На следующее занятие я шла на автопилоте. Хорошо, Гадриэль не ставил перед нами сложных задач – так, простенькая полоса препятствий да пробежка трусцой.

Состояние у меня было так себе, и я ощущала взгляд Гадриэля на протяжении всего урока. После звонка он хотел поговорить, однако я быстренько собралась, заявив о назначенной с миссис Флер встрече, и отправилась в ее кабинет.

Если честно, говорить не хотелось ни с кем – настроение не то. Некоторые выплеснут эмоции и сразу чувствуют себя лучше, а вот мою боль не выплеснешь. Никак не могла отделаться от мыслей о Зраэле. Еле дождалась конца уроков. Минуты тянулись невозможно долго, и я толком не могла вдохнуть – воздух словно застревал в горле, не доходя до легких. Чем сильнее старалась загнать вглубь прошлое, тем больше оно меня переполняло. Казалось, хочет перелиться через край и смыть грустные мысли.

Пыталась себя чем-нибудь занять и тем самым избавиться от воспоминаний. Но реальность жестока – она только и ждет, как бы ударить побольнее, когда ты меньше всего к этому готова.

Наконец добираюсь до класса музыки и заглядываю внутрь. Миссис Флер не видно. Я надеялась, она хотя бы на нашу встречу придет вовремя, а зря: не в ее это стиле.

Собственно, мне лишь нужно объяснить ей, что петь я ни при каких обстоятельствах не буду, а затем попрощаться и уйти. Хочу замкнуться в личном пространстве, зарыться под одеяло, и пусть рвущиеся наружу чувства потихоньку вытекут. Противостоять им уже невозможно.

Делаю глубокий вдох в попытке унять одолевшую меня дрожь и осматриваюсь в тускло освещенной аудитории. Когда здесь никого нет, она выглядит значительно просторнее. Свет выключен, солнце почти зашло, и небо на улице быстро темнеет.

Усевшись на стул у окна, устало опускаю плечи. Груз накопившихся за день эмоций потихоньку начинает спадать.

В дальнем конце аудитории открыта форточка, и я, втягивая прохладный воздух, незаметно для себя закрываю глаза. Сразу обрушивается шквал воспоминаний:его тяжелый скрипучий голос, мое имя, тихо доносящееся из-за стены, а потом… гробовая тишина. Долгая, нескончаемая… Она напоминает о себе даже во сне, разрывая душу на части. За ней следуют пронзительные крики. Трудно поверить, что это кричу я.

Пробираясь по закоулкам памяти, возвращаюсь кнему.

Мы познакомились в Учреждении. Я говорю «познакомились», а не «встретились», поскольку никогда его не видела.

Меня посадили в соседнюю камеру со стенами из крупных бетонных блоков и тяжелой металлической дверью, отделяющей заключенного от всего мира.

Прошла первая неделя в Учреждении, минуло первое «испытание». Пролив реки слез и выкричавшись, я наконец затихла в своем закутке. Тогдаего и услышала – тихий напев медленно просачивался сквозь незаметные щели между кирпичами.

Я сижу, безвольно привалившись к холодной серой стене. Первое «испытание» позади; все тело болит и кровоточит. Вдруг до моих ушей доносится неясный звук – похоже, с той стороны кто-то тихонько напевает. Я напряженно прислушиваюсь.

Здесь мне не с кем общаться – негодяи надзиратели не в счет, – поэтому так странно слышать чей-то голос, кроме своего собственного. Впрочем, голоса и нет – во всяком случае, слов я разобрать не могу, лишь грустный напев, да и тот через некоторое время смолкает.

Проходит еще несколько дней, а с ними новое испытание, и странный звук появляется снова. И на следующий день – тоже. Понемногу привыкаю: кто бы ни сидел в соседней камере, он обязательно споет после моего возвращения с очередного эксперимента. Неизвестный певец словно старается мне помочь, утолить боль.

Первые дни все начиналось с едва слышной мелодии, затем она превратилась в тихую, успокаивающую песню. Когда послышались ее слова, у меня перехватило дыхание и зачастило сердце; откуда-то из глубины души поднялась нежность, которой я здесь почти лишилась.

Не отдавая себе отчета, начала подпевать – так вместе мы и дошли до конца куплета. А потом голос меня позвал, но оказался он совсем не таким красивым и мелодичным, как во время пения. Тихий, хриплый, надтреснутый… Похоже, пытаясь говорить, сосед испытывал невероятную боль.

–К…ак? Н…ет!

Слова падали тяжело и с паузами, и я с трудом разбирала, что мне хотят сказать.

О чем он? Может, просит не подпевать?

Я, собственно, и не хотела – так получилось. Я и петь-то не люблю, особенно когда меня слушают.

