Неделя, отмерянная князем Хоривом для подготовки, потекла неспешно и плотно, словно густой мёд. Каждое утро, едва первые лучи солнца золотили гладь озера, Богдан поднимался на каменный холм к Варфоломею. Дни были выстроены из упорного труда, пота и сбитого дыхания.

Тренировки у чародея напоминали попытку выточить клинок из упрямого речного булыжника. Сначала вода в кувшинах не слушалась вовсе, повинуясь лишь капризным порывам его рассеянной воли. Потом струйки стали тянуться увереннее, собираясь в дрожащую, несовершенную сферу. А однажды, ближе к концу недели, случился прорыв. Стиснув зубы от напряжения, Богдан не просто удержал шар, но, повинуясь резкому движению его мысли, рванул его в сторону и высвободил энергию. Ударная волна, хоть и слабая, рванулась в заданном направлении, с глухим стуком ударив в стену дома чародея и осыпав щепой ставень. Варфоломей, наблюдавший со своей каменной скамьи, хмыкнул, и в его морщинистом лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение.

– Не идеально, – произнёс он, поправляя остроконечную шляпу. – Контроль – как у медведя в лавке гончара. Сила есть, тонкости – ноль. Но для новичка… сойдёт.

Эти слова звучали как высшая похвала. Богдан, вытирая со лба пот, чувствовал не столько усталость, сколько странное, новое ощущение – в его жилах теперь текла не только кровь, но и отзвук той самой силы, что пряталась в тихой воде и буйном пламени.

Но истинным светом тех дней были не магические упражнения, а вечера. Когда солнце клонилось к холмам, Богдан и Чаромут спускались к озеру. Их уже ждала Ариана. То появляясь бесшумно из-за поворота тропы, то выныривая у самого пирса с тихим всплеском, она стала их тихим, неизменным закатным ритуалом.

Они гуляли по тенистым лесным тропам, где Ариана двигалась с грацией лесного духа, прикасаясь к мху и стволам деревьев, словно прислушиваясь к их снам. Чаромут, исполняя роль невозмутимого проводника и телохранителя, то рыскал впереди, то плелся сзади, бросая на Богдана выразительные взгляды, полные собачьего снисхождения к этим человеческим нежностям.

А потом было озеро. Они плавали – Богдан неуклюже гребя, Ариана – извиваясь в воде с непостижимой лёгкостью, а Чаромут, встав на камень, важно наблюдал за ними, словно капитан на мостике. Она снова водила его по своим подводным туннелям, показывая новые, ещё более удивительные гроты, где свет преломлялся в столбах, словно в хрустальных призмах. Они выныривали, смеясь – Богдан громко и с облегчением, Ариана – беззвучно, её смех читался в сиянии глаз и в лёгкой дрожи плеч. В эти мгновения тяжёлые мысли о Кощее, о войне, о долге отступали, растворяясь в прохладной воде и в тёплом, безмолвном понимании, что росло между ними.

Так и текла неделя – между суровой дисциплиной камня на холме и тихой магией озёрных сумерек. Между тяжестью долга и невесомостью счастья, которое, как понимал Богдан, было таким же хрупким и временным, как солнечный зайчик на воде. Но тем ценнее была каждая его вспышка.

Настал час. Утро восьмого дня было прохладным и прозрачным, будто сама воздушная пелена над Беловодьем истончилась, предчувствуя разлуку. На главной площадке у пристани, где обычно царила мирная суета, теперь царил сдержанный, деловой порядок.

Богдан вышел из ворот Водного Камня, чувствуя под сапогами уже знакомую гладь отполированного камня. Выделенная ему лошадь, гнедая кобыла, была уже оседлана и ждала, мирно пощипывая траву у мостовой. Рядом, положив голову на лапы, лежал Чаромут. Его зелёные глаза были широко открыты, уши насторожены – он уже был в пути, даже не сдвинувшись с места.

