Школа – как к ней ни готовься – всегда начинается как снег на голову, неожиданно и неприятно. Ну или как дождь, который, собственно, и зарядил во время линейки, поэтому мы все стояли под зонтами. Конечно, я не решилась нарядиться «ультрамодно» – так выразилась Маша, когда мы составляли луки у нее дома, – и оделась как обычно: простая белая рубашка и прямые широкие брюки. Пришлось еще куртку надевать. Я упросила маму достать мне старую черную ветровку, и родители, конечно же, снова многозначительно переглянулись. Папа наверняка успел пересказать маме наш с ним разговор про «ботаничку», но это даже к лучшему – не придется повторять еще раз то же самое.

Маша пришла именно в том, что мы с ней тогда выбрали: в блузке с рюшами, юбке чуть выше колена, туфлях с пряжкой на небольшом каблуке и красивом приталенном тренче. Мы с ней почти не разговаривали, она с субботы была не в духе. Хотя с другими шепталась и хихикала.

И на линейку мы шли не вместе – Маша написала, что ее отвезет папа, а меня в итоге проводили родители. Мама несла над моей головой зонт, а я прижимала к груди букет для учительницы, чтобы не намок.

Первая учебная неделя тянулась невозможно долго. Куча заданий по английскому, письменная работа по литературе и ненавистная внеурочка. Каждый должен был выступить перед классом с проектом на тему будущей профессии. Честно говоря, мне многое по душе. Я люблю историю и всякие квесты, попробовала бы себя в качестве экскурсовода или вожатой в лагере. Но рассказать решила о том, что мне сейчас ближе всего: призналась, что хотела бы стать художницей. Ох, и зря я это ляпнула! Чего я только не услышала в свой адрес от одноклассников, особенно от Вани: «Художница – это не профессия!», «Цветочки будешь рисовать?», «В художке учатся единорожки». Учительница сказала: «А ты, Ваня, сейчас тоже пойдешь к доске», – на что он жалобно протянул: «Мария Васильевна, я никем не хочу стать, я бездарность».

Все в классе дружно заржали, и учительнице даже пришлось шикнуть на них, иначе бы они не унялись. Но настроение продолжать рассказ у меня пропало, я быстренько завершила выступление и села на свое место.

Когда очередь дошла до Маши, она невозмутимо заявила, что будет блогером, так как лучше всех разбирается в трендах.

«Блогер на лошади, – подумала я. – Новый тренд».

Она собиралась снова ехать на конюшню в среду, и я решила попросить ее захватить и меня тоже. Был вторник, и мы как раз стояли в раздевалке после уроков. На переменах Маша как будто исчезала, и я даже пару раз подходила к Рите с Майей. Пыталась присмотреться к ним и понять, что в них такого «куриного»? Но ничего не заметила. Подружки обсуждали домашние задания и танцы. Рита переживала, что не успела разучить новые связки, а Майя обещала помочь ей перед занятием. Здорово, что они занимаются танцами вдвоем, подумала я. Вместе же не так страшно? Наблюдая за девочками, я заметила, что они поддерживают друг друга в равной степени, и это показалось мне… необычным.

Мне вспомнился натюрморт, над которым я как-то корпела на занятии в художественной школе. Если один предмет в тени другого, то на него никогда не падает солнце, верно? А если на него не светит солнце, он будто бы двухмерный, блеклый и не выделяющийся.

– А где Маша? – спросила меня Рита на одной из перемен. Спросила как-то подозрительно, и я вдруг поняла почему. Мы ведь сами, получается, их оттолкнули, а теперь, когда Маши со мной нет, – я к ним липну. Я смутилась и покраснела.

– Не знаю. Может, по телефону болтает? – Я отошла от них, кивнув: – Пойду поищу ее.

А может, Маша прическу поправляла в туалете… или избегала меня намеренно. Неприятный осадочек копился внутри, но я не знала, как обсудить это с подругой, поэтому, стоя в раздевалке после уроков, заговорила с ней о конюшне.

– А тебе-то зачем туда? – спросила Маша неожиданно резко. – Ты ведь не ездишь верхом.

– Ну… мне там нравится. И я рисую.

Тут я рассказала ей про Юлино предложение – нарисовать портрет Ушастика.

– Портрет? – удивилась Маша. – Ну, приехали.

– В смысле, приехали?

– Значит, ты и на выставку с ним собираешься, что ли?

– Да не собираюсь я ни на какую выставку. Только портрет нарисовать хочу, тем более Юля попросила.

Я поймала себя на неприятной мысли, что оправдываюсь. Но как будто Маша не оставила мне вариантов.

– Ну все ясно, – вздохнула она с таким лицом, словно я испортила ей что-то – настроение, день, жизнь?

Из школы мы снова шли не вместе, Маша сказала, что за ней приехал папа, и убежала по направлению к парковке. А я, закинув на плечи тяжелый рюкзак, поплелась домой одна.

