Когда же в Москву съехалось достаточное количество выборщиков от земель, был совершен трехдневный строжайший пост, и приступили было к процедуре избрания нового царя, но в это время из Новгорода приехал посланник от Делагарди и сообщил, что едет шведский королевич, которого приглашал князь Пожарский еще из Ярославля и которому присягали новгородцы по договору.

Дадим пояснение, что князь Пожарский, находясь с ополчением в Ярославле и готовясь идти освободительным походом на Москву, обращался с аналогичным предложением еще и к германскому императору, призывая на русское царство его сына Рудольфа. В таких действиях князя Пожарского имелось два смысла. Первый, но не главный, заключался в том, что иностранный царь на русском престоле тогда многим казался вполне возможным. Подобная практика являлась в те времена распространенной в Европе. Вторая и главная причина заключалась в дипломатическом маневре, который совершали вожди ополчения, чтобы получить союз или нейтралитет от тех государств, которые могли осложнить поход ополчения на Москву против поляков. Теперь же, как пишет Н. И. Костомаров, воеводы и выборные люди велели передать Делагарди ответ следующего содержания: «У нас и на уме того нет, чтобы нам взять иноземца на Московское государство; а что мы с вами ссылались из Ярославля, так это мы делали для того, что вы нам в те поры не помешали и не пошли на наши морские города; теперь же Бог Московское Государство очистил, и мы ради с вами с помощию Божиею биться и идти на очищение Новгородского государства»[176].

К внешним факторам, осложнявшим избрание царя, добавлялись и внутренние. Выделим два из них. Первый – казаки, которых было большинство в Москве и окрестностях, и их взаимоотношения с земскими, которых было меньше. Н. И. Костомаров так описывает ситуацию: «Между тем у казаков с земскими продолжались раздоры. Казаки страшно бесчинствовали. Их отряды бегали из-под Москвы по разным краям, грабили и мучили жителей. По известиям хронографов, в первые месяцы после изгнания поляков из Москвы казаки так дурно вели себя, что Русская земля страдала от них тогда еще хуже, чем прежде. Все, что успевали казаки награбить по окрестностям, под Москвой пропивалось и проигрывалось в карты и кости. Бешеное военное разгулье кипело в казацком таборе, состоявшем в значительном числе из малорусов: день и ночь гремели бандуры, сурьмы, цимбалы, кобзы, гусли; разливались веселые песни, пилось вино, плясали веселые женщины, ломались с своими непристойными действами скоморохи»[177].

Второй фактор, влиявший на подготовку собора и избрание царя – ссоры знатных воевод и бояр между собой. Образовались партии за разных возможных претендентов на престол, они интриговали друг против друга, подкупали и переманивали выборщиков на свою сторону. Назывались кандидатуры князей Дмитрия Трубецкого, Федора Мстиславского, Ивана Воротынского, Василия Голицына… У последнего было больше шансов против других знатных особ, но он находился в плену в Польше. Оставался один-единственный реальный кандидат – молодой Михаил Федорович Романов.

В такой обстановке и приступил к избранию царя Земский собор. Первым постановлением собора стало решение не выбирать царя из иностранцев. Кандидатура сына Марины Мнишек была отвергнута при общем согласии. Оказалось так, что именно Михаил Романов устраивал все противоборствующие силы – и казаков, и земских, и князей с боярами, хотя и по разным причинам. Весьма скептически о кандидатах на царский престол высказался В. О. Ключевский: «Наиболее серьезный кандидат по способностям и знатности, кн. В. В. Голицын, был в польском плену, кн. Мстиславский отказывался; из остальных выбирать было некого. Московское государство выходило из страшной Смуты без героев; его выводили из беды добрые, но посредственные люди. Кн. Пожарский был не Борис Годунов, а Михаил Романов – не кн. Скопин-Шуйский. При недостатке настоящих сил дело решалось предрассудком и интригой»[178].

Поскольку все помнили о неудачных выборах неприродных царей Годунова и Шуйского, то за неимением прямого продолжателя родовой линии Рюриковичей велико было желание избрать царем такого человека, который был ближе всех по роду к прежней царской династии. Тут и вспомнили, что умирающий Федор Иоаннович якобы благоволил свой посох царский передать… князю Федору Никитичу Романову. А поскольку князь находился в то время в польском плену, то оставался его сын Михаил Федорович. На выбор влияло еще одно обстоятельство – более давнее «родство» семейства Романовых с угасшей династией Рюриковичей. Первой женой царя Ивана Грозного была Анастасия из рода Захарьиных-Юрьевых, который впоследствии стал именоваться Романовыми. Брак Анастасии возвысил род Романовых, ее дядя был в числе опекунов малолетнего Ивана IV, а после пресечения династии Рюриковичей у представителей рода Романовых появились вполне законные основания претендовать на трон – как никак Михаил Федорович являлся внучатым племянником царицы. Позже, уже будучи царем, Михаил называл Ивана Грозного своим дедом.