Или он имеет в виду, что я больше его не услышу?

От этой мысли щемит сердце. Прекрасный голос в соседней камере и легкий грустный напев – единственное, что избавляет меня от непрерывного кошмара, заставляет забыть месяцы пыток, боли и тишины.

Песня несет успокоение, дает понять: я не одна. Пусть между нами толстый слой камня, и все же я раз за разом возвращаюсь к соседу.

–Извините, это больше не повторится, – отвечаю я. – Больше не буду петь, простите меня…

Не знаю, кто там за стеной, как его зовут, и все равно впадаю в отчаяние: неужели оборвется эта тонкая ниточка?

–Н…ет… Н…е-е-е-т! – кричит он.

Крик дается ему тяжело – в горле будто перекатываются шершавые камни, и он с болью спотыкается на гласных.

–Н…е пере…ста…вай п…еть! Т…ак кра…си…во…

Красиво? Он сказал – красиво?

Это что – шутка?

По-моему, мне еще никто не делал комплиментов за голос. В академии я пела тихо, слабо, редко попадая в ноты. Класс втихомолку потешался. О, как я ненавидела уроки музыки!

–Зра…эль… – помолчав, бормочут из соседней камеры.

–Что?

Я прижимаюсь ухом к стене, пытаясь расслышать.

–Ме…ня зо…вут Зра…эль.

–Зраэль… – повторяю я, уставившись на холодный серый камень, и вновь приникаю ухом к стене. Во всяком случае, теперь я знаю имя товарища по несчастью. – Я – Микай.

В соседней камере раздается легкий вздох, затем шорох, а я так и сижу, приклеившись к перегородке. Страшно соскучилась по нормальному человеческому общению! Сколько уж месяцев…

В коридоре раздаются тяжелые шаги надзирателя и звон ключей. Наверное, опять поведут на испытание. Последнее время меня забирают из камеры чаще, и с каждым разом подвергают все более сложному экзамену. Начали приводить странных на вид тварей, с которыми мне приходится сражаться. Всякий раз все ближе придвигают меня к грани смерти. Но я учусь, становлюсь сильнее и быстрее.

Однако они пытаются сдерживать мое развитие – надевают металлические наручники и швыряют в камеру, где раны исцеляются крайне медленно. Ждут, когда у меня появляются силы встать на ноги, и тут же бросают на следующее испытание. Не дают достаточно времени, вот я и не успеваю толком прийти в себя, поэтому сражаться во всю мощь не в состоянии.

Надзиратель прерывает мои мысли – открыл дверь и зовет выходить.

Поднявшись, я иду к нему – и вдруг слышу стук в стену. Зраэль!

Он кричит, насколько позволяют поврежденные связки:

–Н…ет! Ос…тавь…те ее! Возь…ми…те ме…ня!

Надзиратель выталкивает меня в коридор, не обращая внимания на шум в соседней камере, а Зраэль все стучит кулаками.

Его голос затихает вдали, и я бреду по темному проходу в один из залов для испытаний, гадая, что мне приготовили на этот раз.

Прихожу в себя уже в камере. Во время последнего боя я получила несколько мелких переломов и встать могу с трудом, через боль. Потеряла немало крови – на полу целая лужа, запросто можно наполнить ведро.

О гигиене узников здесь не заботятся. Так, швырнут грязную миску с водой – смыть засохшую кровь, да старую ветошь, чтобы прибраться.

Когда я в наручниках, раны заживают с трудом. Не знаю, сколько пробыла без сознания и когда меня вернули в камеру.

Впрочем, можно посчитать по плошкам с едой. Их три – значит, испытание было три дня назад. Маленькие булочки черствы – хоть гвозди забивай, и уже начали покрываться зеленой плесенью. Правда, свежие мне и не дают, если уж на то пошло.

Подтягиваю свое тело к стене, к тому месту, где лучше всего слышно Зраэля. Это наш тайный уголок.

В соседней камере тишина: с тех пор как очнулась, я не слышала ни звука.

Значит, его увели?

Проходит день, за ним второй. Зраэль не возвращается, и я начинаю паниковать.

Испытания никогда не идут несколько дней подряд. Вдруг его посадили в карцер?

Неужели прошлый раз Зраэль вывел их из себя, за что и получил наказание?

Или… он не перенес очередного испытания…

Может, его больше нет?

Теперь паника охватывает меня не на шутку. В груди поселяется боль – похоже, я потеряла друга. Судорожно перебираю в уме все возможные варианты, и мною овладевают тревога и страх.