* * *

Уже несколько дней Маша почти не писала мне и не звонила по вечерам. Тишина в эфире была неприятной, давящей. В среду в школе мы снова не общались. Маша только сказала, что они собираются на конюшню в пять, и спросила, точно ли надо за мной заезжать. Вид у нее при этом был снисходительный, как будто она делала мне огромное одолжение. Слова застряли у меня в горле, и я просто кивнула.

После обеда я собрала рюкзак. Снова взяла с собой морковку, а еще все то, что пригодится для портрета. Акварельную бумагу формата А3, карандаши, краски, кисти, палитру, ластик, точилку, масляную пастель. Честно говоря, я никак не могла определиться, чем же все-таки лучше рисовать. Чем передать этот невероятный цвет, эту вороную масть? Первое занятие в художке поставили на пятницу – жаль, а то бы я уже непременно посоветовалась с преподавательницей.

Кроме Маши и ее папы, в перламутровом джипе никого не оказалось. На мое «А где все?» Маша ответила, что Ваня, наверное, прикатит на велосипеде. Про Егора она не сказала ничего, а я не стала спрашивать – решила, что он наверняка занят чем-то важным. Может, опять сидит с братом. Ведь если ты не едешь с лучшим другом, с которым буквально никогда не разлучаешься, на то должна быть веская причина.

Папа Маши высадил нас у ворот. Позвонив, мы вошли на территорию и сразу поняли: произошло что-то нехорошее. Двери в конюшню и ворота в манеж были распахнуты, Юля, поникшая и взлохмаченная, стояла у подсобки, а на лавочке рядом с ней сидел, обхватив голову руками, какой-то незнакомец.

* * *

Ушастик сбежал. Когда я услышала это, у меня затряслись ноги. Я подумала, он сбежал неизвестно куда. Пропал. Но оказалось, что сбежал он из манежа – в кусты. Как объяснила мне Юля – довольно сбивчиво, – ему не понравился новый тренер.

Для того чтобы подготовить коня к выставке, владелица конюшни наняла одного из лучших берейторов, который на данный момент был свободен. И который, судя по всему, сидел сейчас на лавочке у подсобки, потирая голову. На вид – мужчина средних лет, ну то есть возраста моего папы, в высоких сапогах, бриджах, рубашке. Только весь в пятнах грязи и без шлема.

Рядом с ним, к слову, сидел Ваня – видимо, опередил нас на своем велосипеде. Я в этой кутерьме вообще не сразу его заметила.

– А что случилось? – задала я самый идиотский вопрос из всех возможных.

– Ох. – Юля посмотрела на дядечку в бриджах с извиняющимся видом. – Ну, Ушастик истерику закатил. Брыкался… и на дыбы вставал, и вертелся как ужаленный, а потом вообще к себе перестал подпускать, перемахнул через ограду и был таков.

Мне почему-то стало жалко не этого дядечку, а Юлю, которая все качала и качала головой, как собачка на приборной панели.

– А где он? – тихонько спросила я.

– У забора, там, сзади. – Юля показала рукой куда-то за подсобку. – Кричит на всех и копытами бьет. Ждем Николая Николаевича, чтобы помог отвести его в денник.

Я решила не спрашивать, кто такой Николай Николаевич, Юля и так наверняка устала от моих расспросов.

Уф-ф.

Как разобраться во всей этой ситуации? Я пожалела, что я еще не взрослая, – у них всегда находилось правильное решение. И вроде бы мои друзья сейчас были со мной. Но ощущения, что мы вместе что-нибудь придумаем, у меня не появлялось.

Я посмотрела на Машу. Она стояла с непроницаемым лицом, сложив руки на груди. Возможно, злилась, что ее занятие задерживается.

Посмотрела на Ваню. Он развел руками:

– Я ему говорю: «Ну ты чего, а, конь?» А он мне: «Ничего-го-го-го!»

Дурацкая шутка произвела на всех размораживающее действие. Маша фыркнула, Юля перестала качать головой, а я твердо решила обойти здание и посмотреть, как там Ушастик.

Юля сразу же схватила меня за локоть и принялась отговаривать:

– Может, он с ума сошел, а? Куда ты так рвешься? Вдруг он бросится на тебя или еще что?

– А вдруг ему плохо там одному? – сказала я и вдруг осознала, что именно это и есть самое главное в сложившейся ситуации.

Оглядев собравшихся еще раз, я все-таки пошла к Ушастику. Юля не отставала; она придерживала меня за плечо, словно для того, чтобы в случае чего оттолкнуть подальше.

Ушастик стоял в каких-то зарослях, похожих на кусты малины. Я сразу же вспомнила, что у ахалтекинцев очень тонкая и нежная кожа, и с содроганием представила, как он ободрал ее до крови. Если будут царапины, успеют ли залечить их к выставке?

