Перед решающим шагом, за которым начиналась война, накануне перехода через Неман, своего рода Рубикон для Наполеона, ему случилось предзнаменование. Во время рекогносцировки из-под ног коня Наполеона неожиданно выскочил заяц, испуганная лошадь взбрыкнула и сбросила императора наземь. Свита увидела в этом дурной знак, вспомнив обычаи древних римлян, которые в таких случаях рек не переходили, большие дела не начинали. Мы тоже приведем пример из древнеримской истории, когда Юлий Цезарь, сходя с корабля на африканский берег, споткнулся и упал. Свита римского императора увидела в этом дурное предзнаменование, понимал это и Цезарь, но не поспешил подняться, а широко раскинул по земле руки и произнес победные слова: «О Африка, ты моя!» Наполеон поднялся, но ничего не сказал – сделал вид, что этот случай не стоит его внимания.
Наутро 24 июня 1812 года войска Наполеона перешли Неман. Так началась война, получившая в России название Отечественная. Александру I сообщили о переходе французами Немана, когда он находился на балу у генерала Беннигсена. Историки продолжают спорить, какое количество наполеоновских войск перешло Неман. Цифры колеблются от 420 тысяч до 600 тысяч. Наверное, есть основания принять цифру 600 тысяч, так как именно такое количество своих солдат называл сам Наполеон, рассуждая о соотношении сил противников через неделю после начала военных действий в беседе с представителем русского императора генерал-адъютантом Александром Балашовым: «Я сделал большие приготовления, и у меня в три раза больше сил, чем у вас. Я знаю так же, как и вы сами, может быть, даже лучше, чем вы, сколько у вас войск. У вас пехоты 120 тысяч человек, а кавалерии от 60 до 70 тысяч. Словом, в общем меньше 200 тысяч. У меня втрое больше»[464].
На западной границе на пространстве в 800 километров располагались три русские армии, которые должны были противостоять великой армии Наполеона. Первую западную армию возглавлял военный министр Михаил Богданович Барклай де Толли. Численность этой армии составляла по разным источникам 118–136 тысяч человек, она прикрывала Петербургское направление. Московское направление защищала Вторая западная армия генерала от инфантерии Петра Ивановича Багратиона, в которой состояло около 57 тысяч человек. Третья западная армия под командованием генерала от кавалерии Александра Тормасова, прикрывавшая киевское направление, насчитывала 48 тысяч. «Наполеон жаждал, чтобы решающая битва состоялась уже в первые дни войны. Основной его стратегической задачей был не захват территории, а уничтожение российской армии. Он справедливо полагал, что, если ему удастся истребить армии М. Б. Барклая и П. И. Багратиона во втором Аустерлице, у Александра не останется другого выбора, кроме как подписать мир на условиях французской стороны»[465].
Этим планам великого французского полководца не суждено было сбыться. Во-первых, Александр I произнес своего рода клятву, что он не подпишет мир с Наполеоном, пока хоть один вооруженный француз будет на русской территории, что он готов удалиться на Камчатку, но не подпишет мир в завоеванной столице, что на стороне России – время и пространство. Александру так понравилось сказанное, что он даже приказал генералу Балашову непременно передать это Наполеону. Но, как говорил Балашов, у него не получилось произнести эти слова, однако он очень остро ответил французскому властелину на вопрос, какая дорога ведет к Москве, сказав, что все дороги ведут к Москве, но Карл XII выбрал путь через Полтаву. Неизвестно, оценил ли Наполеон намек на судьбу шведского завоевателя, равно как о таком ответе императору нам известно только со слов Балашова.
Во-вторых, Барклай де Толли, исполнявший обязанности Главнокомандующего русской армией с начала войны 1812 года до назначения на этот пост Кутузова, наверное, лучше многих генералов понимал, что армия не готова давать генеральное сражение, если не желает позволить себя разгромить полностью, чего так хотел Наполеон. И потому Барклай приказывал отступать, имея целью соединиться с армией Багратиона, который также должен был двигаться для соединения с Первой армией. Багратиону такая стратегия очень не нравилась, он открыто называл Барклая предателем, писал в столицу высоким должностным лицам оскорбительные и несправедливые письма, обвиняя военного министра в отсутствии полководческих талантов. Об остром конфликте двух военачальников знал и Александр I, потому в письме к Багратиону так обрисовывал текущую ситуацию: «Не забывайте, что до сих пор везде мы имеем против себя превосходство сил неприятельских… Вся цель наша к тому должна клониться, чтобы выиграть время и вести войну сколь можно продолжительную. Один сей способ может нам дать возможность преодолеть столь сильного неприятеля, влекущего за собой воинство всей Европы»[466].
