В перечне битв русских с крымскими татарами 1555 год занимает особое место. Так сложилось, что именно весной этого года Девлет-Гирей организовал свой второй поход на Москву, и в этом, разумеется, не было ничего необычного – годом раньше, годом позже, обычный поход, привычный способ подкрепить свою экономику грабежом и продажей пленных. Необычным стало другое: этой же весной «…Иоанн первый из московских государей решился предпринять наступательное движение на Крым и отправил боярина Ивана Васильевича Шереметева с 13 000 войска к Перекопи в Мамаевы луга промыслить там над стадами крымскими…»[382] И это было то новое, что появилось во внешней политике Московского царства, государь которого начинал ощущать свою силу, а армия из обороняющейся училась быть еще и наступающей. Конечно, с этого времени нас ждали не только победы и триумфы, увы, будут и горькие поражения, но момент начала перемен мы посчитали важным зафиксировать.

Две армии, если они вышли в одно время и двигались навстречу друг другу, не могли не встретиться. Так произошло и в этот раз. Шереметев узнал, что в направлении Рязани или Тулы хан ведет на Москву 60 000 войска, и отправил гонца с этим известием к царю. Иван IV тут же формирует полки и идет во главе их навстречу хану. Известия о выходе из Москвы царя с полками оказалось достаточно, чтобы хан отказался от продолжения похода. Шереметев в это время уже находился позади ханского войска и шел за ним. Ему даже удалось взять огромный татарский обоз: 60 000 лошадей, 200 аргамаков, 80 верблюдов. Чтобы эта добыча не отягощала войско, он отправил часть своего отряда сопровождать это богатство до Москвы. Девлет-Гирей со своим войском попал в незавидную ситуацию: От Москвы на него шел царь, а сзади подпирал Шереметев. Но хан быстро сориентировался и решил разбить отряд Шереметева до подхода основных русских сил. Встреча произошла 3 июля возле урочища Судьбищи, и это село предопределило название судьбоносного сражения.

Сражение продолжалось два дня. Воины русского отряда не только держались меньшими силами, но и предпринимали атаки на татар. Шереметев получил тяжелое ранение, битву возглавили воеводы Алексей Басманов и Стефан Сидоров, они отбили три атаки. При этом русские не имели артиллерии, а у хана она была, но татары не смогли выбить наших воинов из лагеря – так грамотно была организована оборона. Между тем время, отпущенное хану на битву с Шереметевым, подходило к концу: на следующий, третий день от начала битвы, сюда должен был поспеть царь с основным войском. Девлет-Гирей не стал его дожидаться, ночью татары снялись с места и ускоренным маршем двинулись домой, проходя за день по 70 верст. И в этот раз хан не достиг своих целей, и опять ему пришлось спасаться бегством.

В 1556 году история, можно сказать, повторяется. В Москве становится известно, что хан весной собирается идти в русские земли разбойничать. Иван IV для предотвращения татарского похода отправляет «под крымские улусы» участника казанских походов воеводу Матвея Ржевского по прозвищу Дьяк. Деятельный воевода построил на реке Псёл суда, вышел на них в Днепр, преодолел пороги и уже в начале мая оказался в низовьях Днепра. Вместе с ним в походе участвовали 300 украинских казаков. Воевода дошел до крепости Очаков, разрушил острог и повернул домой. Возвращаясь, он отбил два нападения татар, захватил много лошадей и благополучно прибыл в Москву.

С одной стороны – ничем не примечательный поход, но это только при поверхностной его оценке. На самом деле значение этого похода оказалось важным. Во-первых, хан Девлет-Гирей, уже двинувшийся в поход против русских земель, узнав о русских на черноморском побережье, поспешно повернул домой. Этим Ржевский спас немало селений от разорения и возможного полона крестьян. Во-вторых, и это было особенно важно в психологическом настрое московского общества, Русь уже не только обороняется, она воюет хана на его землях. Подействовала такая новость и на татар. В-третьих, под впечатлением были и украинские казаки, находившиеся в то время под литовским управлением. В сентябре того же 1556 года староста каневский и черкасский Великого княжества Литовского князь Дмитрий Вишневецкий, участвовавший в походе вместе с Матвеем Ржевским, направил московскому царю челобитную с просьбой принять его на царскую службу вместе с запорожскими казаками. Царь просьбу уважил и выслал казакам жалованье. В ответ Вишневецкий построил на днепровском острове Хортица крепость, назвал себя холопом государевым и обещал воевать крымские улусы, чтобы службу свою показать московскому царю.

В 1559 году Иван IV организовал еще один поход на Крым, который затмил своей дерзостью все предыдущие. И в этот раз Днепр стал водной дорогой в Крым для окольничего Данилы Адашева, младшего брата советника царя Алексея Адашева, «…который с восемью тысячами воинов… спустился к устью Днепра, взял два корабля на море и пристал к Тавриде. Сделалась неописанная тревога во всех улусах; кричали: “Русские! Русские! И царь с ними!” – уходили в горы, прятались в дебрях. Хан трепетал в ужасе, звал воинов, видел только беглецов, – и более двух недель Адашев на свободе громил западную часть полуострова, жег юрты, хватал стада и людей, освобождая российских и литовских невольников. Наполнив ладии добычею, он с торжеством возвратился в Очаков»[383].