Осторожно, медленно сняв с плеча рюкзак, я достала оттуда морковку.

Смешно, что шанс наконец-то покормить его мог представиться именно сейчас.

– Ушастик, привет, – негромко позвала я. Конь повернул голову и фыркнул, но с места не сошел.

– Пойдем со мной? – продолжала я, еще немного приблизившись. – Пойдем вернемся в денник и отдохнем?

Я вытянула вперед руку с морковкой.

– Смотри, что у меня есть. Я тебя угощу.

Ушастик развернулся, сделал пару шагов ко мне – я задержала дыхание, когда он выбирался из зарослей, боялась, как бы не поцарапался, – и вытянул шею.

Юля, кажется, тоже не дышала.

– Вот. – Я сделала еще один шажок ему навстречу, держа морковку на ладони.

Юля схватилась за голову. «Что ты делаешь?» – читалось в ее глазах.

Ушастик подошел ближе и аккуратно забрал морковь с моей ладони, а я рискнула и погладила его по щеке. Он не убрал голову. Я взяла его под уздцы и мягко потянула в сторону конюшни. И он пошел.

– Мой хороший, – сказала я. Слезы навернулись мне на глаза. – Мой хороший, мой славный Ушастик.

Юля ошарашенно смотрела на нас. Мы обошли здание, берейтора на лавочке уже не было – видимо, скрылся из виду, чтобы не взбесить коня.

– Ого, Укротительница диких лошадей! – Ваня вытаращился на меня.

Я покачала головой, как бы говоря – не сейчас, не спугни.

Маша цыкнула и пробормотала что-то себе под нос.

Мы дошли до денника, и за нами сразу же появилась Юля, она ловко завела Ушастика внутрь и заперла дверь.

– Фу-у-у-у-ух. – Согнувшись пополам, она выдохнула в голос. Наверное, впервые за все это время. – Вообще, сейчас отшагать бы его в манеже, но сил уже никаких, вдруг снова взбрыкнет? Дождемся Николаича…

Мы с ней осмотрели коня – кроме пары небольших царапин, видимых повреждений у него не было.

Я не переставала с ним разговаривать, а он только помахивал хвостом в ответ, как мне казалось – немного печально.

– Бедный мой Ушастик. Никто тебя не понимает, да?

Я стояла, прислонившись к деннику, а Юля опустилась на корточки и провела рукой по волосам.

– Ну и что бы я без тебя делала? – сказала она.

– Все то же самое? – улыбнулась я.

– Пожалуй… Но ты смелая. Знаешь об этом?

– Да какая я смелая? – воскликнула я так громко, что Ушастик дернул хвостом. – Я трусиха, и все об этом знают.

Юля поднялась и выпрямилась, а потом, скрестив руки на груди, задумчиво посмотрела мне в глаза:

– Никто не знает тебя по-настоящему, даже ты сама, спорим?

С этими словами она похлопала меня по плечу и пошла к выходу.

Вскоре жизнь в конюшне вернулась в привычное русло, занятия возобновились, а приехавший в срочном порядке Николай Николаевич пошел пить чай и о чем-то говорить с Юлей. Это оказался тот самый дядечка в униформе, который страховал Ушастика – или меня? – в прошлый раз.

Не зная, чем занять себя в ожидании, я принесла с улицы свой рюкзак и, достав оттуда папку с листами А3, вытащила один, положила сверху и карандашом принялась зарисовывать эскиз будущего портрета. Ушастик стоял почти не шевелясь, и это было мне на руку, хоть я и не переставала думать о том, как ему, наверное, сейчас грустно.

Через полчаса ко мне подошла Юля.

– Ох, Асенька. Прости за весь этот бардак. Николай Николаич созвонился с женой и согласился вернуть нам Катерину… А ты молодец, уже начала рисовать?

– Да, сделала набросок. Дорисую в субботу. Столько всего случилось сегодня, не думаю, что Ушастик готов долго мне позировать, – улыбнулась я.

– Хорошо, как скажешь. В субботу приезжай обязательно. Я все время здесь. Ну, кроме воскресенья и понедельника. А Катя завтра приедет и снова начнет с ним заниматься. Выставка на носу у нас… Ох…

– Вы справитесь, я верю, – сказала я. Мне очень хотелось помочь чем-нибудь еще, но что я могла сделать? Ничего, только портрет нарисовать.

Мы с Юлей вышли на улицу и сели рядом с манежем, в котором занималась Маша и еще какая-то незнакомая девушка. Ваня уже укатил домой на велосипеде. Видимо, решил, что с него достаточно истерик и лошадей.

– А кто такой Николай Николаевич? И его жена? И что за история с Катериной? – Мне было неловко спрашивать, но вопросы так и вертелись у меня в голове.

