Утро в Беловодье вливалось в окно не потоком, а мягкой, зыбкой волной – золотистым светом, растворённым в прохладной озёрной дымке. Богдан открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к тишине. Она была не глухой, а наполненной: далёким плеском вёсел, криком чайки, шелестом листьев за окном. Тело ныло, но уже как-то обнадёживающе, словно затягивающиеся раны напоминали о себе не болью, а зудом жизни.

Рядом, на половике, клубочком спал Чаромут. Его бока мерно поднимались и опускались. Мир. Невероятный, хрупкий мир после кошмара.

Спустившись вниз, Богдан застал Луку в сенях. Тот, как всегда, выглядел безупречно и деловито.

– Доброе утро. Надеюсь, силы возвращаются? – спросил Лука, и в его глазах светилась не просто вежливость, а неподдельное участие.

– По чуть-чуть, – кивнул Богдан. – Кажется, я начинаю вспоминать, каково это – не чувствовать за спиной погони.

– Отлично, – Лука сделал лёгкий шаг в сторону. – Тогда, пожалуй, пора познакомить тебя с тем, кому ты обязан этим утром. Вернее, с той.

Из-за тени массивного дубового шкафа, будто из самой прохлады утренних вод, выплыла девушка.

Она была высока и стройна, одета в простое платье цвета озёрной глубины. Волосы – иссиня-чёрные, как гладь воды под звёздным небом, падали тяжёлой, шелковистой волной. Лицо – поразительной, неземной красоты, бледное, с тонкими чертами и огромными глазами. Но не зелёными, как у Чаромута, а тёмными, как самые глубокие омуты, в которых, однако, мерцали таинственные отсветы, будто отражённый лунный свет. Она стояла, опустив взгляд, и в её позе была какая-то неловкая, почти болезненная скромность.

– Богдан, – произнёс Лука с непривычной торжественностью, – это Ариана. Речная дева. Та, что услышала отчаянный зов твоего пса в водах Ярицы и вырвала тебя из объятий Чёрной Протоки.

Ариана подняла глаза. Их взгляд встретился с Богданом – глубокий, чистый, полный тихого любопытства и чего-то ещё, чего он не мог понять. Она не сказала ни слова. Вместо этого она совершила лёгкий, удивительно грациозный поклон, движение больше похожее на колыхание водорослей на течении.

Богдан, смущённый, поспешил склонить голову в ответ.

– Я… я твой должник. Спасибо. Без тебя я…

Он запнулся, ожидая хоть какого-то ответа – слова, кивка, улыбки. Но Ариана лишь снова опустила ресницы, и на её лице промелькнула тень чего-то похожего на печаль. Она смотрела на него, но её уста были сомкнуты.

Лука, наблюдавший за этой немой сценой, тихо вздохнул.

– Она не может ответить тебе, Богдан. Во всяком случае, не так, как ты ждёшь. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Видишь ли, сирены и русалки… это разные сущности. Сирены – порождения хаоса, твари глубин. Их песнь – оружие, красивое и смертельное. Природа дала им этот дар лжи, чтобы заманивать жертву. А русалки… они – духи. Хранительницы вод, существа света и тишины. Их удел – слушать, чувствовать, оберегать. Их связки… они не созданы для нашей грубой, членораздельной речи. Они говорят на языке течений, шелеста камыша, плеска волны. Но не наших слов.

В голове Богдана, будто ударом молота, высеклась горькая, кричащая мысль. «Какая же ирония. Какое уродливое извращение. Демонические отродья, сирены, наделены даром сладчайших, ангельских песен, чтобы творить зло. А эти… эти прекрасные, добрые создания, спасшие меня, не могут и слова промолвить. Не могут даже сказать “не за что”.»

Он смотрел на Ариану, на её бледное, выразительное лицо, и видел в её глазах понимание. Понимание его недоумения, его неловкости. И что-то ещё – тихую, смиренную грусть по поводу этой непреодолимой пропасти между их мирами.

В этот момент на лестнице показался Чаромут, потягивающийся и зевающий. Увидев Ариану, он насторожился, обнюхал воздух – и его хвост совершил медленное, однозначно дружелюбное движение. Он подошёл и, не спрашивая разрешения, ткнулся холодным носом в её ладонь.

