В понедельник я еле высидела пять уроков. Маша казалась мрачной и держалась от меня за километр. Атмосфера была невыносимой даже для меня, уже привыкшей к шуточкам и игнору. Не то чтобы я хотела с ней разговаривать – после такого точно нет, – но больше особо и не с кем было. Рита с Майей не проявляли желания принять меня в свою компанию, а остальные одноклассники и вовсе были как чужие – я давно не общалась почти ни с кем, кроме Маши, и знать не знала, чем они интересуются и как живут.
Когда подходил к концу последний урок, я вышла в туалет, а вернулась уже со звонком. Все стали собираться домой, а Ваня заговорщическим шепотом, так что слышал почти весь класс, спросил:
– Эй, Цветочек! А меня нарисуешь?
Я обернулась и застыла. В руке у него был мой скетчбук, которым он лениво помахивал.
– Томилина, чего молчишь? Не томи! Нарисуешь или нет? – не унимался Ваня. – Или я хуже лошади? Мордой не вышел?
Наверное, Маша передала ему мои слова. По спине пробежал холодок.
– Нет, не нарисую, – ответила я достаточно твердо. – Отдай.
– А что так? Ты же ху-у-удо-о-о-ожница! Или ты художница от слова «худо»? – И Ваня громко заржал.
– Ничего не худо, она классно рисует, – сказал вдруг Егор.
Все вокруг замерли – но не надолго.
Перед глазами у меня все плыло. Руки дрожали. Я подошла к Ване и вырвала у него скетчбук. Вид у меня, похоже, был такой решительный, что он даже не особо сопротивлялся. Потом я вернулась к своей парте и убрала скетчбук в рюкзак. Мне хотелось лишь одного – как можно скорее убраться отсюда.
– Удобно, наверное, сидеть за первой партой и делать вид, что такая примерная отличница, хотя сама там рисуешь, да? Цветочек? – съехидничал Ваня.
Я развернулась к нему, сжимая в руках лямку рюкзака.
– Да, Вань, я, может, и ху-у-у-у-удожница. А ты «Вано – мозгов не дано». Знаешь, за первой партой я сижу, потому что плохо вижу. Учусь я на отлично, потому что мне и делать-то особо больше нечего. Ни модных занятий, ни тусовок у меня нет. Да и друзей, как выяснилось, тоже. Вот и сижу все время дома. А цветы на одежде меня радуют, как и все яркое и красивое, потому что в жизни вокруг меня сплошная серость.
Я показала пальцем на висок. Подняла рюкзак и быстро вышла из класса.
– Эй! Эй! Ась! – Услышав Ванин голос за спиной, я ускорила шаг.
Мне стало страшно. Если он решит отомстить мне за то, что я сказала при всех, меня будет некому защитить.
Я почти перешла на бег, но он все равно меня догнал. Неудивительно, с его-то длиннющими ногами.
– Ась, постой!
Внутренне съежившись, я продолжала идти и смотреть перед собой.
– Я… это… извини… Не хотел тебя обидеть, честно. Я не знал.
Тут я остановилась и посмотрела на него, дрожа от страха и гнева:
– Чего ты не знал?
Ваня как ни в чем не бывало забрал у меня рюкзак, повесил его себе на плечи прямо поверх собственного и медленно двинулся вперед. Мне ничего не оставалось, как пойти тоже.
– Я думал… ты понимаешь, что мы шутим.
Шутим?
– Да, Вань, я все понимала, поэтому и терпела. Потому что вы Машины друзья, а Маша – ну… она… была моей подругой.
– Да Машка сама же над тобой прикалывалась… И сама говорила, что надо тебя пранкануть.
– Пранкануть? – Я опять остановилась.
– Ну да. Спросить тебя, нарисуешь ли ты мой портрет, и все такое. Взять тебя на слабо. Даже заставила стащить твой блокнот, чтобы посмотреть, кого ты там рисовала.
– Супер, – пробормотала я, рассеянно пиная камушек.
– Так что ты прости. Твоя куртка тебе очень даже идет. И рюкзак симпотный. И рисуешь ты классно. Только я не видел.
– Ладно, Вань. Ясно. Отдай мой рюкзак, пожалуйста.
Он послушно снял его с плеч и протянул мне. Я кивнула, свернула в проулок между домами и бросилась почти что бегом к своему подъезду.
Была моей подругой.
Дома, не помню сколько, я лежала на кровати и смотрела в потолок. Мама трижды заходила и трогала мой лоб, пока я не сказала ей, что просто хочу спать, так как рано утром меня разбудил мусоровоз под окном и я не выспалась. Тогда мама вышла и прикрыла за собой дверь, пообещав мне сырники на полдник. Скрипнула, закрываясь, дверь кухни.
Я полежала еще, смахивая с лица отвратительно горячие слезы.
«Ага, пап, конечно, я же очень интересный человек, и у меня доброе сердце, – думала я, а слезы продолжали течь по щекам. – Даже слишком доброе! Настолько доброе, что моя лучшая подруга отвернулась от меня, потому что я ее не поддерживала!»
«И я настолько классная и интересная, – думала я, все больше злясь, – что осталась совершенно одна. Все мои друзья скорее пранканули бы меня, чем стали бы со мной общаться!»