– Так, давай по порядку. Николай Николаевич – это муж владелицы конюшни. Ну, они оба тут хозяева. Катя с Ушастиком каждый день занималась, но владелица вдруг решила, что она юная и без регалии… ну и, короче говоря, наняла этого мужика. Опытного.

– Но Ушастику он не понравился.

– Судя по всему.

– Почему-то никто и не подумал спросить его мнение, – нахмурилась я.

– Возможно, потому что он лошадь и не умеет говорить, – хмыкнула Юля. – «Ушастик, а давай попробуем с другим тренером? Что ты думаешь по этому поводу?» – «Фр-р-р…» Так?

Я только вздохнула. Несправедливость этой ситуации меня ужасно расстраивала.

– Знаешь, – через некоторое время сказала Юля, – я как-то читала одну статью, и там было написано, что ахалтекинцы идеальны для верховой езды, но их очень сильно ранит грубость и неуважение. К ним нужен особый подход.

– Мне кажется, я тоже это читала! Там еще было сказано, что в руках умного и терпеливого всадника ахалтекинец будет показывать отличные результаты.

– Да-да. Так и есть. Ахалтекинцы очень темпераментные и своевольные. Человек должен продемонстрировать свой авторитет, но при этом и коня уважать, терпение проявлять. Эти лошади другие, не такие послушные, как полукровки. Зато преданные тем, кого выбрали.

– Ага. Я еще читала, что, выбрав однажды хозяина, они остаются верны ему на протяжении всей жизни. – Тут я не сдержалась и вздохнула. – Получается, его хозяйка – владелица конюшни?

– Ну по документам точно. А так… не знаю.

– Значит, этот дядечка требовал подчинения, а Ушастик возмутился?

– Видимо, да. Или берейтор просто ему не понравился. Это как у людей. Бывает, с первого взгляда человек не твой.

– А бывает, вроде бы и не твой, но ты идешь у него на поводу, – тихо сказала я.

– Ну, это не про Ушастика! – улыбнулась Юля. – Он будет только с теми, кому по-настоящему доверяет.

– Он очень умный, – кивнула я.

– Знаешь, мне кажется, у тебя дар, – вдруг сказала Юля.

– Какой?

– Понимать лошадей. Может, станешь лошадиным психологом.

– Звучит ужасно. Но идея хорошая, – рассмеялась я.

* * *

Юля ушла заниматься делами, а я осталась на скамейке дожидаться Машу. Солнце потихоньку клонилось к закату, и на улице стало ощутимо прохладнее – осень с ее промозглыми вечерами вступала в свои права. Я застегнула толстовку и надела капюшон. И от нечего делать начала листать скетчбук. Почти на каждой странице было что-то про лошадей. Экипировка жокея, грациозные скакуны, забавные пони, улыбчивая Белла… Судя по скетчбуку, последнее время в моей жизни были сплошные лошади. Я улыбнулась и погладила пальцем челку Беллы.

– Что ж, ладно, я не против. Лошади – так лошади.

Странное чувство внутри меня, которое появилось в тот самый день, когда Маша только объявила о своем намерении стать звездой конного спорта, будто бы преобразилось. Теперь оно было как щекотка в области солнечного сплетения, как воспоминание о теплом лете или название песни, которое ты никак не можешь вытащить из памяти, слушая знакомые ноты.

Пролистав скетчбук в обратном направлении, я подняла глаза. Маша уже переоделась и шла ко мне.

Она поставила спортивную сумку на скамейку рядом со мной и, нахмурившись, принялась скроллить в телефоне.

Это молчание было некомфортным даже для меня.

– Ну, как ты покаталась? – спросила я.

– Нормально. Сегодня рысью. Ты же видела.

– Ну ты героиня.

– Пф-ф. Да это ты у нас героиня. Вернула Ушастика в стойло.

Я улыбнулась, но, увидев ее лицо, поняла, что это сарказм, и замерла.

– А говорила, что боишься лошадей, – продолжала подруга, глядя в телефон.

– Я и боюсь.

– Что-то незаметно.

– Нет, мне и правда было ужасно страшно. Но ведь он же…

– Но ради всеобщего внимания ты и не на такое готова, не правда ли?

– Что? Маш, да перестань, ты что, меня не знаешь?

– Да вот мне кажется, я тебя совсем не знаю.

Я не нашлась, что на это ответить. Только вспомнила Юлины слова. В ту же минуту Машин папа посигналил из-за забора. Мы вышли за ворота, Маша закинула сумку с экипировкой в багажник и села вперед. А я на заднее сиденье. Так мы и промолчали до самого дома, слушая любимое радио ее папы – «Семь на семи холмах».

Мне было ужасно обидно, ведь я не сделала ничего плохого. Наоборот. Я пожалела Ушастика, только и всего. Ни о чьем внимании я в тот момент не думала. И нет, я не стала какой-то другой. Я была все той же Асей, скучной ботаничкой, трусихой и молчуньей, которая снова не нашлась, что сказать.