Ариана вздрогнула, но не отдернула руку. Напротив, её лицо озарилось. Это была не улыбка в привычном смысле – уголки губ дрогнули еле-еле, но зато всё её существо, весь свет в её тёмных глазах будто заискрился тихой, беззвучной радостью. Она опустилась на колени, чтобы быть с псом на одном уровне, и осторожно, почти благоговейно, коснулась его лба между ушами. Чаромут прикрыл глаза от удовольствия.

– Он помнит тебя, – сказал Богдан, обращаясь к Ариане. – Помнит твой… отклик. Тот зов, что ты услышала от него в воде.

Богдан не знал, как именно общаются русалки, но он видел, как Ариана слушала, слегка склонив голову набок, и в её взгляде мелькнуло нечто вроде признательности за попытку понять.

Лука наблюдал за этой сценой, и на его обычно невозмутимом лице появилось что-то вроде удовлетворения.

– Видишь? Им не нужны слова. У них есть понимание. – Он выпрямился. – А мне, к сожалению, пора. Мне нужно разыскать одного чародея, живёт он на отшибе, копается в древних свитках. Князь велел тебе с ним повидаться позже. Может научит чему-то. А пока… – он кивнул на Ариану и Богдана, – вам есть о чём молча поговорить. Лес вон за домом – хорошее место.

С этими словами Лука удалился, оставив их троих в наполненных светом сенях.

Богдан, глядя на Ариану, которая теперь гладила Чаромута по загривку, почувствовал, как странное напряжение спадает. Он улыбнулся – впервые за долгое время легко и просто.

– Прогуляемся? – спросил он, жестом показав на открытую дверь, ведущую в сад и дальше, к лесу.

Ариана подняла на него глаза и кивнула. Её движение было ясным и тёплым. Она встала, и Чаромут, фыркнув, занял место рядом с ней, будто принимая на себя обязанности проводника и телохранителя.

Они вышли в утро. Солнце уже разгоняло дымку, и озеро вдали сверкало, как расплавленное серебро. Богдан шёл рядом с молчаливой спутницей, и эта тишина теперь не была неловкой. Она была другой. Наполненной шепотом листьев под её бесшумными шагами, пением птиц, которое она, казалось, слушала с особым вниманием, и его собственными мыслями, которые наконец-то не метались в панике, а текли плавно и ясно.

Какая же ирония, – думал он, краем глаза наблюдая за её профилем. Но, может, в этом и есть правда? Самые важные вещи часто не требуют слов.

Они шли по тропе, уходившей от дома вверх, на пологие, поросшие лесом холмы, обрамлявшие озеро с севера. Воздух здесь был ещё свежее, а тишина – гуще, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами Арианы, которая ступала бесшумно, как тень. Чаромут шёл впереди, его чёрная шерсть сливалась с пятнами тени, а зелёные глаза бдительно сканировали чащу.

Вскоре тропа вывела их к месту, где земля была прорезана десятками мелких, звонких ручейков, сбегающих по камням и образовавших небольшие, кристально чистые пруды и омутки. Вода журчала повсюду, создавая сложную, живую музыку. Солнце, пробиваясь сквозь кружево листвы, рассыпалось на тысячи бликов на поверхности воды и на тёмных, влажных камнях.

Именно на одном из таких каменных уступов, полупогружённые в тихий омут, они их и увидели.

Их было пятеро или шестеро. Русалки. Но какие! Если Ариана была похожа на лунный луч, печальный и сдержанный, то эти – на искрящиеся брызги солнца. Их волосы были поразительных, почти неестественных цветов: медово-рыжие, как осенний дуб, льняные, как спелая пшеница, золотистые, как сам свет. Они сидели и лежали на камнях так, что нижняя часть их тел скрывалась в прозрачной воде. И там, под искрящейся рябью, виднелись не ноги, а великолепные, мощные хвосты. Они переливались всеми оттенками лазури, изумруда и серебра, будто чешуя каждой из них была соткана из драгоценных тканей моря и закатного неба. Эти хвосты, покрытые сверкающей чешуёй, лениво шевелились, поддерживая своих хозяек на плаву, и каждый завиток, каждый отблеск на них казался проявлением дерзкой, безупречной красоты.

Одни небрежно заплетали мокрые пряди, другие просто грелись, и их кожа отливала перламутром. Они были ослепительно красивы, и в этой красоте была вызывающая, самовлюблённая совершенность.

Ариана, выйдя из-за поворота тропы, замерла. Её поза сразу сжалась, стала меньше. Она опустила глаза, сделав шаг назад, будто пытаясь спрятаться за Богданом.