Наверное, у нас схожая судьба, одна и та же боль, поэтому между нами и возникла незримая связь, а потом с каждой пропетой нотой, с каждым тяжело дающимся Зраэлю словом начала крепнуть. Он стал бальзамом для моей израненной души, лучиком света в темном аду тюрьмы.

Из коридора доносится шарканье, затем какое-то ворчание и удар о стену. Слышится садистский хохот надзирателей, и наконец их шаги удаляются.

Я прижимаюсь к холодному камню, отделяющему меня от Зраэля, молясь и надеясь на его возвращение.

В соседней камере раздается знакомый надтреснутый стон и слышится тяжелое дыхание.

–Зраэль?

Господи, надеюсь, с ним все более-менее, что ему не слишком досталось. Однако кого я обманываю? Беречь нас здесь никто не собирается.

Грудь пронзает острая боль, и меня охватывает чувство полного бессилия.

Зову соседа еще раз, уже громче, однако кроме затрудненного дыхания ничего не слышу.

Снова впадаю в панику. Сама чувствую, какое отчаяние звучит в моем голосе.

–Зраэль, ты как? Ответь, пожалуйста…

За стеной слышится легкое движение. Похоже, Зраэль медленно ползет к нашему углу. Наконец он приближается. Дыхание у него совсем слабое, болезненное.

Потираю грудь – сердце ноет от тоски. Чем облегчить его страдания? Что с ним сделали? Проходит ли Зраэль через те же испытания, что и я? При этой мысли меня пробирает дрожь.

–Зраэль, я так хотела бы что-то для тебя сделать…

Качаю головой, чувствуя, что голос вот-вот надломится. Нельзя показывать перед другом слабость.

–По…жа…луй…ста…

Говорит он так тихо, что приходится задерживать дыхание, иначе я не услышу его через толстую стену.

–Как я могу помочь?

Я кладу ладони на холодный камень, желая всей душой, чтобы он растворился и дал мне возможность проникнуть к Зраэлю. Я должна его поддержать – он ведь много раз избавлял меня от боли своими песнями.

–Спой… – едва слышно доносится из-за стены.

Такое впечатление, что силы Зраэля вот-вот иссякнут.

–Как ты сказал? – переспрашиваю я.

Должно быть, неправильно расслышала.

–Спой…

Он хочет спеть со мной? В таком-то состоянии?

Нет, стоп… Зраэль просит спеть меня.

С моим-то слабеньким голоском и неудачным опытом выступлений перед публикой? Не припомню, чтобы мне удавалось кого-то впечатлить.

–Про…шу…

Слова Зраэля сопровождаются тяжелым стоном. Говорить ему сегодня еще труднее, чем обычно, он еле дышит, и я решаюсь.

Пусть исполнение будет ужасным – самое главное, он хочет меня послушать. Надо – значит надо.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Спою мою любимую песню – «Гиганты» Дермота Кеннеди. Начинаю тихо и неуверенно, однако постепенно осваиваюсь. Непроизвольно раскачиваюсь, выплескивая эмоции с каждым словом, и пою все громче, пока не добираюсь до финала. Господи, неужели это мой голос отражается от стен могучим эхом?

Наконец песня заканчивается, и я замираю, пытаясь отдышаться. В соседней камере тихо, не слышно ни звука.

Прикладываю к стене дрожащую руку.

–Зраэль? Зраэль!

–Прек…рас…но… Как прек…рас…но, спут…ни…ца мо…я…

Его голос все еще звучит слабо и хрипло, однако в нем уже нет прежней боли.

Стоп. Зраэль назвал меня спутницей?

Наверняка он не имел в виду ничего такого. В конце концов, мы никогда друг друга не видели, так откуда ему знать? Я слышала, что у разных паранормов разные способы распознавания спутника жизни. Кто-то ориентируется по запаху, другие по крови, и все же подобное – редкость.

Наверное, Зраэль хотел назвать меня другом, товарищем по несчастью.

–Спутница? – переспрашиваю я. – Ты хотел сказать – друг?

–Спут…ни…ца жиз…ни, – перебивает меня он, и его голос крепнет, приобретая уверенность с каждым словом. – По…нял по тво…е…му го…ло…су. Ты мо…я спут…ни…ца жиз…ни, Ми…ка.

Мое имя он произносит с особой теплотой и нежностью, и в его тоне, несмотря на поврежденные связки, звучит убежденность, не оставляющая места для сомнений.

Я молчу, стараясь осмыслить услышанное. Вспоминаю наши беседы и то странное чувство, что охватывало меня, когда Зраэль со мной заговаривал. Неужели такое возможно?

Спутница…

Спутница жизни.

Самая крепкая в мире связь между двумя людьми.

Я выпрямляюсь с гордой улыбкой, однако при взгляде на непробиваемую стену восторг увядает и на смену ему приходит печаль.