– Да я понятия не имею, что такое быть классной! Зато хорошо рисую, – сказала я с перекошенным от злости лицом. – Поэтому рисовала лошадиный портрет, из-за которого моя подруга взбеленилась и бросила меня! Ведь я должна была ее поддерживать! В ее занятиях! А не делать что-то свое! Не отвлекать парней, с которыми она флиртует! Не помогать никому, кроме нее! Вообще зашить себе рот и связать руки и ходить за ней все время как верный пес! – И тут я не выдержала и расхохоталась. – Это же бред!
Я и так превратилась в бесплатную горячую линию для Маши и ее проблем. Часами слушала ее болтовню по телефону и на улице. Еще не хватало отказаться от рисования и перестать любить лошадей, а потом выбросить всю яркую одежду… и одеваться как серая мышь! Ведь этого Маша хотела? Чтобы я не отвлекала от нее внимание? Не мешала сиянию звезды?
Я резко вскочила с кровати, взяла стул, забралась на него и открыла верхнее отделение шкафа, куда на днях не глядя запихнула желтую куртку – с глаз долой, из сердца вон. Коснувшись мягкой ткани, запустила руку поглубже. Мои пальцы наткнулись на что-то острое. Я ойкнула:
– Что там еще такое?
Встав на носочки и опасно пошатываясь, я достала куртку и бросила на кровать, а потом в глубине полки нащупала край папки для документов. Ухватила ее и вытащила. Внутри были какие-то бумаги, похоже, даже фотографии.
Я слезла со стула и уселась с папкой на кровать. Открыв ее, вытряхнула содержимое. На одеяло выпала золотая медалька на красной ленточке. Следом – несколько распечатанных цветных снимков. Маленькая девочка рядом с лошадкой, похоже, пони. Та же улыбчивая малышка верхом. Она же – на руках у папы, с медалью на шее.
Это что… я?
Нахмурившись, я аккуратно сложила все обратно в папку и убрала ее на верхнюю полку шкафа. Потом снова села на кровать, обняла желтую куртку и сидела так, хмурясь, еще очень долго.
Во вторник я проснулась, позавтракала и стала собираться в школу. Ни словом не обмолвилась родителям, что нашла фотографии. Не хотелось ни расспрашивать, ни выяснять подробности. Если честно, я не могла поверить, что они так долго что-то от меня скрывали. Почему? Неужели то, что моя мама называла искренними и доверительными отношениями, – оказалось обманом? Значит, по их мнению, искренней должна быть только я?
С самого утра зарядил мелкий противный дождик, вторя моему отвратительному настроению. Ох, вот бы не ходить в школу! Я думала, хорошо бы мне отрастить какую-нибудь броню и стать неуязвимой. В книгах про магов герои частенько становились невидимыми, перемещались во времени или стирали кому-нибудь память. Как бы мне все это сейчас пригодилось!
Выйдя на улицу, я немного постояла под крышей подъезда, глядя на свою желтую куртку. Жаль, если намокнет.
Мама утром заулыбалась, увидев, как я ее надеваю, но я ответила ей хмурой гримасой.
Осознав, что дождь кончаться не собирается, я открыла зонт и двинулась в сторону школы, осторожно перешагивая через лужи.
Услышав за спиной торопливые шаги, остановилась, прижавшись к краю тротуара, – пропустить спешащего человека.
– Привет.
Выглянув из-под зонта, увидела Егора. Он был в куртке с капюшоном, наполовину скрывавшим его лицо.
– Привет. Не знала, что ты ходишь в школу этой дорогой.
– Я и не хожу. Обычно. Специально тут пошел.
– Специально?
Мы возобновили путь к школе. Я – под зонтом, он – под капюшоном.
– Ну… да. Короче, я хотел узнать, может, тебе нужна помощь. Ну, во всей этой ситуации.
– В какой еще ситуации? А… ну конечно. А что ты можешь сделать с тем, что моя подруга… такое вытворила? Тем более, ты с ней спелся, – неожиданно для самой себя добавила я с обидой.
– Спелся? Да нет вроде.
– Ага, ну-ну. Так мило шушукался с ней в столовой.
– Когда?
– Ну, в тот день, когда… когда этот… пост. – Я покачала головой. Зря вообще об этом заговорила. Не мое дело, с кем он общается, шушукается и дружит.
– А. Я понял. Я ей сказал тогда, что она неправа.
– Что?
– Ну да. Вообще-то это свинство. Ни в какие ворота не лезет.
Похоже, не одна я выражалась как бабулька.
– Ты, наверное, хотел сказать «кринж», – хихикнула я.
– Нет, я хотел сказать то, что сказал.
– Ясно. – Я пожала плечами, продолжая улыбаться себе под нос.
– Так что? Что будешь делать? – спросил Егор.
– С Машей?
– Да не с Машей. А с испорченным портретом.
– Да ничего с ним уже не сделаешь. Только выбросить остается.
– Блин, ты понимаешь, о чем я, – проворчал Егор, явно закатив глаза.
– Честно? Нет.
– Ася. – Мое имя прозвучало приятно. Может, я уже привыкла к Цветочку. Или просто Егор произнес его нормально, без насмешливой интонации. – Ты будешь рисовать новый портрет или нет? Тебе нужна помощь?
Какое-то время мы шли молча.
Дождь усилился. Я неловко накрыла Егора зонтиком.
– Ну какая тут помощь, – наконец пробубнила я. – Мне же просто надо нарисовать лошадь.
– Конкретно с этим я тебе вряд ли помогу. – В его голосе сквозило что-то похожее на улыбку. – Но можем поехать туда вместе, на великах. Вряд ли ты с Машей теперь…
Молчание длилось, и длилось, и явно затянулось. Я набрала воздуха в грудь.
