Сознание вернулось к Богдану не резко, а медленно, как тихая вода, поднимающаяся со дна глубокого колодца. Сначала – только ощущение. Ощущение чего-то невероятно мягкого под спиной. Чистого, пропахшего солнцем и сухими травами белья. Потом – свет. Даже сквозь сомкнутые веки он чувствовал его: не тусклый отсвет факела или луны, а ровный, льющийся, пронизывающий белый свет, давящий на веки.

Он заставил себя открыть глаза – и зажмурился от боли. Свет, хлынувший в них, был ослепительным, почти физически режущим. Он лежал, моргая, чувствуя, как слёзы сами собой катятся из уголков глаз, и постепенно, по крупицам, мир начал обретать форму.

Прямо над ним был высокий, сводчатый потолок из светлого дерева. Не грубые балки, а аккуратно подогнанные плахи, украшенные по стыкам лёгкой, геометрической резьбой. Свет лился откуда-то сбоку – из большого, широкого окна без стекла, затянутого тончайшей, почти прозрачной тканью, колышущейся от ветра.

И тогда до него дошли звуки. Не грохот, не скрежет, не вой. Спокойный, мерный, убаюкивающий гул. Шум воды – не яростной реки, а множества струй, переливающихся, падающих, журчащих. И под этот аккомпанемент – далёкие, приглушённые голоса. Спокойные, без суеты. Женский смех, похожий на звон маленького колокольчика. Ровный, неспешный стук, будто долотом по мягкому дереву.

Он лежал, не шевелясь, пытаясь собрать воедино обрывки памяти. Пламя, дым, чёрный клинок… Ратибор… Ледяная вода, смыкающаяся над головой, тяжесть доспехов, тянущих ко дну… и всё.

Чар.

Паника, острая и холодная, рванула его с места. Он попытался сесть – и тело ответило пронзительной болью в каждом мускуле, тупой тяжестью в голове. Сдержав стон, он опустился обратно на подушки и только тогда разглядел себя.

С него сняли кольчугу и дорожную одежду. На нём было простое, длинное полотняное платье-рубаха, мягкое и чистое. Руки до локтей были аккуратно забинтованы чистыми, чуть грубоватыми полосами ткани. Под повязками чувствовалось лёгкое жжение – раны были обработаны чем-то пахнущим мёдом и горькими травами. Воздух в комнате пах именно этим – сухими целебными травами, деревом, озёрной сыростью и… чистотой. Абсолютной, невозможной чистотой, как после долгого ливня.

Он повернул голову к окну. За тонкой тканью клубился, переливаясь, яркий дневной свет. Богдан заставил себя снова подняться, теперь медленно, опираясь на дрожащие локти, и подполз к краю широкой, низкой кровати.

Комната была просторной, светлой и почти пустой. Помимо кровати – лишь небольшой столик из светлого дерева да пара плетёных из лозы сундуков у стены. Стены тоже были деревянными, но не тёмными, а золотистыми от времени и солнца. На одной из них висел тканый ковёр со сложным, переплетающимся узором, напоминавшим волны или сплетённые корни.

Журчание воды и голоса доносились именно отсюда – из-за окна. Богдан, превозмогая слабость, спустил босые ноги на прохладный, отполированный до гладкости пол и, держась за стену, сделал несколько шагов. Подошёл к окну, откинул лёгкую занавесь.

И замер.

Перед ним открывался вид, от которого дух захватило даже в его состоянии. Он находился на втором этаже большого дома, стоявшего на самом берегу. А берег этот был не речным. Он выходил на озеро. Огромное, бескрайнее, спокойное озеро, вода в котором была не синей и не зелёной, а цвета светлой бирюзы и жидкого серебра одновременно. Она искрилась под высоким солнцем, слепящим, но не жарким. По глади, уходя к туманному горизонту, скользили десятки лодок – длинных, узких, с высоко загнутыми носами, похожих на лебедей. Именно с воды и доносился тот мерный гул – плеск вёсел, оклики, песни.