Их заметили.

Одна из русалок, с огненно-рыжей гривой, подняла голову. Её глаза, ярко-зелёные, как молодая листва, сузились. Она что-то сказала, но это не были слова. Это был странный, быстрый, щёлкающий и булькающий звук, похожий на смех падающей капли, умноженный на треск ломающегося льда. Её подруги обернулись. Их взгляды, полные любопытства и высокомерного веселья, упали на Ариану.

Посыпался целый каскад этих трескотливых, непонятных звуков. Они перебрасывались ими, явно обсуждая пришельцев. Одна светловолосая указала длинным пальцем на скромное платье Арианы и издала особенно насмешливый, шипящий щелчок. Другая, с медными волосами, сделала преувеличенно-изящное движение, поправляя свои локоны, и фыркнула в сторону Арианы, явно сравнивая.

Ариана стояла, потупившись. Её плечи были сведены, пальцы судорожно сжали край собственной рубахи. Она не издала ни звука. Но Богдан увидел, как дрогнула её нижняя губа, и как её собственные, тёмные, как глубина, волосы, казалось, потускнели от этого взгляда.

Гнев, внезапный и жгучий, поднялся в Богдане. Он шагнул вперёд, между Арианой и лежбищем, заслонив её собой. Чаромут, почуяв настроение, встал рядом, издав низкое, предупреждающее рычание, – Эй! – голос Богдана прозвучал громче, чем он планировал, разрезая трескотню и журчание ручья. – Хватит!

Русалки замолчали, удивлённо уставившись на него. Видимо, мало кто из людей решался так с ними говорить.

– Вы тут сияете, как ракушки на песке, – продолжил Богдан, и его слова лились жёстко и ясно. – Волосы у вас – хоть на княжеский пояс пускай. Красота – что глаз не отвести. Но знаете, на что похожа ваша болтовня? На пустые пузыри, что на грязной воде встают. Шумно, ярко, а внутри – одна гордыня да пустота.

Он повернулся, положив руку на плечо Арианы, которое дрожало под его ладонью.

– А она молча спасла жизнь. Не пела песен, не блистала волосами. Услышала крик о помощи в самой чёрной воде и пришла. Её тишина – честней вашего треска. Её скромность – красивей вашего сияния. И если ваша красота только для того, чтобы других унижать, то она – дешёвая побрякушка. Не стоит и гроша ломаного.

Русалки застыли с открытыми ртами. Их прекрасные лица исказились от возмущения, обиды и ярости. Та, что с рыжими волосами, злобно щёлкнула, будто плюнула звуком. Другая швырнула в их сторону горсть воды, но струйка не долетела и рассыпалась в воздухе.

Потом, словно по незримой команде, они разом фыркнули – звук, похожий на шипение рассерженных лебедей. Вместо того чтобы сердито шлёпнуть хвостами, они грациозно изогнулись, и могучие плавники, вспенив воду на мгновение, мягко и бесшумно ушли вглубь. На поверхности на мгновение мелькнули переливистые, нечеловечески красивые силуэты, последние отсветы лазурных и серебряных хвостов, а затем все они нырнули вглубь, туда, где в каменной стене зияли тёмные проходы в подводные гроты и пещерки. Через мгновение поверхность успокоилась, оставшись сверкающей и пустой.

Затем Ариана, всё ещё с тёплым, беззвучным светом в глазах, подошла к самому краю омута, где вода была глубже и темнее. Она на миг задержалась, глядя на отражение деревьев в воде, а затем, стоя спиной к Богдану и Чаромуту, легким движением сбросила с плеч своё простое платье цвета глубины.

Богдан, увидев мелькнувшее в воздухе платье и обнажённые бледные плечи, инстинктивно рванул головой в сторону, чувствуя, как жар бросается в лицо. Рядом он услышал короткое фырканье Чаромута – звук, полный такого человеческого смущения, что перевод не требовался. Оба они, как по команде, развернулись к лесу, уставившись на узор коры на ближайшей сосне. За спиной послышался тихий всплеск – не тяжёлое падение, а мягкое, почти шёлковое погружение.