– Ну, ты же вроде не особо проникся верховой ездой?
– Нет, что ты. У мамы и денег на это нет. А ты?
Я опешила от этого прямого вопроса. Тут же вспомнилась вчерашняя находка, медаль, фотографии. В душе поднялась целая волна каких-то непонятных чувств.
Но я не стала ему ничего рассказывать. Да и о чем? Я сама толком не понимала.
Поэтому ответила только:
– И я нет. Хотя мне нравятся лошади.
– И мне, очень. Я знаешь что подумал. Могу ведь и помочь на конюшне. Сено развезти, убрать что-то.
Надеюсь, Егор не видел моего лица, потому что глаза мои практически вылезли из орбит от удивления.
«Вообще-то ты тоже просто хотела помочь, поэтому и взялась за этот несчастный портрет», – подсказал непрошеный внутренний голос.
Я пожала плечами и как можно невозмутимее сказала:
– Конечно, давай. У них там всегда есть что поделать.
– Значит, договорились? В среду?
– Давай лучше в четверг. – Я подумала, что сталкиваться с Машей на конюшне мне совсем не хочется.
– А, точно. – Он кивнул так, словно сразу все понял.
– Договорились, – улыбнулась я.
Я пыталась не думать о найденных фотографиях, упрямо отталкивала все воспоминания, но они подгружались сами. Медленно, словно весили слишком много, и кружок загрузки вращался бесконечно, отнимая силы, истощая батарейку.
Раз за разом вспоминались ободранные коленки, как будто видео зависло, и я постоянно возвращалась в этот момент. Коленки, коленки, снова коленки. Кровь, ссадины, детский плач. Мой?
На третьем уроке мне вдруг вспомнился серый пятнистый пони – из того сна. Ужасно похожий на Машину лошадку, Беллу. То-то же она мне так понравилась. Пони возник в моей голове так явно, таким крупным планом, что я даже вздрогнула.
Я почувствовала слабость и тошноту. Пришлось даже отпроситься в туалет на всякий случай. Конечно, не без шепотков за спиной.
Правда, пока я до туалета дошла – тошнота отступила. Я умылась холодной водой и постаралась прогнать все эти обрывки воспоминаний. Стало очень грустно. Разбитые коленки не выходили из головы, как и кивающий пони. Постояв немного перед зеркалом, я вернулась в класс. Слава богу, звонок прозвенел почти в тот же момент. Правда, учительница посмотрела на меня так, словно я все спланировала. Словно я специально отсиживаюсь в туалете до звонка.
Мне было все равно. Я была наполовину онемевшая, одной ногой во сне. Мне не верилось, что эти фотографии – часть реальности. Мне нужно было поскорее прийти домой и проверить снова.
Обед я запихнула в себя с трудом и наполовину – но лишь бы не приставали, а после, закрывшись в своей комнате, полезла в шкаф. Сама не знаю, чего я ждала, но, когда рука снова наткнулась на острый уголок папки, сердце у меня подскочило к горлу. Вот она, папка, а вот фотографии, и на них – опять я. Ну или в точности такой же ребенок. На минуту я зависла, представив самые фантастические сценарии – например, что у меня была сестра-близнец, но ее отдали в другую семью и удалили все следы ее существования. Поэтому рана в моей душе саднила, когда я думала о Ди, пицце и настолках.
– Ну и бред, – закатив глаза, сказала я вслух и села на кровать.
Пожалуй, проще было поверить в то, что мою сестру забрали инопланетяне, чем в то, что в детстве я каталась на пони. Я не понимала, почему я об этом забыла. Мне что, стерли память?
Перед мысленным взором тут же возникла серая пятнистая мордочка.
Ну спасибо!
Что со всем этим делать – я не знала. С родителями говорить по-прежнему не хотелось. Я не понимала, как относиться к тому, что они об этом умолчали.
– Стоп…
Меня осенило. Мой ошарашенный мозг вдруг сложил пазл. Я вспомнила, как родители переглядывались на кухне с встревоженным видом, когда я впервые решила поехать на конюшню. Как просили меня быть осторожнее, как радовались – радовались же? – когда я сказала, что так и не прокатилась верхом. Они явно волновались за меня сильнее обычного. Возможно, это и впрямь как-то связано с моим прошлым? С тем, что запечатлено на фотографиях?
У меня был только один надежный способ все прояснить. И я решила непременно это сделать – как можно скорее.
Ночью мне приснился еще один сон.
Меня качало, как на речном кораблике. Да-леко-о-о внизу был желтый песок, под моими руками – черная грива и теплая пятнистая шея. Я держалась за нее и смеялась звонким, заразительным смехом.
В среду с утра снова выглянуло солнце, хотя погода была уже не летняя. В воздухе явственно ощущалась осень. Я так нервничала, что проснулась раньше будильника и лежала в кровати, глядя в потолок и размышляя.
Придуманный мной трехступенчатый план требовал от меня прежде всего смелости. А смелости у меня вроде как никогда и не было. Если только слабоумие и отвага. Одеваясь, я вдруг вспомнила, как Юля назвала меня смелой. Закинув на плечо рюкзак, я встала перед зеркалом в коридоре. Лицо бледное, но в глазах – незнакомая решимость. Я оглядела себя с ног до головы и подняла подбородок повыше.