А сам город… Он не был похож на Светлояр. Здесь не было тесных каменных ущелий и гремящего порта. Дома, тоже в основном деревянные и светлые, стояли свободно, то на берегу, то на деревянных же сваях, уходящих в воду, то на склонах пологих холмов, окружавших озеро чашей. Их соединяли мостки и тропинки, увитые чем-то цветущим и бледно-розовым. Всё дышало спокойствием, порядком и древностью. Это и было Беловодье. Не миф. Не запретная страна. А просто… другое место. Живое, дышащее, своё.

Он стоял у окна, всё ещё не веря глазам, когда за спиной мягко скрипнула дверь. Богдан обернулся, вжавшись в косяк – тело, забывшее про слабость, на мгновение вновь вспомнило о боли и опасности.

В проёме стоял мужчина. Не воин – по крайней мере, не в доспехах. Лет сорока пяти, с лицом спокойным и умным, с аккуратной, тёмной с проседью бородкой, подстриженной так тщательно, будто над ней работали садовыми ножницами. Одет он был в простой, но безукоризненно чистый кафтан из тёмно-серого льна. Его взгляд, тёплый и оценивающий, встретился с взглядом Богдана.

Первые слова сорвались с губ Богдана сами, перекрывая все приличествующие случаю вопросы:

– Чар… Пёс, который был со мной… Он…?

На губах мужчины дрогнула лёгкая, понимающая улыбка.

– Твой чёрный страж? Цел и невредим. Спит внизу, на кухонном полу, растянувшись как хозяин жизни у самой топки. Ворчит лапами и ушами.

Богдан не просто выдохнул. Из него ушло что-то тяжёлое, каменное, что давило на грудь все эти томительные минуты пробуждения. Он позволил спине коснуться прохладной стены, закрыв глаза на миг.

– Спасибо, – прошептал он, и это было благодарностью за всё сразу: за жизнь, за тепло, за то, что его друг жив.

– А кто вы? – спросил он уже собравшимся голосом, открыв глаза. – И что… что случилось? Как я здесь?

Мужчина сделал шаг вперёд, и его движения были бесшумными, почти скользящими.

– Меня зовут Лука. Я – доверенный слуга светлого князя нашего, Хорива Беловодского, – представился он, и в его ровном голосе звучала не спесь, а простая констатация факта, как о погоде. – Что до случившегося… Поговорим по пути.

Лука обвёл взглядом Богдана, с его бледным лицом и перебинтованными руками.

– Князь желает тебя видеть. Но не в том, в чём ты предстал пред нашими волнами. Тебе приготовили одежду. Твоя прежняя… отслужила своё. Её едва удалось отмыть от речной грязи и памяти о битве.

Он указал взглядом на один из плетёных сундуков у стены. Богдан кивнул. Мысль о встрече с князем пугала, но иной дороги не было.

– Чара будить? – спросил он.

– Не стоит, – покачал головой Лука. – Пусть отдыхает. Ему тоже пришлось несладко. Он найдёт тебя, когда проснётся – чутьё у него, я погляжу, отменное.

Они спустились по широкой, пологой лестнице вниз, в просторные, пропахшие хлебом и дымом сени. И тут Богдан увидел его. Чаромут лежал на грубой, но чистой дерюге прямо на тёплом каменном полу возле массивной печи. Бока его мерно поднимались и опускались в глубоком, спокойном сне. Одна лапа дёргалась, будто он куда-то бежал. Богдан присел рядом, едва слышно, чтобы не потревожить, и провёл ладонью по знакомой чёрной шерсти между ушами. Пёс глухо вздохнул во сне, но не проснулся. Этого было достаточно.

В соседней горнице на лавке уже лежала приготовленная одежда. Богдан снял просторную больничную рубаху и принялся облачаться в новое. Мягкая, тонкой шерсти рубаха алого цвета, с чёрным, геометрическим узором, вытканным по подолу, манжетам и вороту – строгим, но не лишённым своеобразной красоты. Чёрные, плотные штаны из той же добротной ткани. И сапоги – не грубые дорожные, а из мягкой, отлично выделанной коричневой кожи, на удивление пришедшиеся впору. Одежда была чужой, но не враждебной. Она сидела на нём легко, не стесняя движений, и в ней он уже не выглядел измождённым беглецом, а скорее… гостем. Странным, загадочным, но гостем.