* * *

В четверг утром было прохладно, снова моросил дождь. Но я наотрез отказалась надевать желтую куртку.

– Это потому, что она в цветочек? – мягко спросила мама, доставая из гардероба черную ветровку.

– Да, – раздраженно буркнула я. Не хотелось ничего объяснять. – Слишком много всего у меня в цветочек.

– Ну и что такого? Тебе же нравится. Ты же сама ее выбрала! Помнишь, как ты радовалась, когда увидела ее в магазине?

– Уф-ф… я просто хочу, чтобы они забыли об этой куртке. Чтобы перестали называть меня Цветочком и Ботаничкой, перестали докапываться.

– Милая, ну если им хочется до тебя докопаться, они ведь всегда найдут повод. Нельзя же из-за этого отказываться от всего, что тебе нравится. Ломать себя в угоду другим.

– Ладно, мам. Ты не понимаешь.

– Ну конечно. Куда мне. – Мама покачала головой и обняла меня на прощание.

Когда я вошла в класс, Маша уже была там и о чем-то хохотала с Ваней, сидя на задней парте. Да, я не ошиблась – именно на парте. На ней была юбка и конные сапоги, а волосы она распустила. Несколько одноклассников толпились рядом с ней – судя по всему, смотрели что-то в телефоне.

– Привет, Цветочек – Укротительница лошадей! – гаркнул Ваня и помахал мне рукой.

Маша то ли фыркнула, то ли подавилась. «Привет» мне она не сказала. А утром вообще проигнорировала мои сообщения – я спрашивала, вместе ли мы пойдем в школу.

Я села на свое место – за первую парту – и начала по очереди выкладывать из рюкзака учебник, тетрадь, ручку.

Весь урок я думала, что скажу Маше, которая вообще-то должна быть за меня. Она же моя подруга, не правда ли? Разве подруги ведут себя так? Посмеиваются, подчеркнуто игнорируют, шепчутся за спиной? Горло все сильнее сжималось от обиды: если не выскажусь – точно задохнусь.

Но на перемене подруга куда-то исчезла – как это часто теперь случалось. Может, поправляла прическу в туалете. На следующей – тоже испарилась. И так до самой большой перемены. Но и в столовой я сидела одна, а Маша в этот момент о чем-то мило болтала с Егором, стоя у окна. Он без конца ерошил челку и жестикулировал. Ваня с аппетитом наворачивал гречку.

Глядя на них, я почувствовала острую боль в желудке. Почему-то именно тот факт, что Егор сейчас тоже на их стороне, тоже болтает о чем-то с Машей, тоже наверняка смеется надо мной, добил меня окончательно. Оставив недоеденный бутерброд, я вышла из столовой и заперлась в кабинке туалета, пытаясь успокоиться хоть немного.

Вспомнила технику «квадрат»: четыре секунды вдох, четыре – задержка дыхания, четыре – выдох и опять четыре – задержка. Подышала, посчитала, стало чуть полегче. Но в горле все равно стоял ком.

Из школы я шла одна – быстро собрала вещи, прихватила в раздевалке ветровку и выбежала на улицу. Вернувшись домой, увидела, что еще утром меня отметили в соцсети.

Мама разблокировала мне доступ в интернет – после нескольких отчаянных просьб, и, уединившись в своей комнате, я открыла Машин пост.

Там было несколько фотографий – блистательная Маша, заправские всадники Егор и Ваня, и я, сидящая на скамейке и обнимающая свой рюкзак в цветочек с таким видом, как будто готова провалиться сквозь землю. А еще – я, вжавшаяся в стену подсобки с пакетом моркови в руках.

Под фото была подпись: «Не всем дано быть звездами. Но это и хорошо. Иначе не было бы у меня группы поддержки».

– Ну спасибо, – прохрипела я почему-то осипшим голосом и, отшвырнув телефон подальше, накрыла голову подушкой.

Потом я, оказывается, провалилась в сон. Мама точно раз двести потрогала мой лоб, пока я спала. На двести первый я проснулась от прикосновения ее ладони.

Вечером родители, устроив прямо при мне небольшой семейный консилиум, решили, что я устала от переизбытка впечатлений и постоянных поездок на конюшню вкупе с начавшейся учебой.

Наверное, срубило меня и впрямь от переизбытка – только не впечатлений, а невыносимой обиды, злости, непонимания. Но об этом я не стала говорить, мне не хотелось продолжать утренний разговор с мамой. Она ведь наверняка скажет, что не надо больше общаться с теми, кто делает мне больно. И не нужно «ломать себя в угоду другим». Но что, если я не знала, как иначе? Что, если я действительно умела быть только чьей-то группой поддержки?