Выдержав паузу, Богдан обернулся. На камне, где только что стояла Ариана, лежало аккуратно сложенное мокрое платье. А в воде, уже в нескольких шагах от берега, покачивалась она. Но это была уже не девушка на двух ногах. От пояса вниз уходил в зелёную глубину длинный, мощный хвост, покрытый чешуйками цвета молодой листвы и тёмного малахита. Конец его венчал широкий, полупрозрачный плавник, как крыло тропической бабочки, отливавший солнечным золотом. Верхняя часть её тела была обнажена, и струйки воды стекали по бледной коже, но в её позе и взгляде не было ни стыда, ни вызова – лишь естественная, дикая грация и нетерпеливое ожидание.

Она поймала его смущённый взгляд и улыбнулась – на этот раз открыто, по-детски радостно. Затем она подняла руку и сделала несколько выразительных жестов: указала на него, на воду, на себя, а потом махнула рукой, будто приглашая в путь, и сложила ладони у щеки, изображая сон или нечто скрытое, что хочет показать.

– Кажется, она хочет тебе что-то показать там, в воде, – проговорил Чаромут, и его обычный хриплый лай для Богдана сложился в слова. Пёс благоразумно сидел, отвернувшись, уткнувшись носом в лапы. – А я, пожалуй, посторожу одежду. Или пойду посплю на солнышке.

Богдан, всё ещё краснея, но подчиняясь порыву и любопытству, скинул свою алую рубаху и сапоги. Он сделал шаг вперёд и прыгнул в прохладную воду омута с неловким шлёпком, контрастирующим с беззвучным погружением русалки.

Ариана тут же подплыла, её хвост мощно взметнулся и исчез под водой. Она взяла Богдана за запястье – её пальцы были прохладными и цепкими. Поднеся свою руку к его лицу, она изобразила глубокий вдох и задержку дыхания, глядя ему в глаза вопросительно. Он кивнул, набрав в лёгкие воздух.

Она рванула вниз, увлекая его за собой.

Мир над головой исчез, сменившись царством зелёного, дрожащего света. Ариана вела его, не плывя, а будто извиваясь всем своим длинным телом, рассекая воду с невероятной скоростью и грацией. Они нырнули под нависающий камень – и оказались в туннеле. Это была не просто расщелина, а настоящая подводная пещера. Стены её, изъеденные водой за тысячелетия, сверкали кристаллами кварца, отражавшими скудный свет, проникавший сверху, в миллионах искр. Проплыли через грот, где с потолка свисали сталактиты, похожие на зубы исполинского зверя, и где стайки серебристых рыбок, словно живое серебро, разлетались при их появлении. Затем – вверх, через узкий колодец, и они вынырнули в другой, совсем маленькой заводи, полностью скрытой от глаз с поверхности стеной папоротников. Ариана, сияя глазами, показала рукой вокруг, будто говоря: «Видишь? Тайна». И снова – вниз, в следующую пещеру, где свет струился сквозь толщу воды синим, призрачным сиянием.

Это было путешествие по скрытому, волшебному миру, о котором не знал никто из живших на суше. Богдан, то и дело выныривая, чтобы глотнуть воздуха, чувствовал, как восторг вытесняет всю усталость и тяжесть последних недель. Он смеялся, выплёвывая воду, и Ариана смеялась беззвучно, её плечи вздрагивали, а тёмные волосы плавали вокруг неё, как водоросли.

Наконец, они вынырнули ровно там, откуда начали, – в их омуте. Богдан, отплывая к камню, отряхнул голову, сбрасывая струйки с волос. Ариана всплыла рядом, её лицо было совсем близко, разделённое лишь рябью на воде. Капли сверкали на её ресницах и на бледной коже. Она смотрела на него, и её смех постепенно угас, сменившись тихим, задумчивым выражением. Внезапно она смутилась, отвела взгляд, и на её щеках проступил лёгкий, едва уловимый румянец.

Богдан, не думая, движимый благодарностью, восторгом и тем странным теплом, что возникло между ними, потянулся и коснулся её губ своими. Поцелуй был лёгким, влажным, пахнущим озерной водой и чем-то диким, сладким, как лесная ягода. Ариана замерла от неожиданности, а затем её губы мягко ответили. Она положила руку ему на мокрое плечо, и её прикосновение было уже не просто цепким, а нежным.

– Богдан! – резкий, сухой голос, словно удар камня о камень, разорвал мгновение.

Они отпрянули друг от друга. На берегу, рядом со сложенной рубахой Богдана и сидящим, невозмутимо вылизывающим лапу Чаромутом, стоял Лука. На его лице не было ни осуждения, ни удивления – лишь привычная деловая собранность.