Лука, наблюдавший молча, одобрительно кивнул.

– Теперь можно и к свету выйти. Пойдём. Князь ждёт в Водном Камне.

Богдан в последний раз взглянул на спящего Чаромута и повернулся к двери, что вела прямо на улицу, навстречу журчанию воды и новому, неведомому свету Беловодья. Алый рукав мелькнул в полумраке сеней, когда он переступил порог и вышел наружу.

Идя по улице рядом с Лукой, Богдан не мог оторвать глаз. Это был не просто другой город – это был иной мир. Воздух, прозрачный и прохладный, словно пился, а не вдыхался. Солнце, уже клонившееся к вершинам холмов, заливало всё мягким золотом, и каждый дом, каждый мостик отбрасывал длинные, чистые тени. Вода везде – не только в озере, но и в каналах меж домов, в небольших фонтанах, сложенных из светлого камня. И тишина… Не мёртвая, а наполненная смыслом: плеском, шелестом листьев, далёкой песней.

– Красиво, – не удержался Богдан, и слово показалось ему убогим для того, что он видел.

– Китеж – столица Беловодья, – тихо ответил Лука, но в его голосе слышалась тихая гордость. – Мы живём в ладу с водой. Она даёт нам всё.

Они шли по мостовой из отполированных временем и ногами плоских камней.

– Твой пёс, пока вы оба были вне себя, – начал Лука, глядя прямо перед собой, – сумел назвать лишь одну вещь: цель вашего похода. «Княжна Мирослава». Остальное – сплошной бред: «чёрный дым», «кость», «Ра-ти-бор»… Вы метались в горячке трое суток. Мы решили ждать, пока разум к вам вернётся. Вами занимались наши лучшие знахари.

– Вы… говорили с ним? – недоверчиво спросил Богдан. – С Чаром?

Лука на миг повернул к нему лицо, и в уголке его глаза дрогнула та же понимающая усмешка, что и в комнате.

– У нас, Богдан, водятся свои звереусты. Твой страж говорил с нами. Немного. Рычал, в основном.

Они миновали небольшую площадь, в центре которой на невысоком постаменте из того же белого камня стояла статуя. Женская фигура в струящихся одеждах, с ладонями, простёртыми над чашей, из которой била тонкая струйка воды, падавшая в небольшое озерцо у её ног. Лик был спокойным, добрым и бесконечно древним.

– Богиня Лада, – пояснил Лука, слегка склонив голову в почтительном поклоне. – Покровительница вод, домашнего очага и… чистоты помыслов. В наших краях её чтут особо.

Богдан вспомнил своё заклинание против сирен, первую строчку: «Лада, очисти наши мысли!». По спине пробежал лёгкий холодок. Совпадение? Или что-то большее?

– Как мы сюда попали? – спросил он, отрывая взгляд от изваяния. – Я помню только воду, темноту, тяжесть…

Лука вздохнул, и его шаги замедлились.

– Ты тонул. Тяжёлая кольчуга тянула тебя на дно Ярицы, на тот её участок, что мы зовём Чёрной Протокой – там течение особенно жадное и холодное. Твой пёс, сам едва держась на плаву, взвыл. Не от страха. Это был зов. Призыв. И ему… откликнулись.

Он сделал паузу, подбирая слова.

– Речная дева. Русалка. Та, что стережёт те протоки. Она услышала зов твоего друга и помогла. Вытолкнула тебя со дна, дала тебе последний глоток воздуха. А потом позвала нашу стражу, что была неподалёку на челнах. Они и доставили вас сюда.

Богдан слушал, и реальность колебалась, как вода в озере. Русалка. Не сирена-губительница, а… спасительница. Мир переворачивался с ног на голову.