* * *

В пятницу я наконец-то пошла в художественную школу. Занятий у нас не было с мая, и после долгого перерыва я с удовольствием вернулась в пропахший красками класс. Все события последних дней сильно подпортили мне настроение, но тут я хотя бы могла расслабиться – никто не шушукался за спиной и не отпускал в мой адрес колкостей. Ребята в группе были хорошие, а самое главное – собирались тут, чтобы порисовать, а не посплетничать.

Солнце светило в окна, и краски, разложенные на моем столе, переливались, как перья сказочного павлина. Я невольно залюбовалась разноцветными бликами и на минуту забыла обо всем: о Маше, о школе, о своих обидах.

Полоска солнечного света на паркете тянулась к моим потрепанным кедам, а тени от разросшихся за лето цветов ложились на пол и стены замысловатым узором. Я зарисовала наш класс в скетчбуке, пытаясь запечатлеть этот момент, сохранить его в памяти.

Мне ужасно хотелось рассказать преподавательнице о портрете, который я рисую. Посоветоваться: «Анна Александровна, помогите нарисовать ахалтекинца». Но она ведь потом наверняка попросит показать ей результат моего труда. Вдруг ничего не получится? Или получится, но не очень? Если она даст совет, а я ее подведу – мне будет стыдно. Поэтому я ничего не стала рассказывать.

Просто рисовала птиц, которые сегодня были темой нашего занятия, и почти ни о чем не думала. Желторотые воробьи, серовато-бурые скворцы, черно-белые ласточки.

Когда все собирались уходить, я задержалась и спросила:

– Анна Александровна, а мы когда-нибудь будем рисовать лошадей?

Преподавательница подняла на меня глаза и улыбнулась.

– Ну, если ты хочешь, Ася, можно и лошадей.

Я улыбнулась ей в ответ. Она была очень добрая и обаятельная. Вот бы побольше таких учителей!

– Знаете, – сказала я нерешительно. – Я вот думаю. Я хочу вас спросить.

– О чем, Асенька?

– Ну… Как нарисовать что-то так, чтобы другие точно поняли, что оно… по-настоящему прекрасно?

Анна Александровна отложила стопку рисунков и оперлась руками на стол. Посмотрела в окно, потом снова на меня.

– Я всегда говорю, что не так важно, что нарисовано. Важно, кто это нарисовал. Потому что в конечном счете все увидят именно твое восприятие.

– Восприятие?

Да, у меня есть эта дурацкая манера повторять последнее слово в предложении, когда я не знаю, что сказать, или просто хочу взять паузу и обдумать ответ. Но Анна Александровна – не моя мама, поэтому она пропустила это мимо ушей.

– Да. Твое восприятие отличается от моего. А мое – от Настиного. – Она кивнула Насте, которая собирала вещи на задней парте. – А Настино – от Сашиного или Светиного, – она сделала неопределенный жест в сторону коридора, – или чьего-нибудь еще. Мы видим не то, что нарисовано, а то, как это воспринимает художник.

– А… поняла. Значит, если я считаю что-то красивым, я могу изобразить это именно так?

– Не факт, что кому-то это тоже покажется красивым. Красота субъективна. Но ты изобразишь то, что видишь ты. Передашь свои чувства и эмоции. И твое восприятие красоты люди считают.

– Ясно, спасибо. Большое спасибо! – сказала я, улыбаясь.

– Слышала когда-нибудь фразу: красота в глазах смотрящего?

– Ага, – закивала я. – Слышала.

Мне захотелось обнять преподавательницу, но я, конечно, этого не сделала. Просто поблагодарила ее еще раз и вышла из класса.

Значит, не все потеряно? Значит, кто-то сможет увидеть Ушастика моими глазами? Ведь в моих глазах он само совершенство!

* * *

В субботу на конюшню я снова поехала с Машей и ее папой. Я намеренно попросилась с ними. Не потому, что за все простила Машу, – а потому, что мне необходимо было с ней поговорить.

Накануне я целый вечер думала о том, как высказать подруге все, что накопилось. Вопросы, с которых можно было начать этот разговор, казались мне ужасно убогими: «За что ты так со мной?», «Что происходит?», «Почему ты все время молчишь?», «Я что, сделала что-то не так?». Один другого хуже. Пора признать: я не мастер вести диалоги. Я – мастер-фломастер, как говорит папа.

В конце концов я решила просто объяснить Маше, как мне неприятны все эти смешки, обидные прозвища и тем более посты, где меня выставляют не в лучшем свете.

Но всю дорогу до конюшни Маша взахлеб болтала по телефону с сестрой. Диана уехала на какие-то соревнования на три дня – как объяснил Машин папа. Мне не оставалось ничего, кроме как смотреть в окно и изредка отвечать Машиному папе на вежливые вопросы про школу и конюшню.

– А где Ваня? – спросила я исключительно для того, чтобы поддержать разговор. – Он что, передумал заниматься верховой ездой? Или снова на велосипеде?

– Не знаю, честно, – пожал плечами Машин папа, озираясь на дочь. – Спроси лучше Машку, это она все планирует, как полководец.