– Княжеский чародей, старец Варфоломей, уже ждет в своей келье. Он человек, не терпящий опозданий, как говорится. – Лука слегка покосился на Ариану, которая, вся алея от смущения, уже скрылась по плечи в воде, оставив на поверхности только огромные, полные паники глаза. – Полагаю, тебе стоит… просохнуть и одеться.

Ариана, не выдержав его взгляда и взгляда Богдана, отчаянно метнулась. Её мощный зелёный хвост с золотым плавником на мгновение взметнулся над водой, брызги сверкнули на солнце, и она исчезла в глубине с едва слышным всплеском.

Богдан, всё ещё по грудь в воде, не смог сдержать улыбки. Он выбрался на берег, взял у Луки протянутое полотенце из грубой ткани.

– Веди, – просто сказал он, натягивая рубаху на мокрое тело и чувствуя, как странное, лёгкое тепло от только что случившегося противостоит прохладе воды и важности нового вызова. – Чар, пошли.

Пёс, встав и отряхнувшись, фыркнул – звук, полный собачьего одобрения и понимания, – и пошёл рядом, оставляя на камнях мокрые следы лап, направляясь к дому чародея.

Дом чародея Варфоломея стоял на уединённом холме, к которому вела каменистая тропа, извивающаяся между валунами, покрытыми серым лишайником. Когда Богдан, Чаромут и Лука поднялись на вершину, начало вечереть. Небо на западе пылало золотом и багрянцем, а на востоке уже густела синева, в которой загорались первые, нетерпеливые звёзды.

На холме была ровная каменная площадка, будто специально сглаженная чьей-то могучей рукой. Посреди неё стоял невысокий, приземистый дом с покатой крышей, больше похожий на мастерскую или часовню. А перед домом, неподвижный, как один из валунов, стоял он. Варфоломей.

На нём был длинный балахон из плотной, потёртой ткани неопределённого серо-сизого цвета, подпоясанный простым верёвочным поясом. На голове – высокая, остроконечная шляпа, которая в сумерках делала его силуэт похожим на древний менгир. Лицо его, иссечённое морщинами, как высохшее русло, было скрыто в тени полей шляпы, но оттуда светились два пристальных, очень живых глаза.

– Прибыл, – произнёс чародей, и голос его звучал сухо и резко, как треск ломающейся ветки. Акцента Богдан не знал, но речь была чужой, гортанной. – Лука говорил. Искатель. С даром. Подойди.

Лука, кивнув Богдану на прощание, развернулся и пошёл вниз по тропе, оставив его один на один с магом. Чаромут сел у края площадки, наблюдая.

– Откуда вы, владыка? – осмелился спросить Богдан, подходя.

– От туда, – коротко бросил старик, махнув рукой куда-то за далёкие леса, за озеро, туда, где кончались карты. – За морем туманным. Да не в том суть. Суть – в тебе. Что умеешь, дитя лесное? Бабкины заговоры? Ведьмины шепотки?

Богдан почувствовал, как на щеках выступает краска.

– Немного… искры высекать могу. И заговор против сирен из книги знал.

– Ха! – фыркнул Варфоломей, и это было похоже на шипение самовара. – Искры. Отлично. Костер разжечь. Страх нагнать. А чтобы потушить лесной пожар или обратить в бегство легион тьмы? – Он покачал головой, и его длинная седая борода колыхнулась. – Маловато. Но основа есть. Чувствую в тебе силу. Дикую, неотёсанную, как булыжник. Но силу. Научим обтачивать. Научим направлять.

Он повернулся и прошёл на самую середину каменной площадки. По четырём сторонам от него, точно по сторонам света, стояли четыре простых глиняных кувшина. Варфоломей вытянул вперёд левую руку, ладонью вверх. Правой сделал сложный, плавный жест в воздухе, будто наматывая невидимую нить.

И заговорил. Но это не были слова, знакомые Богдану. Звучала странная, мерная, твёрдая речь. «Латынь», – мелькнуло в голове Богдана, вспомнились полустёртые записи в книге Леси.

В тот же миг вода из всех четырёх кувшинов затрепетала. Не просто забурлила – тонкие, ровные струйки, будто живые серебряные змейки, оторвались от поверхности и поползли по воздуху. Они стекались к центру, к раскрытой ладони чародея, сплетаясь, переливаясь в последних лучах заката. Над его ладонью, на высоте вытянутой руки, сформировалась идеальная, мерцающая сфера из чистой воды, размером с добрый кочан капусты.

