Столь достаточно длинный подход к главной теме главы – Крымская война – обусловлен пониманием того, что конфликт России и Европы в 1853–1856 годах начался не в 1853 году, а значительно раньше, в чем мы убедились, перелистав страницы истории. Можем ли мы считать, что конфликт между Россией и Европой начался как что-то возникшее вдруг, неожиданно, в первый раз? Конечно, нет. Мы уже убедились на многочисленных примерах, что это противостояние, противоборство существовало всегда, проявляясь явно в периоды открытых военных действий или прячась за дипломатическими терминами в периоды мирного сосуществования. Причем мирное существование наступало после очередной войны, в которой Россия выходила победителем, и длилось так долго, как долго мы обеспечивали и демонстрировали свое военное превосходство. Так было и после разгрома общеевропейской армии Наполеона I и доминирования Русского государства в делах континента. Но стоило только нам проявить слабость, или как только европейские лидеры приходили к выводу о нашей слабости, как конфликт приобретал открытые формы. А когда у Европы появлялась уверенность в победе, то искать особые причины для войны против России не требовалось. Так произошло и в 1853 году.

С чего открылось противоборство на этот раз? Возник так называемый спор о святых местах, когда Франция потребовала от турецкого султана передать католикам ключи от главных ворот церкви в Вифлееме, которые находились у православных священников. Султан колебался, но на него давила Франция, ей, понятное дело, помогала Англия, и Абдул Меджид I принял сторону французов. Николай I сильно рассердился на султана, так как русский император считался покровителем православных христиан, находившихся в турецком подданстве. Но религиозный спор, конечно, был далеко не главным в ухудшении отношений России и западных стран, а послужил лишь поводом для их обострения. Причины имели глубокие геополитические смыслы, о которых написал английский исследователь Крымской войны Уильям Рассел: «К раздорам римской и греческой церкви Англия не имела ни малейшего отношения (выделено автором), но не могла остаться безучастной к борьбе, затронувшей великие интересы цивилизации и свободы. Получив право покровительствовать грекам Порты и Дунайские княжества как его материальный залог, Россия стала бы хозяйкой Босфора, Дарданелл, греческих островов и всего Средиземного моря. Франция мгновенно лишилась бы драгоценного престижа, Англия была бы отрезана от Индийской империи, а оплоты ее морского владычества оказались бы под угрозой»[497].

Войны, как нам известно, начинаются и по менее значимым причинам, а тут такая возможность – вытеснить Россию из столь важного во все времена перекрестка интересов мировых держав и укрепить там свое присутствие. Интересы западных стран понятны, равно как и союз двух традиционно противоборствующих европейских стран Англии и Франции, который в тиши кабинетов начал создаваться в это время. Удивляет и позиция России, которая демонстрировала более чем агрессивный характер и делала ставку на военное разрешение конфликта. Такая политика вытекала из того, что, как отметил русский и советский историк Е. В. Тарле, «…царское правительство начало и вело эту войну, находясь во власти самых губительных заблуждений и теша себя иллюзиями, обманываясь и относительно своей силы, и относительно силы врагов, и относительно надежности и преданности “друзей”»[498].

Разъясним, во власти каких губительных заблуждений находился русский император, без чего невозможно осмыслить ход военных действий и итог войны. Их было на тот момент несколько. Во-первых, Николай I, основываясь на длительном экономическом и социальном кризисе Турции, считал ее «больным человеком Европы», о чем и сказал перед войной британскому послу в России Гамильтону Сеймуру. И не просто высказал свою оценку состояния дел в Турции, но и предложил воспользоваться моментом и разделить Османскую империю, намереваясь получить в итоге контроль над черноморскими проливами. Могло ли такое предложение увлечь Англию? Разумеется, нет, так как его реализация прямо угрожала ее интересам. Почему же наш император надеялся, что Англия примет это предложение? Он ошибочно полагал, что вековые противоречия между Англией и Францией не позволят им сблизиться, чтобы создать союз против России. А коль так, то при слабой Турции Россия легко справится с Францией, если она выступит против такого русского проекта. Однако в действительности все произошло по-другому. Когда врагом становится Россия, то все прежние распри европейских держав забываются, обещания правителей обесцениваются, их союз становится не только возможным, но и необходимым.

Во-вторых, русский император был более чем уверен, что Австрия будет ему вечно благодарна за спасение империи во время венгерской революции и потому сохранит ему верность. Этого тоже не произошло, измена Австрии оказалась тяжелым ударом по самолюбию Николая I. Нейтралитет, по убеждению русского царя, должны были соблюдать также Англия и Пруссия.