Маша сверкнула на него глазами, а на меня даже не посмотрела. Я что, даже надменного взгляда теперь не заслуживала?

* * *

Юля уже ждала нас – а точнее, меня. Она сразу же показала мне некое подобие мольберта, который соорудил Николай Николаевич. На этой широкой доске – она ставилась на треногу – можно было закрепить лист А3, что мы и сделали. Потом я расположилась со всем этим хозяйством – и красками – у денника Ушастика.

Я решила порисовать, пока Маша занимается, а потом все-таки с ней поговорить. Минут через сорок я поняла, что, скорее всего, придется либо просить Машу меня подождать, либо звонить папе, чтобы забрал меня позже. Рисунок был готов только наполовину. Вдруг не получится приехать сюда еще раз на следующей неделе?

Я как раз думала о том, как лучше смешать краски, чтобы передать блики на шерсти, когда в конюшню ворвалась Маша, расстегивая на ходу шлем.

– Ты закончила? – спросила я, рассеянно глянув на нее.

Она широким шагом подошла ко мне вплотную, и я увидела, что лицо у нее пунцовое, а в глазах чистая ярость.

– Ты специально все это устраиваешь, да? – не то прошипела, не то прохрипела она.

– Что?

– Тусуешься тут постоянно, все портишь? Тебя бесит, что я хочу стать звездой? – Маша все повышала голос, вот-вот перейдет на крик. – Это не дает тебе покоя, да? А говорила, что будешь меня поддерживать!

– Чт-то? – повторила я, растерявшись от такого напора и все еще ничего не понимая.

– Таскаешься сюда ради Вани?

– Ради Вани?! – Я едва дар речи не потеряла от удивления.

Она уперла руки в бока и молча уставилась на меня.

– Да уж поверь, приятнее с лошадью общаться, чем с Ваней! – выпалила я наконец первое, что подумала. – И я же говорила тебе, что меня попросили нарисовать портрет Ушастика, разве ты не слышала?

– Попросили? Ха! Да ты сама напросилась. Везде влезла! И за помощью обратились к тебе, и Ушастик почему-то признает только тебя, и все тут с тобой сюсюкаются, как с приглашенной… звездой! Николай Николаевич лично для тебя мольберт сделал!

Мне кажется, я начинала понимать.

– Ты думаешь, ты такая талантливая? – не унималась Маша. В ее голосе проскальзывали истеричные нотки. – Да что ты вообще там можешь нарисовать?

Опешив, я медленно сняла портрет с мольберта и показала ей.

Она ухватила лист и с яростью дернула на себя. И портрет – с ужасным, кошмарным, невыносимым звуком – порвался.

* * *

Так горько я еще никогда не плакала.

Привалившись спиной к деревянной стенке денника, я обхватила колени руками, уткнулась в них носом и дала волю слезам. Звуки из меня выходили какие-то нечеловеческие, утробные. Не то плач, не то вой.

Через некоторое время, немного успокоившись, я почувствовала, как стенка за моей спиной дрожит – Ушастик толкал решетку носом.

– Эй, – сказала я, поднимаясь на ноги и вытирая щеки. – Прости. Прости меня. Малыш.

Но, вспомнив, что его портрет порван, снова горько разрыдалась.

В этот момент в дальнем конце конюшни появилась Юля.

– Ася, ты где? Там Маша домой умотала, я не поняла, почему она тебя не ждет? Вы не вместе?

Увидев, что я плачу, она бегом бросилась ко мне.

– Эй-эй! Ты чего? Ушастик тебя задел? Что случилось? Ася?

И тут Юля заметила разорванный портрет на полу.

– О-о-о… что тут произошло? – Через мгновение она, кажется, все поняла. – Маша?

Я только и могла, что кивнуть.

Юля осторожно – как будто там было что беречь – подняла портрет и положила на стул, где я сидела чуть раньше, а потом крепко обняла меня. А я уткнулась мокрым носом в ее плечо.

– Ясно. Так. Пошли. Вытрем слезы и выпьем чаю.

* * *

Мы сидели на скамейке возле манежа, той самой, с которой все началось. Слезы больше не лились ручьем, но лицо наверняка было красное и опухшее. Манеж пустовал, вокруг царила почти звенящая тишина.

– Мне кажется, я больше никогда не смогу дружить с Машей, – всхлипывая, сказала я.

– Знаешь, если честно… мне странно, что ты вообще с ней подружилась. Вы ведь совсем разные.

– Я думала, что, общаясь с ней, сама стану другой.

– Зачем тебе быть другой? – удивилась Юля.

– Ну, мне всегда хотелось быть смелой и уверенной в себе, уметь давать отпор… и кокетничать, когда надо, и вообще быть такой… ну… хладнокровной, что ли. Мне казалось, если я буду дружить с Машей, она меня заразит этой своей уверенностью.