Исходя из такой русской стратегии, разворачивались военные действия. Получалось так, что Наполеон, располагая большими силами, не мог сам определять ход войны, а вынужден был подчиняться обстоятельствам, которые создавали ему русские. Да, армии Барклая де Толли и Багратиона отступали, но именно этого и не хотел Наполеон. Он рассчитывал разгромить Первую армию у Витебска, но не смог навязать этот план командующему – русские войска продолжили отступление. Непобедимый французский полководец именно здесь задумался о своих дальнейших действиях. Именно здесь ему пришли в голову мысли, над которыми он посмеялся бы, когда переходил Неман. Тогда он думал о единственном генеральном сражении и быстрой победе, а тут через месяц после начала кампании заговорил о ее завершении в 1812 году. Более того, затем он заявил своим маршалам о трехлетней войне с Россией, о том, что на следующий год он возьмет Москву, а уже в 1814-м покорит Петербург. Забегая вперед, скажем, что действительность грубо посмеялась над прожектами Наполеона: именно в 1814 году, в марте, русский император Александр I триумфально вступит в Париж.
Пока же до этого было далеко. Наполеон быстро поменял свои планы и продолжил догонять русские армии. Арьергардные части, прикрывая отход основных войск, не только оборонялись и сдерживали авангарды французов, но переходили в атаки и добивались успехов в малых стычках и больших битвах. Отметим две характеристики отступления русских войск. Первая – войска отступали организованно, сохраняя вооружения, имущество, лошадей. Вторая – если от сражения уклониться было нельзя, то сражались мужественно. Незабываемый подвиг совершила дивизия генерал-лейтенанта Дмитрия Петровича Неверовского, состоявшая преимущественно из новобранцев-пехотинцев. В сражении с превосходящими силами закаленной в боях кавалерии маршалов Нея и Мюрата под городом Красный дивизия Неверовского, проявляя массовый героизм, потеряла треть своего состава, но задачу задержать французов на подступах к Смоленску до подхода русских войск выполнила. Маршал Даву на расстоянии от Немана до Могилева потерял 30 тысяч своих солдат из имевшихся в его распоряжении 100 тысяч. Усилия Наполеона не допустить соединения Первой и Второй русских армий, а разгромить их поодиночке, успехом не увенчались, войскам удалось соединиться у Смоленска. И это было первое серьезное поражение французского императора.
Стратегия Барклая оказалась единственно верной – ослабить армию Наполеона, чтобы затем ее уничтожить. До подхода к Смоленску значительная часть этой задачи была успешно решена. Очень многие, если не все – солдаты, офицеры, генералы, – требовали сражения. Все хотели изорвать чужие мундиры о русские штыки, как скажет о настроениях в русской армии поэт Михаил Лермонтов. Смоленск с патриотической точки зрения подходил для этого как нельзя лучше. Этот древний русский город, фактически ворота Москвы, всегда первым встречал европейских завоевателей, во все века достойно защищал от врагов путь к первопрестольной. Но город не располагал крепкими оборонительными сооружениями и потому не мог выдерживать длительный обстрел мощных французских пушек. Учитывая все обстоятельства, Барклай де Толли, хотя и не желал этого, вынужден был согласиться на сражение у Смоленска.
Объединенная русская армия (Первая и Вторая), соединившись, располагала числом воинов около 80 тысяч. Силы Наполеона более чем вдвое превосходили русские и составляли примерно 180 тысяч человек. Сражение продолжалось два полных дня, состоявших из неистовых штурмов французов и стойкости и мужества русских воинов. Ход сражения и его накал передал Е. В. Тарле: «В шесть часов утра 16 августа Наполеон начал бомбардировку Смоленска, и вскоре произошел первый штурм. Город оборонялся в первой линии дивизией Раевского. Сражение шло, то утихая, то возгораясь, весь день. Но весь день 16 августа усилия Наполеона овладеть Смоленском были напрасны… В четыре часа утра 17 августа битва под стенами Смоленска возобновилась, и почти непрерывный артиллерийский бой длился 13 часов, до пяти часов вечера того же 17 августа. В пять часов вечера весь форштадт Смоленска был объят пламенем, и стали загораться отдельные части города. Приступ за приступом следовал всякий раз после страшной канонады, служившей подготовкой, и всякий раз войска отбивали эти яростные атаки. Настала ночь на 18 августа, последняя ночь Смоленска. В ночь на 18-е канонада и пожары усилились. Вдруг среди ночи русские орудия умолкли, а затем французы услышали страшные взрывы неслыханной силы: Барклай отдал приказ армии взорвать пороховые склады и выйти из города»[467].
