Карамзин пронзительно описывает состояние государства в тот момент, в его словах горечь и страдание: «Россия казалась слабою, почти безоружною, имея до восьмидесяти станов воинских и крепостей, наполненных снарядами и людьми ратными, – имея сверх того многочисленные воинства полевые, готовые устремиться на битву! Зрелище удивительное, навеки достопамятное для самого отдаленнейшего потомства, для всех народов и властителей земли; разительное доказательство, сколь тиранство унижает душу, ослепляет ум привидениями страха, мертвит силы и в государе, и в государстве!»[100]

Удивительно, насколько точно передано состояние самого государя, который укрылся в Александровской слободе и оттуда давал такие поручения своим воеводам: «Промышляйте делом государевым и земским, как Всевышний вразумит вас и как лучше для безопасности России. Все упование мое возлагаю на Бога и ваше усердие»[101].

В этих словах – беспомощность, слабость и апатия некогда грозного царя. Складывается впечатление, что царь бессознательно уходит от им же созданных проблем, которые он уже не в силах решить, занимает свое время второстепенными делами и даже пьяными забавами. К этому времени относятся свадьбы, которые организовал русский государь. Он женил своего младшего сына Федора на Ирине Годуновой, сам женился то ли в шестой, то ли в седьмой раз, причем женился без разрешения на то церкви. От этого брака с Марией Нагой родится сын Дмитрий, царская судьба которого в детском возрасте трагично оборвется в Угличе.

Тем временем Стефан Баторий начинает летом 1580 года поход на русскую крепость Великие Луки и успешно берет ее в начале сентября того же года, что укрепляет его стратегические преимущества. Открываются возможности для развития наступления либо на Псков и Новгород, либо на Москву. Русское войско, разбросанное по крепостям и не имевшее единого энергичного руководства, терпит одно поражение за другим. Осенью – зимой 1580–1581 года польские войска одержали победы в сражениях у Торопца, сожгли Старую Руссу, захватили ряд крепостей: Холм, Невель, Озерище, Заволочье… Истощилось русское государство в долгой Ливонской войне, но и Стефану Баторию все труднее удавалось уговаривать сейм выделять деньги на войну.

В кампании 1581 года местом главной битвы стал древний русский город Псков, который занимал важное стратегическое положение, так как связывал Москву с ливонским краем. Это хорошо понимал польский король и резонно рассчитывал покорением Пскова окончательно сломить волю к сопротивлению у русского войска и народа. Настрой у польского войска был решительный. Воеводы польские, обедая с Баторием в его шатре, обещали ему ужин в Псковской крепости. Штурм 8 сентября 1581 года был жестоким, защита – героической. В первый день сражения поляки захватили две крепостные башни, даже развернули там свои знамена, но русские одну из них взорвали вместе с неприятелем, а вторую отбили, выгнав врага мечом и огнем. На второй день Баторий обратился к своим воинам с призывом умереть или взять Псков, а к защитникам – с предложением сдаться на его королевскую милость, обещая невиданные льготы. Значение крепости хорошо понимали ее защитники, которых возглавляли князья Василий и Иван Шуйские. Потому ответили просто: «Не предаем ни Христа, ни царя, ни отечества. Не слушаем лести, не боимся угроз. Иди на брань: победа зависит от Бога»[102].

В последующие недели поляки продолжали обстреливать крепость, не раз пытались штурмовать стены, поджигать укрепления, но город сражался. И если осаждающие слабели, то силы осажденных, прежде всего духовные силы, возрастали. Штурм 2 ноября, который по замыслу Батория должен был стать решающим, оказался всего лишь последним. Защитники города натиск отбили, и с этого времени активные действия уже не предпринимались. Войско короля роптало, дисциплина падала, потому что наемникам не платили денег, которых не было ни у короля, ни у польской казны. Величайшая заслуга русских в таком повороте войны – мужественная оборона Пскова, который не покорился и своей стойкостью подталкивал Батория к поиску мира.

Нуждался в мире и Иван IV, который уже не верил в военный успех. Не видя иных возможностей завершить войну и не зная, кого можно было привлечь в качестве посредника в мирном процессе, русский царь решил обратиться к папе римскому Григорию XIII, хотя еще не так давно отвергал все обращения со стороны католического понтифика. Любопытно, что Иван IV заявлял о желании быть с папой в любви и согласии. Разумеется, папа римский без промедления воспользовался переменами в настроении Ивана IV, вызванными не изменением его мировоззренческой позиции, а лишь, как вскоре выяснится, сиюминутными трудными военными обстоятельствами, и отправил в Москву иезуита Антонио Поссевино.

Римский посланник получил от папы точные инструкции, которые имели вполне определенную направленность: «Приобретя расположение и доверенность государя московского, приступайте к делу, внушайте как можно искуснее мысль о необходимости принять католическую религию, признать главою церкви первосвященника Римского… наводите царя на мысль, как неприлично такому великому государю признавать митрополита константинопольского, который не есть законный пастырь, но симониан и раб турок… Внушайте государю, какие великие следствия будет иметь союз христианских государств против турок, внушайте, что на его долю достанется бо́льшая часть славы и выгод, что ему, как соседнему и могущественнейшему владетелю, должны будут достаться многие страны турецкие…»[103]

Так, откровенно лестью и соблазном, пытался папа римский заполучить Ивана IV и великое русское государство, рисуя ему через своих посланников материальные выгоды их союза. Но интересы римского понтифика имели две четко выраженные цели, и они поражают цинизмом торгаша, исходящим от главы католической церкви: «Но после всех этих разговоров, воспламенивши желания государя к славным подвигам, вы обратитесь опять к главному – к духовному союзу. Если встретите затруднения, не теряйте духа, делайте, что можете, употребите все средства, чтоб получить от вашего посольства хотя какой-нибудь плод; вы должны испросить позволение на постройку одной или нескольких католических церквей в Москве…»[104]

Поражает настойчивость посланников римского папы, которые не только не оставляли своих усилий, но даже выдвигали Ивану IV все новые и новые соблазны: «Ты будешь с папою, цесарем и другими государями в любви и будешь не только на прародительской вотчине, на Киеве, но в Цареграде государем будешь»[105]. От таких посулов у кого угодно могла исчезнуть духовная стойкость, однако русский царь не поддался на эти сладкие речи: «Нам с вами не сойтись в вере: наша вера христианская с издавних лет была сама по себе, а римская вера сама по себе»[106].

И далее царь говорит, что русское государство открыто для торговых контактов, что венецианам «…вольно приезжать в наше государство и попам их с ними, только бы они учения своего между русскими людьми не плодили и костелов не ставили: пусть каждый остается в своей вере»[107].

На том и закончились беседы папского посла с Иваном IV по вопросам веры, в которых русский царь проявил твердость и неуступчивость.