– Знаешь, по-моему, тебе совсем не надо быть другой. Такая, как есть, ты просто чудесная. И очень даже смелая. Просто чувствительным людям очень сложно обрастать броней, у них мягкие, нежные сердца.

– Папа тоже сказал, что у меня доброе сердце. А Маша что, получается, бронированная? – усмехнулась я неожиданно для самой себя.

– Маша такая, какая есть, и ты тоже, и это надо просто принять. Не нужно никого менять. Лучше просто заметить других людей, которые есть рядом с тобой. Может, не таких уверенных в себе, крутых или бронированных, зато по-настоящему близких тебе. Тех, кто тебя ценит, видит и понимает.

– Например, тебя? И одного упрямого коня.

– Ну он не человек, конечно, – снова рассмеялась Юля, – но видит тебя и понимает точно. И я тоже.

Я прижалась к ней, и она крепко-крепко меня обняла.

* * *

– Пап, приедешь за мной?

Я позвонила ему, как только успокоилась. Он, конечно, очень стараясь скрыть тревогу в голосе, сразу же сказал, что выезжает.

Я удивилась – или нет, – когда на конюшне они появились вдвоем с мамой.

– Эй, что тут у нас стряслось? – Папа взял меня за подбородок и пристально посмотрел мне в глаза.

И конечно, я не выдержала и заплакала снова.

Мама вздохнула:

– Ну вот, я так и думала. Сначала куртка, теперь эти слезы. И вот это еще… – Она взяла мою руку и посмотрела на два разодранных до крови пальца.

– Что случилось, дочь? – спросил папа мягко, приобняв меня за плечи.

Я рассказала им, сбиваясь и торопясь, чтобы поскорее покончить с этим.

– А когда выставка? – уточнил папа, после того как я закончила эту ужасную историю всхлипами и шмыганьем и мама протянула мне салфетку.

– Через неделю.

– Ну, малышка, у тебя есть еще це-елая неделя, – подмигнул мне папа. – Целая неделя на то, чтобы нарисовать шедевр гораздо лучше предыдущего, м-м?

Я стояла и, оторопев, смотрела на него.

– Не знаю, пап… Правда не знаю. Не уверена, что смогу. – Я снова всхлипнула и вытерла нос. – После всего этого… Да и вообще я не уверена, что смогу нарисовать Ушастика так, как он того заслуживает. Кстати, ты хочешь его увидеть? А ты, мам?

Родители с энтузиазмом закивали, и мы пошли к денникам. Юля помахала нам из манежа – она занималась там с какой-то девушкой. У входа мы столкнулись с Катериной, она тактично сопроводила нас в дальний конец здания.

Ушастик стоял к нам вполоборота. Когда мы приблизились, он скосил глаза в мою сторону. Папа с восхищением посмотрел на него, а мама даже ахнула.

– Что я могу сказать… Не борзая, конечно. – Папа лукаво покосился на маму, а потом почесал затылок. – Но этот конь определенно достоин самого лучшего портрета. А ты как считаешь, дочь?

* * *

Утро воскресенья прошло за плотно закрытой дверью.

О чем думают подростки тринадцати лет, когда запираются в своей комнате и ни с кем не хотят разговаривать?

Ну, кроме того, насколько несправедлив к ним мир?

Об уроках?

О непонятливых родителях?

О мечтах, которые не могут сбыться?

О друзьях, которые и не друзья вовсе?

О…

Я думала обо всем сразу. И много о чем еще.

О том, например, что Маша относилась ко мне как к сопернице, хотя сама же написала этот пост про группу поддержки. (Хотя, может, поэтому и написала?)

О том, что она… завидовала? Чему? Что нарисовать портрет попросили именно меня? (Хотя очевидно же, что в художку из нас двоих хожу именно я.)

О том, что Ваня… про Ваню думать вообще было дико.

Подождите. Я резко села на кровати. Ей что, нравится Ваня? Так в этом, что ли, дело?

Может, поэтому она так злилась на Ритку и Майю? И… на меня?

А почему она никогда об этом прямо не говорила?..

«Потому что только ты думала, что вы лучшие подруги, а она – нет», – угрюмо заявил внутренний голос, поддерживая диалог.

Я обессиленно рухнула на подушку.

Сдалась же мне эта конюшня! Вот если бы не ездила туда, ничего этого не было бы.

«Вот именно, – подтвердил внутренний голос. – Не было бы ни Юли, ни Ушастика».

– Уф-ф-ф-ф-ф-ф! – выдохнула я вслух.

Всего пару недель назад я познакомилась с этими двумя, а уже не представляла без них свою жизнь.

И да, я не могла не признать, что на конюшню меня ужасно тянуло. Меня по-прежнему одолевало это странное щекочущее чувство – дежавю? Как будто бы это место – с манежем, с денниками – знакомое и привычное. И как будто бы это место – мое.