Вместе с ними готовился к выступлению и отряд. Не просто воины – десяток лучших рыцарей Беловодья. Их доспехи, в отличие от тяжёлой черноборской стали, были составными, гибкими, из тёмнёной кожи и укреплённых серебристых пластин, напоминавших чешую. На плечах – короткие плащи цвета водной глубины. Они работали молча и слаженно, проверяя уздечки, подтягивая подпруги на своих стройных, выносливых конях. Воздух звенел негромким лязгом металла, фырканьем лошадей и приглушёнными командами.

Богдан уже проверял стремя своей гнедой кобылы, когда сквозь толпу провожающих протиснулась высокая, костлявая фигура в потёртом балахоне.

– Держи, – хрипло проговорил Варфоломей, протягивая маленький, туго завязанный кожаный мешочек. – Говорил же – попробовать можно. Получилось. Чуть не лишился бороды, но… получилось.

Богдан, с замиранием сердца, развязал шнурок. На его ладонь выскользнул амулет. Он был сделан в виде стилизованного серебряного глаза, тонкой и искусной работы. Внутри, в зрачке, мерцала вправленная капля бирюзы цвета самой чистой озёрной воды.

В этот момент к ним подошли Лука и… Ариана. Она была в своём простом платье, бледная, как всегда, и глаза её были огромны от старательно скрываемой печали. Увидев Богдана уже в седле, она не выдержала – стремительно подбежала и обняла его за ногу, прижавшись щекой к жесткой коже сапога. Это было порывисто, по-детски искренне.

– У меня для тебя сюрприз, – тихо сказал Богдан, слезая с коня. – Повернись.

Она послушно обернулась, откинув тяжёлые чёрные волосы, обнажив стройную шею. Богдан, пальцы его слегка дрожали, застегнул тонкую серебряную цепочку амулета. Холодный металл и тёплый камень коснулись её кожи.

Ариана обернулась, дотронулась до амулета пальцами, её губы беззвучно сложились в слова: «Он… красивый».

И тут же её глаза расширились от шока. Звук! Свой собственный, тихий, хрустально-звонкий, но совершенно членораздельный голос прозвучал в утреннем воздухе. Она вскинула руки ко рту, обернулась на Луку, на Богдана, на Варфоломея, полная невероятного, ошеломляющего удивления.

– Теперь ты можешь говорить, – улыбнулся Богдан, и сердце его радостно и больно сжалось. – Пока носишь его.

– Спасибо, – прошептала она, уже вслух, с непривычки артикулируя каждый звук, и её лицо озарила такая яркая, сияющая улыбка, что затмила утреннее солнце. Она потянулась и поцеловала его, и в этом поцелуе была благодарность, тоска и обет.

– Вернись, – чётко, глядя ему прямо в глаза, сказала она, держась за амулет. – Что бы ни случилось. Вернись.

– Обещаю, – твёрдо ответил Богдан.

Пора было трогаться. Предводитель отряда, седой воин с лицом-утёсом, уже подал знак. Богдан в последний раз встретился взглядом с князем Хоривом, который молча кивнул, и взглянул на Варфоломея. Тот лишь махнул рукой: «Иди уже, романтик».

Они выдвинулись. Десять всадников, Богдан – одиннадцатый, и Чаромут, бегущий впереди. Ариана стояла на камнях пристани, сжимая в руке серебряный глаз, и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом, увозя с собой эхо её нового, человеческого слова: «Вернись».

Путь лежал на восток. Они скакали почти без остановок, сменяя рысь на шаг и вновь пуская коней в галоп. Леса сменялись холмистыми лугами, потом снова лесами – всё более дикими и древними. Прошла ночь, звёздная и холодная, у костра, где беловодские рыцари негромко переговаривались на своём певучем наречии. К утру следующего дня пейзаж начал меняться.

И вот они достигли границы. Перед ними, вздымаясь к небу, стояла стена Леса. Но это был не обычный лес. Деревья здесь были исполинских, невероятных размеров, их стволы шириной с башню уходили ввысь. А листья… Они переливались неестественными, сказочными оттенками: кроваво-красным, изумрудно-зелёным, золотисто-жёлтым, и все эти цвета смешивались в сплошную, колышущуюся на ветру волшебную пелену. Воздух на опушке был густым, сладковатым и тихим-тихим, будто сама жизнь затаила здесь дыхание.