На перемене между двумя математиками все остались в классе – кто в телефоны уткнулся, кто болтал. Я встала и на подкашивающихся ногах пошла к Егору. Остановившись в паре метров от него, снова подняла подбородок, как дома перед зеркалом. Выдохнула и сказала:
– Слушай, а давай лучше не завтра, а сегодня на конюшню поедем? Боюсь, что не успею нарисовать новый портрет. Да и погода сегодня хорошая.
В классе стало так тихо, что слышно было, как Карина за первой партой пыхтит, списывая домашку.
Даже краем глаза я четко видела, как Маша вытаращилась на меня. Через секунду, которая показалась мне вечностью, Ваня присвистнул, а Егор кивнул и спокойно ответил:
– Не вопрос, я и сегодня могу.
Вторая часть моего плана требовала не меньше отваги.
Я достала телефон, открыла контакты и сказала:
– Напомни мне, пожалуйста, свой номер.
Потому что в новом телефоне, который мне купили в шестом классе, не было ни Егора, ни кого-либо, с кем я общалась прежде.
Он продиктовал мне номер, я кивнула и на трясущихся ногах вернулась на свое место.
Разговоры в классе возобновились, все снова уткнулись в телефоны, но один человек, я точно это знала, смотрел мне в спину. Под этим взглядом мурашки бегали вдоль позвоночника до самого звонка на урок.
После школы мы с Егором поехали на конюшню на великах. Родители отпустили меня с ним без возражений – они хорошо знали его семью и его самого. «Он ответственный мальчик, – выдала мама, – только телефон не забудь и отзвонись сразу же, как доедете».
Накануне вечером папа накачал колеса и помог настроить сиденье – на велике я не каталась, наверное, с июля. Было не с кем. А с тех пор, как мы катались вместе с Егором, Ваней и другими ребятами, прошло и вовсе года два.
Велосипед у Егора остался тот же, только сиденье было поднято выше. Даже смешной звонок в виде тигра так и болтался на руле. До конюшни мы доехали быстро – и молча.
Юля встретила нас словами «О, вот так парочка приехала», отчего щеки у меня раскалились как две сковородки. На Егора я не смотрела.
Он вызвался помогать развозить сено по денникам, а я, мучаясь от неловкости, подошла к Юле. Это была третья часть моего плана, самая слабоумная. Ну или отважная.
– М-можно поговорить с тобой минутку? – спросила я, немного заикаясь.
– Конечно. – Юля сняла фартук и перчатки – видимо, убиралась до нашего приезда, и, приобняв меня за плечи, отвела к скамейке. Не знаю, о чем она подумала – что я буду плакать или жаловаться на Машу? По крайней мере, в глазах у нее светилось искреннее беспокойство.
Я сделала вдох и начала:
– Скажи, пожалуйста, ты не знаешь, у нас в городе есть какая-то еще конюшня? Где учат детей?
– Детей? – Похоже, не только я повторяла последнее слово в предложении.
– Да, детей. Маленьких.
– Уф-ф… Наверное, нет. Но раньше точно была.
Сердце мое подпрыгнуло и сделало неуклюжий кульбит.
– Где?
– Ну, рядом с городским парком. С той стороны, что ближе к лесу. На самом деле, не так и далеко от нас. Ее закрыли потом, хозяин обанкротился, землю продали, лошадок тоже.
– Ага.
– Я сама там занималась, когда мне было лет… четырнадцать.
– Ты? – Я округлила глаза.
– Да, я. А где, ты думаешь, я училась ездить верхом? – улыбнулась Юля.
Я, честно говоря, вообще об этом не думала. Наверное, предполагала, что такими, как Юля, просто рождаются сразу. Как же иначе?
– А чем тебе здесь-то не нравится? – Она, лукаво прищурившись, смотрела на меня. – Ты из-за Маши?
– Нет-нет, я сейчас объясню, почему спросила…
Вот это оказалась самая сложная часть, которой в моем плане вообще изначально не было. Я добавила ее перед самым выходом из дома.
Руки меня не слушались. Но я кое-как достала из кармана рюкзака фотографию.
– Вот. – Я протянула ее Юле.
Она с улыбкой взяла снимок. Прищурившись, посмотрела на девочку и пони.
– Да-да, я об этой конюшне и говорю! Вот этот пони там был, я его хорошо помню! – воскликнула она.
Все мое тело покрылось мурашками, стало зябко.
– Погоди, а кто на фотографии? Это что, ты? – Юля перевела взгляд с девочки на снимке на меня нынешнюю, бледную, ковыряющую пальцы.
Я не знала, что я буду делать и говорить, когда дойду до этой части. Так далеко я не загадывала. Но теперь решила, что самое лучшее – рассказать как есть, даже если все это звучит реально странно.
– В общем, я нашла на верхней полке шкафа папку с фотографиями. И медалью.
Я прерывисто выдохнула. Юля смотрела на меня внимательно, даже, кажется, не моргая.
– И… мне снились сны. Про пони, и разбитые коленки, и морковку, и все это.
Я снова сделала выдох.
– И мне все время было не по себе, когда Маша говорила про конюшню и лошадей.
У меня закружилась голова.
– И мне все время казалось, что я как будто тут уже была.
Юля протянула руку и тыльной стороной кисти вытерла бежавшие по моим щекам слезы. Я и не заметила, что плачу.
– И я всегда рисовала лошадей. Но о том, что было там, на фотографии, я ничего не помню.
После долгой паузы Юля спросила:
– И?
– И все.
– И все? А что сказали твои мама с папой?
– Я с ними еще не поговорила.
– Как не поговорила? – Юлины глаза расширились. – В смысле?
– Ну… я подумала… я не знаю. Понимаешь, они мне врали.