Варфоломей не прекращал бормотать. Его глаза сузились, сосредоточившись. И сфера начала вращаться. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Вода в ней перестала быть водой – она светилась изнутри бело-голубым сиянием, теряя вес, теряя форму, превращаясь в чистейшую, сконцентрированную энергию. Воздух вокруг затрепетал, завизжал тонким, высоким звуком. Богдану показалось, что волосы на его голове и на загривке у Чаромута встали дыбом от наэлектризованности.

– Импетум! – резко выкрикнул старик и рванул руку вверх, будто швырнул невидимый камень.

Сфера-энергия взмыла в небо короткой, ослепительной вспышкой холодного синеватого цвета. Не свет – именно вспышка, как удар молнии без грома. За ней последовала тихая, но ощутимая ударная волна – поток горячего ветра, всколыхнувший полы балахона и шерсть на Чаре. На миг вся площадка, холм, далёкие деревья – всё было озарено этим призрачным, ледяным сиянием. Потом свет погас, и наступила густая, оглушённая тишина.

– Видел? – спросил Варфоломей, опуская руку. Он даже не запыхался. – Вода. Основа жизни. Но и оружие. Энергия, дремлющая в каждой её капле. Можно раскрутить, как я, и метнуть. Можно растянуть в щит – остановит стрелу или коготь твари. Можно сжать в ледяной клинок. Но для этого нужны не бабкины нашептывания. Нужна воля. Концентрация. Точность. Как у лучника, целящегося в глаз белки за сотню шагов. Попробуй.

Богдан, с сухим горлом и бешено колотящимся сердцем, шагнул в центр. Варфоломей отошёл в сторону, став тенью с наблюдающими глазами.

Богдан встал, как чародей, вытянул руку. Взглянул на кувшины. Вспомнил ощущение – сгусток воли, точку фокуса. Он сжал все свои мысли в кулак и потянул.

Вода в кувшинах дрогнула. Одна струйка, самая тонкая и робкая, отделилась и поплыла по воздуху, качаясь, как пьяная. За ней – ещё одна. Они доплыли до его ладони, но сфера не формировалась. Вода висела беспомощной каплей, дрожа и переливаясь. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, повторить в ухе твёрдые латинские слова, услышанные лишь раз.

И тут в сознании, ясно и без спроса, всплыло другое. Не латынь. Бледное лицо с тёмными глазами. Ощущение прохладных губ на своих. Влажный поцелуй среди озёрной глади. Смущение и восторг. Ариана.

Концентрация рассыпалась, как песочный замок. Мысленный кулак разжался. Две жалкие струйки воды, потеряв направление, рухнули на камень с тихим шлёпком, моментально впитавшись в пыль. Остальная вода в кувшинах успокоилась, будто и не шелохнулась.

На площадке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Богдана. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя жгучую досаду и стыд.

Варфоломей молчал несколько долгих секунд. Потом вздохнул – долгим, усталым выдохом.

– Вижу, – произнёс он наконец, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки. Была констатация факта. – Сегодня не твой день, дитя. Ум полон… других потоков. Сильных, но хаотичных. Они рвут тонкую нить контроля. – Он махнул рукой в сторону тропы. – Иди. Отдыхай. Ужинай. Гуляй у озера. Выспись. Завтра – новая попытка. И послезавтра. И всю неделю, что есть у нас. Пока не научишься гнать все прочие воды из головы, чтобы осталась лишь одна – та, что слушает тебя. Ступай.

Богдан, не находя слов, лишь кивнул. Он чувствовал себя побеждённым, но не униженным. Чаромут, подойдя, ткнулся ему в ладонь влажным носом.

– Ничего, – прорычал он тихо, и для Богдана это были слова поддержки. – Даже я с первого раза зайца не поймал. А это, гляжу, посложнее зайца будет.

Богдан уже собрался уходить, но обернулся.

– Владыка, а можно попросить об одном? Для русалки Арианы. Чтобы она могла говорить. Хотя бы с помощью амулета.

Варфоломей, не поворачиваясь, тяжело вздохнул.

– Задача тонкая. Но… попробовать можно. После того, как научишься воду поднимать, не расплескав. Иди. Завтра продолжим.

Этого было достаточно. Богдан кивнул и пошёл вниз по тропе, чувствуя, как помимо тяжести предстоящих уроков, в груди теплится лёгкая и упрямая надежда.