– На нас напали сирены, – тихо сказал он, будто оправдываясь за своё неверие. – На реке. Их пение…

– Знаем, – кивнул Лука, и его лицо стало серьёзным. – В наших краях всегда водилась нечисть разная – водяницы, болотники, тени каменные. Но в последнее время… её стало в разы больше. И она стала злее. Как будто что-то всполошило её, выгнало из привычных нор. Или… призвало.

Впереди, в конце широкой аллеи, обсаженной стройными серебристыми ивами, показалась их цель. Не громоздкая княжеская цитадель, а небольшая, но прекрасная крепость. Она была сложена из того же белого, чуть голубоватого камня, что и алтарь Лады. Стены её, невысокие и изящные, скорее походили на ограду, но чувствовалась в них древняя, нерушимая сила. По стенам и с карнизов низких башенок струилась вода – не потоком, а тончайшими плёнками и каскадами, так что весь замок искрился и переливался в лучах заката, словно выточенный из гигантской жемчужины и оправленный в живое серебро.

– Водный Камень, – произнёс Лука, и в его голосе прозвучало то же благоговение, что и перед статуей. – Сердце Беловодья. Здесь светлый князь наш, Хорив, вершит суд и принимает решения. Он ждёт тебя.

Они подошли к резным деревянным воротам, над которыми мерцала в падающей воде радуга. Стражники в лёгких, чешуйчатых доспехах цвета речного песка молча пропустили их. Богдан, в своей алой рубахе, ступил под сень прохладных, поющих водой стен, чувствуя, как бьётся сердце. Путь подходил к концу. Или к началу.

Они подошли к высоким, дубовым дверям, инкрустированным перламутром в виде волн. По бокам, недвижимые, как изваяния, стояли двое стражей в тех же чешуйчатых доспехах, но с серебряными нашивками в виде капель на плечах. Их взгляды, спокойные и всевидящие, скользнули по Богдану, задерживаясь на алом цвете его рубахи.

Лука на миг задержался, понизив голос до едва слышного шёпота:

– Ты умеешь кланяться князю? Как принято здесь?

Богдан растерянно помотал головой. В его деревне кланялись в пояс, а перед княжеским глашатаем – просто стояли с непокрытой головой. Здесь всё было иным.

– Стоило ожидать, – без упрёка, скорее с лёгкой усталостью, сказал Лука. – Смотри и повторяй. Это знак уважения к воде и камню.

Он плавно выставил вперёд левую ногу, согнув её чуть в колене, а правую руку положил ладонью на грудь, чуть ниже ключицы. Голову при этом склонил не низко, но значительно.

– Левая нога вперёд. Правая рука – здесь. Голову – вот так. Попробуй.

Богдан, чувствуя себя неловко, повторил движение. Получилось угловато, но Лука удовлетворённо кивнул.

– Сойдёт. Главное – помни о жесте. Теперь – входим.

Стражники одновременно, беззвучным согласованным движением, отворили тяжёлые створки. За ними открылся зал.

Он был не огромным, но высоким. Сводчатый потолок был собран из тёмного, отливающего синевой дерева и напоминал перевёрнутый корпус ладьи или внутренность раковины. Свет сюда проникал не прямо, а преломляясь через тонкие слои воды, стекавшие по внешним стенам, – весь зал купался в живом, подвижном, аквамариновом сиянии. В центре стоял стол. Не прямоугольный, а восьмигранный, вырезанный, казалось, из цельной глыбы молочно-белого камня, в котором мерцали прожилки лазурита. За ним сидели семеро.

Шестеро – мужчины и женщины в возрасте, в строгих одеждах цвета воды, камня и сумерек. Их лица были сосредоточены и непроницаемы. Это были советники.

А на седьмом месте, на возвышенном резном кресле из тёмного дерева, сидел князь.

Богдан на мгновение забыл о поклоне. Князь Хорив выглядел… молодым. Лет на двадцать пять, не больше. Лицо с тонкими, благородными чертами было обрамлено волосами безупречного, чистого серебристо-белого цвета, ниспадавшими прямыми прядями на плечи. Одежда его – струящийся кафтан и плащ – была соткана из ткани, в которой белое золото было перемешано с серебряными нитями, создавая впечатление солнечного света на утренней воде. На голове покоилась не массивная, а лёгкая, ажурная корона из того же серебра, больше похожая на застывшее кружево из морозных кристаллов.