– Ася, – твердо сказала Юля. – Они тебя берегли. От чего и почему – мы точно не знаем. Но они тебя очень сильно любят. Ты можешь просто их спросить.
– Уф… – Я покачала головой.
– Да, – кивнула Юля. – Такие разговоры – это непросто. Зато они все проясняют. Тебе точно станет легче, когда ты обо всем расспросишь родителей.
Я кивнула и шмыгнула носом.
– Эй. И перестань расковыривать руки. Они тебе еще пригодятся. Тебе вообще-то Его Величество рисовать.
Я хихикнула, не смогла удержаться. Юля встала, протянула мне обе руки, и, ухватившись за них, я тоже поднялась со скамейки.
– А потом, когда все выяснишь, – она заглянула мне в глаза, – обязательно расскажи. Договорились?
Я снова кивнула и слабо улыбнулась.
– Давай за работу, художница.
Она подмигнула мне, и я, взяв рюкзак, отправилась к Ушастику.
Новый лист А3 из папки казался пугающе пустым. Пока Ушастик хрустел морковкой, я прилаживала лист к самодельному мольберту.
– Ну что ж… Ладно. Попытка номер два. Ты готов позировать, дружище?
Ушастик фыркнул, и я заулыбалась. Он как будто бы все-все понимал.
Я достала карандаши, покрутила их в пальцах. Пора было приступать к работе.
Но прошел час, а я все мучилась с ракурсом. Повторять порванный портрет не хотелось – это было бы все равно что вернуться в тот дурацкий день. А как по-другому – я не знала.
Егор, закончив с сеном, подошел ко мне. Встав рядом, он задумчиво смотрел то на Ушастика, то на мой корявый эскиз.
– Я тоже раньше рисовал.
– Серьезно? – Сказать, что я удивилась, – ничего не сказать.
– Ага. Бросил, потому что не успевал.
– А чем ты занимаешься? Помимо учебы?
Мне было даже странно это спрашивать. Словно наша детская дружба осталась далеко в прошлом и мы повзрослели не на пару, а на десяток лет.
– В основном маме с братом помогаю. Гуляю с ним, иногда уроки делаю. Он в первом классе, у них азбука и таблица умножения. Стихи еще учим вместе.
Я хотела уже выразить сочувствие – ого, сколько времени он тратил на младшего, – но лицо у Егора было такое счастливое, что я осеклась. Похоже, ему нравилось проводить время с братом.
– Ну и на баскетбол хожу.
– На баскетбол? – Я невольно хихикнула.
– Да, а что?
– Просто… подумала, что Ване баскетбол подошел бы больше.
Я ляпнула это и тут же пожалела, ведь я могла его задеть. Долговязый Вано был чуть ли не на голову выше Егора.
– Ну, – он скрестил руки на груди, – во-первых, я еще вырасту, если ты об этом. Во-вторых, я считаю, что важно делать то, что нравится, а не то, что тебе подходит по каким-то там параметрам или по мнению других.
Мое лицо все еще горело от стыда и смущения, но мысли уже были заняты последней сказанной им фразой. Я не ожидала услышать что-то настолько мудрое от одноклассника. Но знала ли я его? По-настоящему?
Прошла среда – а я так и не нарисовала портрет.
Наступил четверг – а я так и не поговорила с родителями о фотографиях в своем шкафу.
Воспоминания скреблись внутри моей головы, не давая ни на чем сосредоточиться. Кивающий пони, морковка, ободранные коленочки, снова пони…
Промучившись целый день, я собралась с духом и после ужина, сложив руки на груди, со всей серьезностью спросила родителей:
– Мам, пап, вы ни о чем не хотите мне рассказать?
Они оба повернулись ко мне, и лица у них были такие напуганные, что на секунду мне даже стало их жаль.
– О чем? – слабым голосом спросила мама.
Я решила пощадить их и сразу же перешла к делу:
– Например, о той медали и фотографиях, которые лежат у меня в шкафу, на верхней полке.
– Э-э-э, а что с ними? – сказал папа, не придумав ничего лучше.
– С ними все в порядке. А вот со мной не очень.
– Милая, что такое? – спросила мама участливо.
– Что такое? – возмутилась я. – Да ничего. Я, когда в первый раз поехала с Машей на конюшню, побоялась сесть на лошадь, а вы не могли сказать, что я вообще-то уже занималась верховой ездой? Или чем там я занималась?
– Милая, а ты… не помнишь?
– Хватит называть меня милой! – взорвалась я.
– Почему? – оторопела мама.
– Да, почему, мам, почему?
Папа, заметив, что градус повышается, осторожно вмешался:
– Так что ты помнишь, Ася?
– Я ничего не помню! Точнее, не помнила, пока не нашла эти фотографии! Почему вы даже не намекнули?
– Не хотели задавать тебе лишних вопросов, чтобы не расстроить… – растерянно сказала мама.
– И чтобы ты не подумала, что мы за тебя чересчур беспокоимся или пытаемся отговорить, – добавил папа.
Я с шумом выдохнула.
– Ясно. Чудесно.
У меня больше не было сил продолжать разговор. К этому моменту моя злость выветрилась. Я чувствовала себя как спущенный шарик. Сказав спасибо за ужин, пошла в свою комнату. Упала на кровать и стала смотреть в потолок.
Мама осторожно постучала через некоторое время, но я крикнула:
– Оставьте меня, пожалуйста, в покое! – И уткнулась лицом в подушку.