Причиной опасных заблуждений Николая I многие исследователи считают донесения главных дипломатов страны Ф. И. Брунова в Лондоне, Н. Д. Киселева в Париже, П. К. Мейендорфа в Вене, А. Ф. Будберга в Берлине, а также канцлера К. В. Нессельроде, которые в обстановке лести и угодничества, созданной, к слову, самим императором, представляли ему не реальную обстановку на политической арене, а такую, какую он желал видеть. «Ложь и лесть, притворный, беспредельный оптимизм, умышленное закрывание глаз на все неприятное и опасное, бессовестное одурачивание царя, который за прискорбную правду может разгневаться, а на приятную ложь никогда не гневается, – вот что характеризует этот последний “благополучный” отчет за последний “благополучный” год николаевского царствования. Когда Николай Павлович читал эту французскую прозу своего канцлера, кончавшуюся выводом о мировом, державном первенстве русского царя, французский флот уже подошел к Саламинской бухте, Стрэтфорд-Рэдклиф уже овладел окончательно Абдул-Меджидом и всем Диваном Порты…»[499]

Но если Россия, начиная войну, строила свои планы на неверной оценке международных событий, своих союзников и противников, то основные наши противники свои цели определяли вполне реалистично. Цели императора Франции Наполеона III были просты и прозрачны: во-первых, племянник Наполеона I очень хотел поквитаться с Россией за поражение в войне 1812 года. Во-вторых, победив Россию, он мог бы укрепить свою власть в собственной стране. С Англией все обстояло значительно сложнее. Господство России на Черном море, а оно наступило бы, если бы проливы оказались под российским протекторатом, лишало бы Англию ближневосточных и балканских рынков сырья и сбыта товаров. А это являлось результатом многолетних английских завоеваний в регионе первой в мире морской державы, которыми она не хотела ни с кем делиться.

Но Николай I находился в плену собственных представлений о ситуации в мире и решил действовать силой. Для переговоров с султаном русский император выбрал генерала князя А. С. Меншикова, который отправился в Константинополь на фрегате «Громоносец» в сопровождении большого числа военных. Русские требования к Турции были больше похожи на ультиматум. А поведение царского представителя не имело ничего общего с дипломатическим протоколом, который генерал Меншиков демонстративно нарушал. Чего хотел Николай I от султана? Издать указ (фирман) о правах православных в Турции, о праве русского царя оказывать им покровительство и, наконец, заключить оборонительный союз с Россией против Франции. Все эти требования никак не учитывали реальную обстановку в Турции, ее отношения с европейскими державами и не могли быть удовлетворены султаном, о поддержке которого заявляли послы Франции и Англии, находившиеся тут же в Константинополе и действовавшие против России. Султан отказался выполнять русский ультиматум.

В Петербурге оказались готовы к такому результату, даже, можно сказать, рассчитывали именно на такую реакцию султана. Ничем другим нельзя объяснить тот факт, что Меншиков демонстративно отбыл из Константинополя 2 июня 1853 года, а 14 июня Николай I подписал манифест «О движении российских войск в Придунайские княжества», и через неделю они уже были там. Надо отметить, что ввод войск, в понимании царя, не означал начало войны, а лишь демонстрировал готовность России к ней, если султан не подчинится требованиям. Но такой слишком тонкий ход на Балканах после грубостей Меншикова в Константинополе не поняли ни турки, ни их западные покровители. Турция потребовала в двухнедельный срок вернуть войска домой, а получив отказ, султан 4 октября объявил войну России. Еще через две недели Николай I подписал манифест «О войне с Оттоманской Портою».

Так многовековые противники подошли к очередной войне, и если первый шаг «…был сделан Николаем, начавшим с Англией 9 января 1853 г. переговоры о разделе Турции, то второй крупный шаг к войне был сделан при переговорах Решид-паши с царским посланцем Меншиковым, при деятельном соучастии и подстрекательстве британского посла Стрэтфорда-Рэдклифа, всецело забравшего в свои руки султана и Решида»[500].

Как всегда бывало в прошлом, как будет всегда в будущем, так и перед началом этой кампании западных стран против России нашу страну привычно обвинили в «русской деспотии», не замечая «деспотии» американской, европейской, турецкой. Словами о борьбе против «деспотии» (как в XXI веке западные державы трубят о борьбе за демократию и права человека) прикрывалось стремление если не разгромить, то ослабить Россию. Особенно усердствовала в этом Англия. Ее министр иностранных дел лорд Палмерстон в одном из докладов премьер-министру королевства Абердину подробно излагал план отсечения от России как северо-западных земель, завоеванных еще Петром I, так и Крыма, присоединенного к Русскому государству Екатериной II. При таких настроениях в Европе «…против России очень легко составилась коалиция, имевшая целью уничтожить тяготившее Европу преобладание России. Так произошла знаменитая Восточная война, в которой император Николай увидел против себя, можно сказать, всю Европу; не только тех, кто поднял против него оружие, но и тех, кто якобы соблюдал нейтралитет (Австрия и Пруссия)»[501].