Так складывались обстоятельства, что к роду Романовых у русского народа сформировались теплые чувства. Не были его представители обвиняемы в каких-либо недобрых делах к людям, даже в грозные времена опричнины Ивана IV они оказались чисты. И уж совсем свежи были страдания семейства Романовых, с которым немилосердно расправился Борис Годунов, видя в братьях, в первую очередь в старшем Федоре, самых опасных конкурентов на царский трон. Поэтому его насильно постригли в монахи, чтобы уже не мог претендовать на государево место, разлучили с женой и детьми. Еще четверо братьев – Александр, Василий, Михаил и Иван были высланы в дальние суровые края, где выжил только младший Иван. Гонениям подверглись также семьи двух сестер и даже те, кто состоял в дружбе с Федором Никитичем…

Как пишет Н. И. Костомаров, «…у русского народа с Романовыми поэтому стала сердечная, крепкая связь взаимных страданий. Наконец, последний подвиг Филарета, его твердость в деле посольства, его плен во вражеской земле – все давало ему в народном воображении значение мученика за святую веру, за Русскую землю, за правое дело. Все это должно было склонять все сердца, усиливать все побуждения в пользу Михаила»[179].

В пользу Михаила складывалась и обстановка в Москве, где на момент собора больше всего было казаков, которые симпатизировали Федору Никитичу Романову как своему патриарху, которого таковым сделал второй Лжедмитрий, и в стане которого большинство из них состояло. По этой причине казаки не стали по привычке конфликтовать с представителями земщины и вместе с ними поддержали Михаила Романова. Имело значение и то, что ранее московский патриарх Гермоген указывал на Михаила как на желательного будущего царя вместо Василия Шуйского. На кандидатуре юного Романова сходились и бояре, которые считали, что по причине своей молодости он будет послушен, надеялись, что «…выйдет добрым кротким царем, при котором не повторятся испытания, пережитые боярством в царствование Грозного и Бориса. Хотели выбрать не способнейшего, а удобнейшего»[180].

Так на кандидатуре Михаила Федоровича Романова сошлись все силы, представленные на Земском соборе и вокруг него. Сам момент избрания выглядел очень прозаично. Якобы во время дискуссий к столу подошел донской казак из числа выборных и подал некое писание. Князь Дмитрий Пожарский поинтересовался, о чем подано писание, и услышал в ответ: «О природном царе Михаиле Федоровиче». Современники оставили воспоминание, что именно это и решило вопрос – 7 февраля 1613 года царь был избран.

Но это избрание считалось предварительным. Окончательное решение должна была принять вся Русская земля. В города и области послали «верных людей», участников собора узнать мнение народа относительно кандидатуры Михаила Романова. Через две недели они вернулись и доложили о его полной поддержке. После этого 21 февраля 1613 года в Успенском соборе состоялось торжественное заседание Земского собора, на котором произошло окончательное избрание, а фактически всенародное утверждение нового царя на русском престоле. Наконец, несколько духовных лиц и кто-то из бояр вышли на Красную площадь и с Лобного места спросили собравшихся: кого они хотят в цари? В ответ звучало одно-единственное имя – Михаила Федоровича.

В шеститомном издании «Три века», подготовленном в 1912–1913 годах учениками школы академика В. О. Ключевского к 300-летнему юбилею воцарения династии Романовых, отмечалось, что тогда, в 1613 году, «…говорили, что избрание сталося не человеческой, но Божьей волей… и тем объясняли единодушие избрания, после стольких лет борьбы и разлада. Так приспособлялись старые понятия “богоустановленности” и “прирожденности” власти к новому политическому факту. Несомненно, что новая власть мыслилась как восстановленная власть прежних государей всея Руси. Но восстановлена она была “всею землею”, пришедшей “в совет и соединенье”»[181].

О своем избрании на престол Михаил Романов узнал в Ипатьевском монастыре, где он находился вместе с матерью Марфой Ивановной (до насильного пострижения в монахини – Ксения Иоанновна Романова) в ее костромской вотчине. Сюда прибыла делегация Земского собора просить избранного царя взойти на царство и… получила отказ. Михаилу Романову в это время еще не было 17 лет, и потому он ориентировался на мнение матери. А инокиня Марфа была категорична: московские люди всяких чинов «измалодушествовались», допускали в отношении прежних государей крестопреступления, позор и убийства, а сама земля разорена, царские сокровища разворованы, служилым платить нечем, – как править в несовершенных летах в таких условиях! Была еще одна веская причина отказа: отец Михаила, митрополит Филарет, без благословения которого он не мог принять царство, находился в польском плену. Да и опасались мать и сын, что мужа и отца могут убить поляки, считавшие московским царем своего королевича Владислава.

Упреки московским чинам, которые «измалодушествовались», и доводы инокини Марфы и Михаила против принятия царства являлись более чем справедливыми. Но делегация назвала еще более весомый аргумент, против которого нечего оказалось возразить избранному царю и его матери: если Михаил откажется от царства, то страна опять погрузится в разлад, разбой, Смута продолжится и наступит конечное разорение государства… И тогда Марфа и Михаил положились на праведные и непостижимые судьбы Божии, и мать благословила сына на царство. Архиепископ Казанский и Муромский Феодорит вручил, а Михаил принял царский посох. На том и порешили. Избранный царь 19 марта выехал из Костромы, 2 мая прибыл в Москву, 11 июля 1613 года венчался на царство. На следующий день Михаилу исполнилось 17 лет.