– Асенька… – Мама еще что-то сказала из-за двери, но я заткнула уши пальцами. Полежав так немного, достала из рюкзака фотографию и стала рассматривать себя маленькую.
Почему, правда, я все забыла? И что еще я не вспомнила?
В пятницу Рита с Майей поинтересовались, что за портрет я рисую. Сначала я удивилась, а потом вспомнила, как договаривалась с Егором при всех и упомянула портрет. Улыбнувшись, я в двух словах рассказала им о конной выставке.
– Как здорово! – воскликнула Майя. – Ты же отлично рисуешь!
– Да… только осталось совсем немного времени, а портрет еще не готов… – расстроенно произнесла я.
– Ничего, ты справишься, ты же это умеешь, – заверила меня Рита, и я удивленно взглянула на нее. – Ты все еще ходишь в художку?
– Да, спасибо. Хожу, мне нравится.
– Здорово! Как говорится, делай что умеешь.
– И будь что будет! – продолжила Майя.
Девочки засмеялись, и я с ними. Я была рада этому небольшому разговору. Мне нравились Рита с Майей, и я бы очень хотела снова с ними общаться, как раньше.
После школы мы с Егором снова приехали к Ушастику. Юля сказала, что Маша на конюшне больше не появлялась. Я не знала, временно это или нет, и спрашивать не собиралась. Мне нужно было закончить портрет, и меня буквально трясло от волнения. Я терпеть не могла делать что-то в последний момент. Обычно готовилась заранее, планировала все так, чтобы успеть с запасом. А теперь у меня совсем не осталось времени. Выставка – уже в воскресенье.
Но папа был прав – ради Ушастика стоило постараться. А еще мне хотелось выполнить Юлину просьбу. Она отнеслась ко мне с такой добротой, что я была просто обязана сделать для нее что-то взамен.
Ушастик жевал морковку, а я снова мучилась над эскизом. Листов у меня с собой было много – целая папка, и штуки три уже отправились обратно в папку как испорченные.
Вдруг послышалось громкое, отчаянное ржание и взволнованные голоса снаружи.
Я отложила карандаши и пошла к выходу – посмотреть, что там происходит.
Оказалось, что Гнедая, то есть Бусинка, умудрилась поймать гвоздь. Она стояла, поджав немного одну ногу и не решаясь на нее наступать.
– Ох… – Я содрогнулась, представив, как это, наверное, больно.
Катерина – а рядом была она – сказала, что Юля уже побежала за Николаем Николаевичем. Он, судя по всему, был мастер на все руки. И гвозди из копыт вытаскивать тоже умел.
Я осторожно протянула руку и погладила Бусинку по щеке.
– Бедняжка, как же ты так.
Николай Николаевич действительно вскоре появился – с плоскогубцами в руках и в сопровождении Юли.
– Так, ну что ж. Сейчас попробуем вытащить… Только вот кому-то придется подержать копыто. Есть желающие?
Девушки молча переглянулись.
– Да, я могу попробовать. – Из-за моей спины неслышно вышел Егор, и все внимание переключилось на него.
Я вытаращила глаза, словно пытаясь взглядом передать весь свой ужас.
– Э-э… А силенок хватит? – прищурился Николай Николаевич.
– Хватит, – уверенно сказал Егор.
– Ну что ж, попробуем.
И они попробовали и вытащили гвоздь со второй попытки. Бусинка почти не вырывалась, будто знала, что ей точно помогут. Только под конец дернулась, но Егор крепко держал ее копыто и не отпустил, хоть и сам пошатнулся.
Юля, которая следила за процессом прикрыв рот ладонью, принялась аплодировать.
Бусинка заржала, и из конюшни послышалось ответное ржание.
Ушастик.
– Ну… ладно, я вернусь к нему, – пробормотала я, взглянула на Егора и убежала к деннику.
Честно говоря, я просто не знала, как выразить все свое смущение и гордость.
Подойдя к мольберту, я долго пыталась собрать мысли в кучу. Терла лоб, смотрела на лист, на Ушастика, успокоившегося при моем появлении, на краски, разложенные рядом на стуле.
Вот-вот – и начнется паника. Время было на исходе, а достойных идей в голове так и не появилось. Еще и Ушастик сегодня не стоял на месте – крутился, мешая мне сосредоточиться на выражении его морды.
– Да что ж такое! – воскликнула я. – Где это вдохновение, когда оно так нужно?
Придется нарисовать хоть что-то – уже неважно, получится ли у меня нечто неординарное. Пусть будет просто портрет.
И вдруг в конюшню залетел шмель.
Я не знаю, законно ли это – шмели в середине сентября? Если б меня спросили, я бы объявила их вне закона еще в мае. Но учительница по биологии наверняка поставила бы мне два и объяснила, что в природе все звенья важны.
Но все равно – откуда он вообще взялся? Я внутренне съежилась, а шмель, с низким гулом описав круг надо мной, устремился к Ушастику в денник.
Мы оба застыли – я и конь. А шмель едва не влетел прямо в его расширенные ноздри. И тут я увидела другого Ушастика. Вытаращив глаза, он отчаянно заржал и встал на дыбы. Потом принялся крутить мордой, фыркая, а глаза буквально выскочили из орбит. Я не выдержала и рассмеялась. У него был такой взбудораженный и возмущенный вид, словно его подставили.
Шмель, видимо, уже улетел, а я все хохотала.
– Ну, Ушастик, ты даешь! Ты, значит, боишься шмелей? Может, тебя уже кусали?