Один из рыцарей, тот самый, что в чешуйчатых, отливающих сталью доспехах, указал рукой вперёд, на едва заметную тропу, теряющуюся в гигантских корнях.

– Зачарованный Лес, – произнёс он, и в его голосе прозвучала глубокая, непритворная почтительность. – А за ним… лежит Земля Мёртвых.

Он посмотрел на Богдана, затем на своих товарищей, и без лишних слов первым направил коня на узкую тропу, ведущую под сень немыслимых, разноцветных крон. Отряд двинулся следом, растворяясь в зелёно-красно-золотом сумраке великанов. Впереди ждала сказочная чаща, а за ней – царство, где правил иной, неживой закон. Путь к Некрополису начался.

Внутри Зачарованного леса царила гнетущая, изумрудная полутьма. Гигантские деревья смыкали свои разноцветные кроны в сплошной полог, сквозь который лишь изредка пробивались одинокие, косые лучи света, похожие на столбы в огромном храме. Воздух был густым, неподвижным и пах прелой листвой, сырой землёй и чем-то сладковато-пряным, будто цветами, которые никто не видел. Время теряло смысл; под этим вечным навесом невозможно было понять, день на дворе или глубокая ночь. Иногда на границе зрения мелькало движение – будто что-то огромное и тенеподобное медленно смещалось за стволами, сопровождая их бесшумным, недобрым вниманием.

Они шли долго, и тропа едва угадывалась под слоем векового мягкого мха. И вдруг лес расступился. Они вышли на небольшую, идеально круглую поляну. Здесь, будто в колодец, падал с невероятной высоты один-единственный, широкий и ослепительный луч солнца. В самом центре, купаясь в этом золотом свете, стоял дуб. Он был могучим и древним, но рядом с исполинами леса казался почти подростком. И на этом дубе, от самых нижних ветвей до толстого ствола, была обвита цепь. Не железная, не стальная – а золотая, тяжёлая и сияющая в солнечном столбе мягким, тёплым блеском.

Рыцари остановили коней, а Богдан и Чаромут замерли, поражённые неожиданной красотой и странностью этого места. И в этот миг до них донёсся звук. Пение. Низкое, мерное, вибрирующее мурлыканье, которое было не просто звуком – оно входило в самое нутро, настойчиво и неотвязно, обещая покой, забвение, глубокий-глубокий сон…

И люди начали падать. Не сражённые – они просто, как подкошенные, сползали с седел на мягкий мох. Лица их, скрытые шлемами, застывали в выражениях внезапного умиротворения. Лошади лишь беспокойно переступали, но тоже начинали клевать носами. Один за другим, все десять беловодских воинов погрузились в мгновенный, неодолимый сон.

Чаромут, насторожившись, подбежал к ближайшему, ткнулся носом в кольчугу. Пёс обернулся к Богдану, и его тихий, тревожный рык сложился в слова:

– Живы. Дышат. Спят, как убитые, но не по своей воле…

И тогда из-за дуба, прямо по сияющей золотой цепи, ступая с невозмутимой грацией, сошёл Он. Это был Кот. Огромный, размером с молодого медведя. Шерсть его была серой в тёмную полоску, взъерошенной и косматой. Глаза, огромные и зелёные, как два светящихся шара из мха, смотрели на них с невозмутимым, древним любопытством. Его пасть приоткрылась, и оттуда, вместе с тихим мурлыканьем, вырвался голос, густой и бархатный, как тёплый войлок:

– М-мяу-у-у-у… Вот как. Интересненько. Две букашки не уснули. Почему, а? Моя колыбельная всех усыпляет. Старых и малых, сильных и хитрых. А вы… стоите.

– Кот Баюн. Тот самый. Из книги Леси. Гроза путников. Сила его в песне и в хитрости. Грозный враг. – Чаромут, не отводя взгляда от кота, тихо прошипел для одного Богдана.