У этого, безусловно, славного похода Данилы Адашева были две особенности. Во-первых, он состоялся в то время, когда Московское царство уже год вело Ливонскую войну. В таких условиях было важно хотя бы притормозить активность хана на московском направлении. Во-вторых, Москва проводила разную политику в отношении Крымского ханства и Турции. Когда Адашев захватил два турецких корабля и взял в плен несколько турок, он вернул очаковским пашам добычу, сказав им, что царь воюет с ханом, но не с султаном, с которым хочет быть в дружбе вечной.

Мы упомянули, что поход Адашева был осуществлен в условиях войны с Ливонией, и потому не можем не вспомнить, что Избранная рада или правительство царя настойчиво предлагали ему окончательно разгромить Крымское ханство, как он это сделал с Казанью и Астраханью, чтобы навсегда избавиться от постоянной угрозы с юга. Царь, как известно, не согласился со своим ближайшим окружением и начал Ливонскую войну вместо Крымской. До сих пор историки обсуждают эту тему, а некоторые и осуждают царя за будто бы неверное решение. С. М. Соловьев дает убедительное обоснование отказа Ивана IV от войны с Крымом: «Казанские народцы были представлены самим себе в восстаниях против Москвы: ногаи не могли доставить им сильной помощи, крымцы – еще менее. Но крымского хана в походах его на московские украйны провожали янычары турецкие; турецкое войско должно было защищать его в Крыму как магометанского владельца и как подручника султанова; следовательно, деятельная, наступательная война с Крымом влекла необходимо к войне с Турцией, которая была тогда на самой высокой степени могущества, пред которою трепетала Европа; могло ли Московское государство при тогдашних средствах своих бороться с нею, вырвать из рук ее Крым и защитить потом от нее это застепное завоевание. Иоанн видел невозможность этого»[384].

События, которые последуют в ближайшее время, покажут, что Иван IV принял верное решение не начинать войну с ханством, за спиной которого стоял столь сильный покровитель. При этом надо иметь в виду и важный аспект во взаимоотношениях треугольника стран-противников – Московское царство, Литва и Крымское ханство. Сколько раз объединялись в борьбе против русских литовцы и татары? Много раз, очень много! Можно ли было предположить, что Литва не откроет второй фронт на западе против Москвы, если русские увязнут в войне с татарами? Ответ очевиден. Не пришло еще время ликвидировать разбойничье гнездо на юге, не хватало для этого сил у Русского государства времен Ивана IV. А когда мы говорим о Крыме, сравнение с успехом царя в завоевании Казани совершенно не корректно: «И если разгром Казанского ханства потребовал организации трех больших походов, и это при том, что Казань была не в пример более уязвима, нежели Крым, то насколько был оправдан такой риск? Сотни верст дикой степи были для крымских татар защитой более надежной, чем самые мощные валы и бастионы… В Москве не могли не понимать, что для того, чтобы отправиться покорять ханство, нужна была более серьезная, чем когда бы то ни было, подготовка»[385].

Но о какой подготовке к завоеванию Крыма можно говорить, если страна переживала один из самых критических периодов в своей истории. Огромного напряжения сил требовала Ливонская война – это был внешний вызов, которому требовалось соответствовать. Внутри страны образовался вызов, сотворенный самим царем: катастрофический размах приобрели бесчинства царских опричников, которые заливали русские города кровью своих же ни в чем не повинных людей. Но Иван IV в силу своего душевного состояния уже плохо справлялся с громадой нависших над страной проблем.

Царь пытается ослабить опасность с юга, чтобы увеличить свои силы на Балтике, он посылает к хану одного за другим доверенных лиц, нащупывая почву для мира. Но в это же время в московские дела вмешивается султан, который предпринимает попытку захватить Астрахань, прорыть канал между Волгой и Доном… Это были грандиозные планы, осуществление которых делало бы Османскую империю главенствующей в этом стратегически важном регионе: достигалось бы оборонное и торговое ослабление Москвы, Персия ставилась бы в зависимость от Турции. Так завязалась первая русско-турецкая война 1568–1570 годов, в которой объединенное турецко-крымское войско не достигло ни одной из поставленных целей. В итоге между Московским царством и Турцией был подписан договор о ненападении.

Но эта неудача турок мало повлияла на Девлет-Гирея. Он, понимая тяготы Ливонской войны для Москвы, откровенно куражился над просьбами царя о мире. Иван IV обещал, как настаивал хан, ликвидировать крепости на Тереке, но хан будто забыл об этом своем требовании и уже выдвигал новое – отдать Казань и Астрахань. И, как всегда, еще требовал денег, много денег, потому так отвечал московским послам: «Король мне дает казну ежегодно, а государь ваш со мной бранится, и казны и поминков, как было при прежних царях, не посылает; если государь ваш хочет со мной дружбы, то давай мне казну, как давал Саип-Гирею царю, да и ту мне казну давай же, что мне король дает, да и сверх королевой казны поминки давай; а если не даст мне казны и поминков, то мне с государем вашим для чего мириться и королеву казну из чего терять?»[386]