И тут меня осенило, что нарисовать я его должна именно таким! Горделивым, возмущенным, ошарашенным, норовистым и совсем немного наивным конем. Не таким, который вписывается в стандарты, а таким, каким он является на самом деле.
Я потерла руки и принялась за работу. И даже когда пришла Юля и сказала, что Ушастику пора на тренировку, а потом увела его, я так и осталась сидеть рядом с его открытым денником и все рисовала, рисовала, рисовала.
Уже почти стемнело, и мне позвонила мама, напомнив о времени, а портрет был еще не закончен. Егор сидел на лавочке снаружи – наверняка тоже поглядывая на часы. Но мне оставались последние штрихи. Я смешивала цвета, добавляла блики, мельчайшие детали, которые делали Ушастика Ушастиком.
Теперь я нарисовала его иначе. На том, первом, портрете был красивый и загадочный ахалкетинец.
На этом – был мой друг, к которому я привязалась всей душой. В его глазах плясали озорные искорки, а ноздри были чуть расширены от негодования. Чертенок, монстр, хулиган – вот такой получился Ушастик, настоящий.
В какой-то момент я решила, что все, хватит. Лучшее – враг хорошего. Эти слова часто повторяла моя преподавательница по рисованию. Бывает, что дополнительные детали уже становятся лишними. И нужно вовремя остановиться.
Я зевнула, потянулась, потом аккуратно свернула лист в трубочку, собрала свои вещи и вышла из конюшни.
Юля стояла рядом с манежем, облокотившись на забор, и что-то читала в телефоне.
Я подошла к ней, покряхтев немного, чтобы не испугать.
– Ну вот, готово, – и с этими словами я протянула ей свернутый портрет.
Она вытерла руки о штаны, аккуратно взяла портрет и развернула его. Ее глаза расширились – а потом она с восхищением посмотрела на меня.
– Ого. Ну просто… нет слов. Ого-о-о!
Я почувствовала, как щеки привычно нагреваются, и решила побыстрее попрощаться и сбежать. Тем более что Егор уже ждал меня на парковке рядом с велосипедами.
– Ладно, я пошла. Увидимся! – Я помахала Ушастику, который все еще занимался в манеже. – Правда ведь? На выставке?
Мы с Юлей уже обсудили все подробности – когда и с кем поедет Ушастик, как это организовано и можно ли мне поехать тоже. Не можно, а нужно – такой был ответ. И хоть я и сказала Маше несколько дней назад, что ни на какую выставку я не поеду, я не собиралась упускать эту возможность поддержать своих друзей.
Юля помахала мне на прощание и снова перевела взгляд на портрет, а я помчалась к Егору.
Мы крутили педали почти в полном молчании, что и хорошо – у меня в голове было на удивление пусто, ни единой мысли. Ветер приятно обдувал лицо, и аллея, по которой мы мчали, завораживала своей красотой. Облетевшие желтые листья украшали обочины.
По аллее мимо парка мы ехали бок о бок, и Егор вдруг сказал:
– А я ведь был неправ. Когда сказал, что ты классно рисуешь.
Я вопросительно взглянула на него, ожидая какой-то дурацкой шутки или подколки в стиле Вани.
– Ты рисуешь не классно, а потрясающе.
– О… спасибо, – отозвалась я, чувствуя, как предательски теплеют щеки.
– Правда. Я даже не ожидал.
– Что я могу так рисовать?
– Что люди, которых я знаю, могут так рисовать.
– А.
Я не повернула головы, чтобы он не видел мое красное лицо. Только крепче схватилась за руль велосипеда.
– Ты правда хочешь стать художницей? Ну, как ты в школе говорила, на внеурочке.
Приятно было, что он меня тогда слушал.
– Честно? Я не знаю! – Я почему-то засмеялась. Это признание словно сбросило камень с души. – Да, я, конечно, сказала так, но это просто единственное, что пришло в голову, веришь?
– Ага.
– Я даже не знаю, как именно нужно решать, чем ты хочешь заниматься.
– Ну, ответь себе на вопрос, что ты любишь делать? И что ты умеешь делать такое, чего другие не умеют?
– А как бы ты сам ответил на этот вопрос?
– Знаешь, я как-то играл с друзьями в баскет, и они сказали, что я всегда беру на себя самую незаметную роль, но и самую сложную. Мне вот это нравится – делать что-то важное, за что больше никто не берется.
Я вспомнила, как он вызвался помочь в конюшне и таскал тележку с сеном, зная, что там одни девушки – Николая Николаевича в тот день не было. И как он держал копыто Бусинки, когда та словила гвоздь.
И как он рассказывал, что возится с младшим братом. Я чуть было не пожалела его, подумала, ему в тягость. Но у него было такое лицо – светлое, довольное, что я поняла: ему это нравится.
Внутри у меня что-то екнуло, и я взглянула на Егора, а потом быстро отвела глаза.
– Ну а ты? – спросил он.
– Наверное, лучше всего у меня получается видеть красоту в чем-то привычном, примелькавшемся. Знаешь, в том, в чем другие и не думают ее искать, да и я сама не думала, а потом – оп! – и вот оно, – сказала я.
И тут же ужасно смутилась.
Главное, чтобы не решил, что это я про него. Хотя как будто и про него тоже?
– И да, я очень люблю рисовать, – тихо добавила я. – Но мне казалось, это как-то слишком… просто.
– Просто? – усмехнулся Егор. – Ну пусть кто-нибудь тогда попробует нарисовать такой же портрет. За пару часов.