Да, душа поет от радости, обнаружив свою вторую половинку, но нельзя не учитывать нашу ситуацию. У меня есть спутник жизни, причем совсем рядом, только оба мы заперты в ловушке нескончаемого кошмара.

Прекрасно, что я слышу голос Зраэля, внимаю чудесному пению, и все же… Смогу ли я когда-нибудь его увидеть, смогу ли до него дотронуться?

Из груди рвется рыдание, и я прячу лицо в ладонях. Нет, нельзя, нельзя! Я не должна плакать, как бы ни хотелось – не имею права его расстраивать. Зраэль во мне нуждается, поэтому следует быть сильной. Он ведь и через стену воспринимает мои чувства.

Страдаем мы жестоко, но делимся силой и утешаем друг друга, пока находимся рядом.

Прислоняюсь затылком к стене, молча глотая текущие по лицу слезы.

Из соседней камеры доносится тихий напев, и я прислушиваюсь к нему с грустной улыбкой.

Подумать только, встретить в тюрьме спутника жизни… Что мы такого сделали, чем заслужили подобное счастье?

В течение следующих дней Зраэль не торопясь растолковывал, как распознал во мне свою спутницу. Оказывается, он все понял еще в тот миг, когда я начала ему подпевать.

Рассказал, что он – один из немногих выживших певцов племени сирен, а они находят спутниц жизни именно по пению.

Зраэль поведал, как оказался в Учреждении – после жестокой схватки, в которой пытался защитить друга. Попал сюда за год до меня, а голос… голос не всегда был таким надтреснутым. Когда-то его называли бархатным. При этих словах он сдавленно усмехнулся.

Прежние свойства к нему возвращаются только по время пения. Как ни крути, Зраэль из сирен, а их песни – чистейшая магия. Я спросила, почему они меня не зачаровывают, и он объяснил: не каждая песня сирен содержит колдовские чары, к тому же на спутника жизни они воздействуют совершенно иначе.

Задала вопрос, что случилось с голосом. Это дело рук тюремщиков, ответил Зраэль. Они вовсю пытались использовать его силу и способности к своей выгоде и тем самым нанесли ему непоправимый ущерб. Он надолго замолчал, и в нашем углу воцарилась гробовая тишина – я, в свою очередь, вспоминала выпавшие на мою долю испытания.

Почти пять лет мы пели друг для друга, разговаривали о своей недосягаемой родине и в мечтах улетали далеко от ужаса и боли, ежедневно терзавших нас в Учреждении. Зраэль помог мне пережить страшные дни. Только благодаря его песням и моральной поддержке я протянула так долго. Он взрастил в моей душе силу, о которой я и представления не имела, показал, какой бывает чистая беззаветная любовь. Благодаря ему я поняла: все, что было раньше, – обман, фальшивка.

Ничего крепче связующей нас нити я никогда в жизни не знала… и, наверное, уже не узнаю.

Боль того дня, когда Зраэль исчез, сохранится в душе навсегда.

В тот день Учреждении переполнилось моими криками, рыданиями и мольбами. У меня отобрали часть души, отняли Зраэля, и без него она никогда не будет прежней.

Душа моя, мой пропавший певец…

Я выныриваю из омута воспоминаний и печальных мыслей с болью в сердце и текущими по щекам слезами, все еще слыша окликающий меня по имени голос.

Как мне удалось просуществовать без Зраэля целый год – загадка. Помню только свои пронзительные вопли и попытки расправиться с входящими ко мне в камеру надзирателями, помню кровавые битвы…

Каждый день я пробуждалась, проклиная жизнь и Учреждение, гадая, сколько еще смерть намерена меня избегать. Страстно желала уйти к своему Зраэлю, покинуть этот ад. Не хотела жить в том мире, где его нет. И все же, всякий раз, подходя к последней черте, я слышала надтреснутый голос, повелевающий сражаться, жить во имя мечты, которую мы вместе вынашивали.

Глубоко вздохнув, силой возвращаю себя в настоящее и прижимаю ладонь к груди. Когда-нибудь эта боль разорвет меня на части…

Мне дарована вторая жизнь, и я должна воспользоваться ею не только для мести. Я могу найти Зраэля.

Не знаю, как и где его искать, однако время есть. Обязательно найду и больше не позволю отнять.

Мерное дыхание позволяет мне постепенно успокоиться. Вспоминаю одну из его любимых песен, и с губ слетает нежная мелодия, а через некоторое время и слова.

Голос Зраэля звучит в моих ушах, составляет со мной дуэт, и я закрываю глаза в темной аудитории, оставшись наедине с памятью и гуляющим от стены к стене эхом.