах, в которых побывал. К тому же есть и другие королевы на белом свете. И принцессы. И кольца у них, между прочим, тоже, что надо.

Кирилл вскинул брови.

– Что за пессимизм? Тебе надо меньше слушать новости, вся эта статистика смертных случаев вгоняет в депрессию. Хотя, знаешь, на днях от ковида умер мой сосед по этажу, молодой мужик, шестьдесят один год. Здоровый, как бык, ходил в тренажерку, девяносто процентов поражения легких… Постой. Какие еще принцессы, какие кольца?

Кирилл насторожился, как гончая, учуявшая запах свежей крови. О чем это он болтает?

– Есть одна вещичка… Но вся эта история не стоит и выеденного яйца, это точно.

В кабинете повисла пауза, стал слышен звук громкоговорителя из запечатанного на замок парка под окнами, предостерегающий несознательных граждан от прогулок на свежем воздухе.

Кирилл буравил гостя тяжелым взглядом. Гость с отрешенным видом смотрел за окно.

Кирилл сломался первым.

– Говори, если есть что.

С неохотой гость полез во внутренний карман замшевой куртки и протянул Кириллу черно-белый снимок.

– Кольцо принцессы Алисы Баттенбергской. Матери покойного принца Филиппа, Боже, храни королеву. Сделано из диадемы, подаренной Алисе Российской императрицей Александрой Федоровной. Из той же диадемы, что и помолвочное кольцо Елизаветы II. Сорок шестой – сорок седьмой год. Владелец живет в России, в поселке недалеко от Москвы. Снимок датирован серединой пятидесятых. Платина, бриллианты.

Кирилл смотрел на снимок, стиснув зубы, чтобы из глаз не брызнули предательские слезы. Кириллу показалось, что ему снова пять лет. Он сидит на коленях у мамы, и ее светлые волосы развевает ветер. Кольцо было совершенством.

– Сомнительно. –  С безразличием протянул он. –  Как ты говоришь, называется поселок?

– Забвение. Люди отказываются от своих возможностей. Предают мечту, жизнь их идет не по тому маршруту, по которому могла бы. Это обидно… Ну как знаешь… Да что мы все о делах, –  спохватился гость. –  Давай лучше выпьем за встречу!

Он поднялся со своего места и взял со стола бутылку «Вдовы Клико». Послышался глухой хлопок, и гость разлил шампанское.

Кирилл взял хрустальный бокал за ножку, посмотрел на свет, сделал глоток и поморщился.

– Что за шутки? Это не шампанское, а кола?!

– Это лучше, ведь я сам придумал рецепт. Пей!