Богдан, превозмогая леденящий душу страх перед этим сказочно-ужасным существом, сделал шаг вперёд, заслоняя собой спящих товарищей и пса.

– Что тебе нужно? – спросил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Кот Баюн уселся на корточки, обвил себя пушистым хвостом и принялся вылизывать лапу, но его светящиеся глаза не отрывались от Богдана.

– Ску-учно мне, путничек, – протянул он, и в его голосе зазвучала игривая, но опасная нота. – Века в лесу сижу, цепь стерегу. Спят все, кого вижу. А поговорить-то не с кем. Одиноко.

Он закончил с лапой и снова уставился на Богдана.

– Но ты… и твой пёсик… вы не уснули. Значит, вы не простые. Значит, с вами можно сыграть. – Кот томно потянулся, выгнув спину дугой, и когти, длинные и острые, как серебряные иглы, на миг блеснули в солнечном свете. – Отгадаешь три мои загадки – я твоих спящих друзей разбужу. И путь дальше укажу, через мой лес. Не отгадаешь… ну, тогда останешься тут со мной. Навсегда.

Условие было поставлено. Воздух на поляне сгустился, став тягучим, как мёд. С одной стороны – магический зверь из кошмаров и легенд. С другой – десяток беспомощных воинов и путь к Земле Мёртвых, который преграждал теперь не только лес, но и хитрость того, кто считал этот лес своим. Богдан обменялся взглядом с Чаромутом. В зелёных глазах пса читалась та же решимость: выбора нет.

Поляна застыла в напряжённом ожидании. Луч солнца, падающий на дуб и золотую цепь, казался теперь сценой для древнего, опасного представления. Кот Баюн умылся, медленно проведя лапой за огромным ухом, и его зелёные глаза-фонари сверкнули азартом.

– Начинаем, букашечка, – промурлыкал он сладким, бархатным голосом. – Первая загадка. Слушай.

Он прикрыл глаза, и его мурлыканье обрело ритм, став похожим на напев странного стиха:

«Не птица, а летит,

Не рыба, а в воде шумит,

Не зверь, а воет и поёт.

Его все знают, его все ждут,

Он всем даёт и всех забудет.

Кто он, кто в вечном круге ходит?»

Богдан нахмурился. В голове закрутились образы: ветер? Ветер летит, воет… но «в воде шумит»? Это скорее течение. И «все ждут» ветра? Не совсем.

Чаромут тихо ткнулся ему в ногу.

– Думай не о том, что видишь. О том, что везде. Щенок взрослеет, трава вянет, старик кашляет. Что одинаково для всех?

Мысль об отце, о седых висках Ратибора, о белых волосах юного князя Хорива пронзила Богдана. Круг. Вечный круг.

– Время, – сказал он твёрдо, поднимая взгляд на кота. – Ответ – время.

Баюн приоткрыл один глаз, и в его мурлыканье вплелась нота удивлённого одобрения.

– М-мяу… Попал, букашечка. Не ожидал. Ну что ж, продолжим. Вторая.

Он встал, вытянулся в струнку, и его хвост замер, указывая то на Богдана, то на спящих рыцарей, то на лесную чащу.

«Две сестры-невидимки, одна в лазури, другая в черни.

Одной Лада свет дала, другая – Кощея плод.

Одной рукой ласкают, лечат, травы будят ото сна.

Другой – калечат, режут, жгут, крушат и стены, и сердца.

Обе – в тебе, обе – вокруг, ты их зовёшь, идут на зов.

Скажи, как звать обеих сестёр, что дар одной несёт, другой лишь смерть?»

Это было сложнее. Богдан чувствовал, что загадка бьёт куда ближе к дому. «Обе – в тебе». Он вспомнил тёплое покалывание целебного источника, смывавшего усталость, и жгучую ярость искр, спаливших сирен и волков. Вспомнил холодную, чистую силу воды, которую учился направлять у Варфоломея, и разрушительную ударную волну, что чуть не разнесла его дом. Лада и Кощей. Сотворение и распад.