А ведь он был прав. Я и не задумывалась о том, сколько времени потратила на рисунок в общей сложности. Казалось, я мучилась над ним недели две. Но по факту мучилась я из-за всех этих ссор и недомолвок, а рисовала и впрямь часа два.
До самого нашего района мы крутили педали молча, думая каждый о своем или о чем-то общем – неизвестно.
Наконец-то портрет был нарисован, а Ушастик, кажется, готов к выставке. Несмотря на ссору с Машей и все эти дурацкие события, на душе у меня было спокойно.
Если выражаться терминами из новенького учебника по физике, то моя жизнь будто бы обрела другую плотность. А все потому, что изменилась масса – точнее, появилась масса всего того, что мне действительно нравилось. Так странно, но еще пару месяцев назад жизнь казалась совсем пустой, заполненной чужими интересами и чужими разговорами, и в ней совсем не было меня.
Правда, мне становилось немного грустно при мысли о том, что история с портретом закончилась и мне как будто незачем возвращаться на конюшню.
Но впереди была выставка, и это придавало мне сил.
Оставалось еще кое-что, что меня мучило. Словно гвоздь в копыте у Бусинки, который нужно было вытащить.
Субботним утром, за завтраком, я решилась на этот разговор.
– Мам.
Она подняла глаза от чашки с кофе, которую обнимала обеими руками. Папа тоже внимательно посмотрел на меня, видимо, уловив напряжение в моем голосе.
– Да, Асенька?
– Что тогда на самом деле произошло?
– Когда?
Родители переглянулись, и я буквально зарычала:
– Агр-р-р-р-р-р… Перестаньте уже в гляделки играть, давайте вслух!
– Асенька, ты о детстве? О конюшне? – Когда я кивнула, мама вздохнула и придвинулась ближе. – А ты правда совсем ничего не помнишь?
– Почти ничего. Иначе бы я не спрашивала. Какие-то обрывки. Пони, морковку.
– Ну… ты же всегда любила лошадей.
– Да, мам, это я знаю.
– Ну и вот… Ты так их любила, без умолку о них говорила, что, когда тебе исполнилось пять, мы решили сводить тебя на конюшню. Тогда она была недалеко от парка, где площадка для собак, помнишь?
– Ага, мы еще там на велосипедах всегда катались.
– Ну вот, оказалось, что они набирают группы детей и даже устраивают соревнования по выездке. И мы возили тебя туда на занятия несколько месяцев.
– И, судя по медали, я что-то там выиграла.
– Да, ты лучше всех проехала тогда, – улыбнулась мама. – Такая маленькая, но решительная, с прямой осанкой…
– И?
– Ну а потом, однажды, ты сильно упала. – Мама снова тяжело вздохнула и помрачнела. – Нас с папой рядом не было, мы пошли прогуляться в парк, пока у тебя занятие. Купили мороженое. А через полчаса нам позвонили – ты вылетела из седла. Мы примчались сразу же, бежали как ненормальные. А там ты, вся в порезах, а рядом тренер с аптечкой – благо, что она у них была. Разбила в кровь коленки, локти, даже на лбу был огромный синяк, хотя ты была в шлеме. Плакала так, что захлебывалась слезами. Поехали в травматологию, проверили, ничего серьезного, только ушибы. Купили тогда тебе куклу-русалку, чтобы утешить немного… Но после этого тебя было не заставить даже близко к лошади подойти. Да мы с папой и сами этого не хотели, если честно.
– Это так странно, получается, у меня память отшибло?
– Ты была маленькая и очень испугалась, но я была уверена, что ты все помнишь. И куклу эту ты всегда особенно любила, везде носила ее с собой.
Я всхлипнула. Сама не заметила, как слезы снова потекли по щекам. За эти пару недель я плакала столько, что странно, что вокруг нашего дома еще не появилось море. Его бы назвали Асиным, в мою честь, и малыши бы запускали там кораблики из картона.
Мама нежно вытерла мои щеки и поцеловала меня в нос.
– Милая, от всей этой истории с конюшней одни слезы и переживания. Может, зря мы тебя туда отпустили.
– Нет, мам, не зря, – возразила я. – Это лучшее, что со мной случалось за последнее время. У меня появились настоящие… друзья. И вообще… спасибо вам за это. – Я снова всхлипнула.
– Асенька… – растрогалась мама и сама украдкой смахнула слезу.
– Прости нас, малышка, – сказал папа. – Мы очень глупые родители.
Он встал из-за стола, подошел ко мне и поцеловал в макушку. Мама придвинулась еще ближе и обняла меня.
– Нет, вы не глупые, вы самые хорошие, – сказала я. – Без вас у меня вообще бы ничего этого не было.
Внезапно я подумала, что папина старушка-развалюшка гораздо лучше любого навороченного джипа, просто потому что она папина и на ней он по первой просьбе примчится за мной куда угодно. Что мамина работа, на которую я так обижалась из-за того, что мы не смогли поехать в отпуск, очень даже ничего, ведь мама не уезжает в офис и может проводить со мной время – пусть и немного – почти каждый день. Что мой небольшой шкаф вполне себе вмещает все мои цветочные наряды. Что моя кукла-русалка – самая любимая и важная игрушка, и ей для этого необязательно стоить безумно дорого. Что медалька в шкафу – бесценна, ведь я, оказывается, очень смелая. И что все-все-все, что мы с родителями делали вместе, хоть это и не похоже на модные пижамные вечеринки и классные тусовки, было лучше всего на свете.