Небывалый размах протестов, охвативших обе столицы, другие города страны, перерос в Октябрьскую всеобщую (всероссийскую) политическую стачку. За какие-то три октябрьские недели в ней приняли участие свыше 2 млн человек. Из 71 губернии европейской России бастовали 66. Страх власти и, собственно, самого государя императора тоже был велик, так как именно он приказал генерал-губернатору столицы Д. Ф. Трепову, усмиряя толпу, холостых залпов не давать, патронов не жалеть, что и было написано в листовках столичного градоначальника, расклеенных повсеместно 14 октября. Именно масштаб восстаний заставил царское правительство вернуться к вопросу о народном представительстве во власти, который так оглушительно провалился в проекте булыгинской думы.

В такой крайне напряженной обстановке Николай II прислушался к мнению С. Ю. Витте, который убедительно разъяснял государю, что власть имеет дело с восстанием всего общества, и для разрешения ситуации существуют два пути: либо установление безжалостной военной диктатуры, «…либо действительная политика уступок, направленная на изменение порядка, существующего в России»… Если правительство хочет спасти режим, оно должно возглавить движение за либерализацию, чтобы опередить революционеров и отрезать их от большей части общества[558].

Трудно, очень трудно осознавал император необходимость, неотвратимость перемен в государственном устройстве, на которые должен был решиться лично он. Возможно, Николай II в эти дни вспоминал начало своего царствования, когда 17 января 1895 года на встрече с представителями дворянства, земств и городов пафосно произнес в Николаевском зале такие слова: «…мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что Я, посвящая все Свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный покойный Родитель»[559].

И спустя всего 10 лет он пишет генералу Трепову: «Я осознаю всю торжественность и значение переживаемой Россией минуты и молю милосердного Господа благословить Промыслом Своим – нас всех и совершаемое рукою моею великое дело. Да, России даруется конституция. Не много нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное!»[560]

Да, 17 октября 1905 года случилось неизбежное: царь подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в преамбуле которого были трогательные слова о том, что смуты и волнения в столицах и во многих местностях империи тяжкой скорбью преисполняют его сердце и что благо российского государя неразрывно с благом народным, и печаль народная – его печаль. Далее в манифесте царь провозгласил свою непреклонную волю «…даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов»[561].

Кроме того, манифест разрешил участие в выборах тем классам населения, которые прежде были лишены избирательных прав. Что следует особо отметить, было установлено незыблемое правило, что никакой закон не мог приобрести силу без одобрения Государственной думы, к выборам которой велась подготовка. Но главное заключалось в том, что Государственная дума получала теперь законодательные права.

Вне всякого сомнения, этот документ стал реальным шагом в установлении и развитии демократических свобод, началом парламентаризма России. Либеральные круги общества с восторгом приняли манифест, и для этого имелись веские основания: было разрешено создавать партии, общественные движения и через Думу участвовать в управлении государственными делами. Либералы, а также умеренные социалисты увидели в манифесте реальные меры по ограничению самодержавной власти царя и посчитали, что цели революции достигнуты. Совсем другой была оценка манифеста большевиками и эсерами, которые решили, что власть дрогнула перед силой революции и по этой причине борьбу с самодержавием нужно продолжать, поскольку принятые решения единовластие царя не поколебали.

Надо признать, что у радикальных социалистов имелись основания для таких выводов. Назовем три основных. Во-первых, решения, получившие одобрение Госдумы, обретали реальную силу закона, который обязаны были исполнять органы власти государства, только после их утверждения императором. Стало быть, после принятия манифеста фактического ограничения прав царя-самодержца не наступало. Во-вторых, депутаты приносили присягу не народу, их избравшему, не государству, а все тому же Императору и Самодержцу Всероссийскому, как официально именовался русский царь. Наконец, в-третьих, царь мог издавать указы, имевшие силу закона без прохождения через Госдуму в тех случаях, когда, например, Дума находилась на каникулах. Оценивая такие лазейки в законе для государя, министр финансов В. Н. Коковцов резонно заметил, что у нас, слава Богу, парламента нет.

Эти нюансы не все сразу заметили или не захотели заметить, находясь под впечатлением. Восторгались манифестом не только русские либералы, но и зарубежные журналисты. Например, корреспондент английской газеты The Times телеграфировал из Петербурга своим читателям: народ победил, царь капитулировал, самодержавие перестало существовать. Иную оценку высказал лидер партии большевиков В. И. Ленин, который, находясь в Женеве, написал статью-отклик на события в России, озаглавив ее «Первая победа революции». Он соглашался с тем, что 17 октября – великий день русской революции, что мы имеем право торжествовать, так как уступка царя – действительно величайшая победа революции, «…но эта победа далеко еще не решает судьбы всего дела свободы. Самодержавие вовсе еще не перестало существовать. Оно только отступило, оставив неприятелю поле сражения, отступило в чрезвычайно серьезной битве, но оно далеко еще не разбито, оно собирает еще свои силы…»[562].

Будущий глава пролетарского государства В. И. Ленин считал, что революционному народу остается решить много задач, чтобы довести революцию до действительной и полной победы, и ставил задачу на будущее: «Революционный пролетариат привел к первой великой победе революцию городскую. Он должен теперь расширить и углубить базу революции, распространив ее на деревни. Поднять крестьянство до сознательной защиты дела свободы, потребовать серьезных мер в пользу крестьянства, подготовить деревенское движение, которое бы в связи с передовым городским пролетариатом добило самодержавие, завоевало полную и настоящую свободу, – такова теперь очередная задача российской социал-демократии…»[563]

Пройдет всего 12 лет, и в октябре 1917 года партия большевиков успешно решит эту задачу. Говорим об этом теперь, цитируем ленинские мысли потому, что сопоставление взглядов Николая II, ставшего последним русским царем, и лидера большевиков Ленина, ставшего первым руководителем социалистического государства, показывает контрастное понимание ими происходивших событий, что во многом предопределило как историю России, так и судьбу этих исторических личностей.

Однако вернемся в осень 1905 года. Царское правительство не ограничилось манифестом, для успокоения страны были приняты и другие важные решения. Политические партии, по мнению власти, должны были удовлетвориться объявленной политической амнистией, широкая общественность получила от царя упразднение предварительной цензуры для периодических изданий, на селе давно желанной стала отмена выкупных платежей за землю, полученную крестьянами после отмены крепостного права Александром II. Несмотря на важность принятых решений и очевидные уступки правительства, маховик революции не остановился.

В начале ноября 1905 года в Москве прошел II съезд Всероссийского крестьянского союза, который, в частности, потребовал всеобщего избирательного права. Крестьянский союз являлся крупнейшей общественной организацией, объединявшей около 200 тысяч членов. Съезд придал новый импульс разгоряченному революцией крестьянству, в результате чего ноябрь-декабрь дали наибольшее число протестов на селе. Бунты охватили половину уездов европейской части России, было разгромлено две тысячи усадеб помещиков. Размах мятежей был так велик, ущерб оказался настолько большим, что правительство, пытавшееся быть демократическим, не смогло удержаться от использования карательных отрядов. В это же время поднялись на восстания моряки Балтийского и Черноморского флотов, Кронштадтского гарнизона, о чем мы говорили ранее. В Москве произошел мятеж во 2-м гренадерском Ростовском полку, его поддержали другие воинские подразделения, был создан Совет солдатских депутатов, потребовавший созыва Учредительного собрания.