– Магия, – сказал он. – Творящая и… разрушающая. Две стороны одной монеты. Длань Лады и Хватка Кощея. Это она.

Кот Баюн замер, перестав мурлыкать. Его огромные глаза сузились, изучая Богдана с новым, почти уважительным интересом.

– Хмм… Глубже копнул, чем я думал. Почти поэт. Ладно. Засчитано. – Он сделал паузу, и игривость исчезла из его тона, сменившись серьёзностью древнего стража. – Последняя. Слушай внимательно, ибо она – о сути твоего шага.

Он подошёл к самому краю солнечного круга, там, где начиналась тень леса, и коснулся лапой мшистой земли.

«Я – то, чего нет, но без чего нельзя.

Начало – в конце моего имени, конец – в начале.

Я встаю на пути у каждого живого,

Я – дверь, у которой нет ни ключа, ни запора.

Меня нельзя украсть, но можно отдать.

Меня нельзя увидеть, но можно перейти.

Что я такое?»

Тишина повисла густая, как смола. Богдан чувствовал, как его ум скользит по поверхности слов, не находя зацепки. «Чего нет, но без чего нельзя». Воздух? Он есть. Тень? «Начало – в конце имени…» Он мысленно перебирал слова: жизнь, смерть, путь, лес…

И тут его взгляд упал на тропу, по которой они пришли, и на ту, что уходила дальше, в багрово-золотую чащу. Он посмотрел на спящих рыцарей, пересёкших уже столько границ – от родного дома до Беловодья. Он вспомнил цель – Землю Мёртвых, место, куда не ступала нога живого. Место, которое само было величайшей границей.

Чаромут, сидя рядом, непроизвольно переступил с лапы на лапу, словно стоя на невидимой черте. И это стало ключом.

Они всё время были на ней. С самого начала.

– Порог, – тихо, но чётко произнёс Богдан. – Граница. Рубеж. Мы стоим на нём сейчас. Ты – страж этого порога.

Наступила полная тишина. Даже вечный гул Зачарованного леса, казалось, затих. Кот Баюн не двигался несколько долгих секунд. Потом он медленно, очень медленно, опустился на все четыре лапы. Его блестящая шерсть прилегла, и свет в его глазах из насмешливого стал глубоким, почти мудрым.

– Мя-я-яу… – протянул он, и в этом звуке было поражение, уважение и капля досады. – Отгадал. Все три. Не ожидал я такого от двуногой букашки с лохматым щенком. – Он лениво обошёл поляну, походя мимо спящих рыцарей. – Ладно. Кот Баюн слово держит. Спите сладко, воины, но пора вставать. Проснись.

Он не запел. Он просто сказал последнее слово – и оно прозвучало как тихий, чистый звон разбитого стекла. Спящие тела на поляне вздрогнули. Кто-то застонал, кто-то сел, потирая глаза под шлемами. Лошади встрепенулись и зафыркали. Сон, глубокий и магический, отступил, оставив лишь лёгкую ошеломлённость.

Предводитель отряда, седой воин, вскочил на ноги, рука уже лежала на рукояти меча. Увидев невозмутимо сидящего Кота и стоящего перед ним Богдана, он всё понял без слов и лишь кивнул, полный немого вопроса и благодарности.

Кот Баюн, тем временем, вновь взобрался на золотую цепь.

– Путь дальше свободен, – сказал он, глядя на Богдана с высоты. – Ступайте.

И с этими словами он слился с тенью ствола, и лишь золотая цепь ещё несколько секунд мерцала в солнечном луче, пока последний из рыцарей не вскинул ногу в стремя. Отряд, теперь бодрый, но притихший после странного пробуждения, двинулся дальше по тропе, уводящей в самое сердце Зачарованного Леса. Богдан шёл последним, чувствуя на своей спине тяжёлый, долгий взгляд двух светящихся зелёных точек, пока они не растворились в разноцветном сумраке великанов.