Потери сторон были громадными: у французов 20 тысяч человек, у русских 11 тысяч. Смоленск подвергался интенсивным бомбардировкам днем и ночью, и когда отряды маршала Даву вступили в него, от города ничего не осталось – он лежал в руинах, что не было разрушено, то сгорело. Наполеон, проехавший по городу верхом на лошади, везде видел трупы людей и лошадей, слышал стоны раненых и не испытывал радости от победы, он был мрачен, молчалив и задумывался над терзавшим его вопросом: победа ли это? Формально, поскольку русские оставили город, отступили, то успех был на стороне французов. И он снова, как в Витебске, сказал своим маршалам: кампания 1812 года окончена! И снова вынужден был изменить это решение, так как он опять не разгромил русскую армию, это было не генеральное сражение, после которого побежденный просит мира. Русские мира не просили, они ушли, сохранив армию, а значит, были готовы сражаться дальше. Состоявшееся на следующий день сражение у Валутиной горы, в котором французы потеряли семь тысяч солдат, подтвердило этот неприятный вывод.
Значит, ему опять предстояло догонять русских и снова гадать, где состоится такое желанное для него генеральное сражение. «Заняв Смоленск, Наполеон предполагал дать своим войскам отдых, подтянуть резервы, подвезти продовольствие, фураж для лошадей. Однако вся обстановка диктовала ему продолжить наступление на Восток: шел август, кончалось лето, подступала холодная тяжелая русская осень, сил становилось все меньше, вокруг разгоралась народная партизанская война, а кампания так и не была выиграна»[468].
Наполеон начинал понимать и новое для него обстоятельство ведения войны в России, где огромные массы людей и лошадей необходимо было кормить на огромных, но слабозаселенных и потому бедных продовольствием и фуражом территориях, что в корне отличалось от богатой Европы. Если австрийский император приказывал своим подданным подчиниться французским войскам, а прусский монарх, убежавший от наступавшего французского диктатора, униженно спрашивал в письме Наполеону, удобно ли он разместился в его дворце, то «…здесь же крестьяне покидают насиженные места, жгут свои избы и запасы; предается огню целый город; и по всем признакам – и народные массы, и военный министр Барклай, и князь Багратион, и стоявший за ними Александр – смотрят на происходящую войну как на борьбу не на жизнь, а на смерть…»[469]
Сжигая свои города и села, уничтожая хлеб и запасы сена, угоняя в леса скот, русские обрекали французскую армию на полуголодное существование в начале войны и голодное в конце ее. Доставка же провианта, фуража и вооружений из Франции и других европейских стран была весьма трудной из-за плохих дорог или отсутствия оных на русских просторах, а также действий партизан, перерезавших французские коммуникации и истреблявших фуражиров.
Перед Наполеоном во весь рост вставала дилемма: чтобы обеспечить победу, надо было, с одной стороны, дать солдатам отдых, укрепить их телесно и духовно, а с другой, надо было двигаться вперед. В такой ситуации Наполеон, победоносно продвигаясь к Москве, выбирает наступление, пытается свой энтузиазм передать войскам, заявляя: менее чем через месяц мы будем в Москве, а через шесть недель подпишем мир. Но одновременно он отправляет письмо Александру I, в котором… предлагает заключить мир! Это было первое письмо такого рода французского императора русскому, будут и другие. Александр I, поступая невежливо с точки зрения этикета, но с презрением к завоевателю, все эти письма попросту игнорировал, не отвечая вообще, что не могло не задевать европейского завоевателя, мнившего себя властелином мира.
Отступление войск от Смоленска вызвало большой переполох в русских столицах, как во властных верхах, так в обществе в целом. Конечно, в первую очередь доставалось Барклаю де Толли. Его обвиняли во всех смертных грехах – за то, что армия отступает, сдает города, но особенно за оставление древнего русского города Смоленска и за то, что он ведет французов прямо в Москву. Против Барклая выступали и многие офицеры и генералы русской армии. Александр I не мог не реагировать на эти настроения, понимал, что нужно назначить нового главнокомандующего и что им должен стать Кутузов, но он его не любил и не хотел этого назначения. Потому решение архиважного вопроса император поручил Госсовету, и когда высшие сановники империи высказались за Кутузова, он не только не стал перечить, но и наделил нового главнокомандующего неограниченными полномочиями. Более того, если за Бухарестский мир Александр I дал Кутузову титул графа, то теперь он возвысил полководца до княжеского звания с добавлением особо почетного наименования «светлейший». В армии после этого все – солдаты, офицеры и генералы – именно так и величали Михаила Илларионовича: светлейший! Положение и в самом деле было критическое, и в Кутузове видели спасителя Отечества.
Надо отметить, что император, мало что понимавший в военном деле, не мог оценить своих полководцев. В письме к своей сестре Екатерине Павловне он весьма уничижительно отзывался о Кутузове, Багратионе и Барклае: «В Петербурге я нашел всех за назначение старика Кутузова. Это было единодушное желание. Когда Растопчин известил меня, что и в Москве все за Кутузова, мне не оставалось ничего другого, как сдаться на общее желание… пришлось выбрать из трех генералов, одинаково мало способных быть главнокомандующими, того, на кого указывал общий голос»[470]. Сам же Кутузов о новой должности сказал, что это лучшая в его жизни награда. Назначение состоялось 17 августа 1812 года. До Бородино оставалось девять дней.