На Дунайском театре военных действий осенью – зимой 1853 года противники не достигли каких-либо значимых результатов по причине нерешительности командующего войсками князя М. Д. Горчакова. Сражения при селении Ольтеница, у крепости Силистрия вполне могли быть победными для русских, но не стали таковыми по этой причине. На начальном этапе войны наиболее значимым стало Синопское сражение, в котором грандиозного успеха добился вице-адмирал Павел Степанович Нахимов. Русская эскадра в Черном море выполняла задачу не допустить доставки противником оружия и боеприпасов и высадки турецкого десанта в помощь мятежному имаму Шамилю, который уже более 20 лет вел войну с русскими на Кавказе и которого поддерживала Турция.

Когда Нахимову стало известно о турецком флоте в бухте Синоп, он принял решение атаковать их двумя кильватерными колоннами, что позволяло быстрее войти в бухту и меньше времени находиться под обстрелом. Этот прием морской битвы был известен, но Нахимов применил новую тактику боя, которая могла показаться самоубийственной. Он приказал кораблям своей эскадры максимально сблизиться с турецкими и встать на якорь, а затем вращаться вокруг якоря, поворачиваясь к противнику бортом, на котором размещалась основная артиллерия. Бой длился четыре с половиной часа. Из 16 турецких кораблей уцелел только 1, который под командой английского капитана быстро вышел из боя и на максимальной пароходной скорости удалился в Константинополь, где его назвали трусом. Русские парусники не смогли его догнать. Были также разгромлены все шесть береговых батарей турок. В бою погибли свыше 3 тысяч турецких моряков, около 1000 солдат, 180 взяты в плен. Почетным трофеем стал плененный командующий турецкой эскадрой Осман-паша. Потери русских моряков составили 38 человек убитыми и 210 ранеными. Все корабли эскадры Нахимова своим ходом вернулись в Севастополь. Победа была оглушительно полной. Севастополь триумфально встречал моряков-победителей.

Император Николай I назвал Нахимова лучшим адмиралом за всю историю и собственноручно написал ему такие строки: «Истреблением турецкой эскадры вы украсили летопись русского флота новою победою, которая навсегда останется памятной в морской истории». Военный историк А. М. Зайончковский так оценил талант командира эскадры: «В действиях Нахимова обнаружилось то редкое соединение твердой решимости с благоразумной осторожностью, то равновесие ума и характера, которое составляет исключительную принадлежность великих военачальников»[502].

Вместе с тем нельзя не сказать, что в дни триумфа и после звучали мнения, которые, отдавая должное флотоводческому искусству Нахимова и героизму моряков, предупреждали о печальных последствиях Синопской битвы для России, дескать, тактически это был успех, а стратегически – проигрыш. В качестве аргумента в пользу такой версии даже говорили, что по этой причине Нахимову не было присвоено звание адмирала, а лишь последовало награждение орденом Святого Георгия II степени. Хотя в отношении этого ордена неуместно употребление слова «лишь», так как он относился к самым высоким военным наградам России. Какой же стратегический промах увидели горе-аналитики и, наверное, недоброжелатели флотоводца в славной победе русского флота? Оказывается, если бы Нахимов не разгромил турецкий флот, то в войну не вступили бы Франция и Англия, не ввели бы свои эскадры в Черное море и т. д. Вряд ли под такими утверждениями есть хоть гран здравого смысла, не говоря уже о глубоком анализе причин Крымской войны, тех задач, которые намеревались решить англичане и французы руками турок.

Десятилетия, прожитые нами после развала Советского Союза, как бы далеко эти события ни стояли от времен Крымской войны, убедительно свидетельствуют: запад, может быть, успокоится, когда Россия перестанет дышать, когда не только государство, но и гордое слово Россия, непокорный народ канут в небытие. В самом деле, угрожала ли Россия кому-либо после трагических событий 1991 года, разрушивших великую Советскую державу? Нет, у нее не было на это сил, даже если бы она хотела кому-то угрожать. Но агрессивный блок НАТО настойчиво расширялся, подползая к нашим границам и реально нам угрожая. Так и тогда, в 1853 году, не Синопская победа вызвала агрессию Англии и Франции, а желание не допустить усиления России на Балканах и в Черном море. «Умело проведенная британской и французской дипломатией в 1853–1854 гг. политика увенчалась в своей первой стадии блестящим успехом. Николай оказался в полнейшем политическом одиночестве и в положении агрессора, от которого две “благороднейшие и бескорыстнейшие” западные державы “спасают беззащитную” Турцию»[503].