Но больше всего поражали глаза. Цвета тёплого янтаря и осенней охры, жёлто-оранжевые, как у хищной птицы на рассвете. В них не было ни капли старческой усталости, лишь живой, пронзительный, невероятно древний интеллект. И тут в памяти Богдана, будто со дна, всплыли обрывки старых рассказов, услышанных у костра или прочитанных в потрёпанных книгах. О Беловодье… о древней династии, правящей здесь испокон веков. Ал'варин. Род, чьи корни, по преданиям, уходят не к людям, а к мифическим эльфам. Род, чьи потомки живут в два, а то и в три раза дольше обычных людей, сохраняя молодость и силу.

Лука незаметно толкнул его локтем. Богдан опомнился, вспомнил наставление. Выставил вперёд левую ногу, положил правую ладонь на грудь и склонил голову. Рядом Лука сделал то же, но его поклон был текучим, естественным, как волна.

– Встаньте, – раздался голос князя. Он был ровным, мелодичным, без привычной княжеской повелительности, но в нём чувствовалась такая непоколебимая внутренняя сила, что возразить было невозможно. – И подойди, гость. Займи свободную грань стола. Мы оставили её для тебя.

Богдан выпрямился и, стараясь не смотреть прямо в те странные, горящие глаза, подошёл к восьмигранному столу. Одна грань, напротив князя, действительно была пуста. Он сел на простую, но удобную скамью. Лука, с почтительным кивком, отошёл вглубь зала, к стене, где его фигура растворилась в подвижных тенях и бликах.

Теперь Богдан сидел лицом к лицу с владыкой Беловодья и его советом. Воздух, напоенный влагой и запахом старого дерева, казался густым и звонким. Князь Хорив Ал'варинский положил тонкие, длинные пальцы на белую поверхность стола и чуть склонил голову набок.

Князь неспешно скрестил пальцы на белой поверхности стола. Его янтарные глаза, неподвижные и глубокие, как озёрная гладь на рассвете, изучали Богдана.

– Ты пришёл издалека, через огонь и воду, – начал он, и его голос звучал тихо, но заполнял весь зал. – Лука говорит, ты ищешь княжну. Расскажи. С чего начался твой путь?

Богдан сделал глубокий вдох. Воздух, прохладный и влажный, прояснил мысли. Он начал говорить. Медленно, подбирая слова, но чем дальше, тем увереннее. О глашатае на деревенской площади, о награде – земле и серебре, что были для него шансом вырваться из утоптанной колеи. О первой встрече с Чаром, о его странном даре. Он опустил лишь кровавые детали расправы в Залесье, сказав просто: «Пришлось защитить одну невинную… и мы пошли дальше».

Потом речь зашла о главном. О княжне Мирославе из Седогорского княжества.

– Если её не вернуть живой, – твёрдо произнёс Богдан, глядя в глаза Хориву, – будет война. Седогорье не простит обиды. А князь Мстислав… он не из тех, кто отступает. Реки крови, сожжённые города. И всё из-за одного похищения.

– Похищения, – мягко повторил Хорив. – Кем?

И тут Богдан погрузился в самую суть. Он описал чёрный дым, стелющийся по земле у терема княжны, мороз, сковавший запоры, серный смрад. Рассказал, как этот след, этот холодок зла, преследовал их потом – в извращённой жестокости лютоволков, которых «что-то» обратило в слуг. Голос его крепчал, когда он добрался до событий на Ярице. Сирены, их губительное пение. А потом…

– А потом пришло ОНО, – выдохнул Богдан, и в зале стало так тихо, что слышалось лишь вечное журчание воды по стенам. – Ладья из костей и скорби. Войско из оживших мертвецов в ржавых доспехах. И их предводитель… в доспехах чёрного хитина, будто насекомое-скорпион. Его взгляд – две зелёных звезды. Его меч – полоса тьмы.

Богдан замолчал, давя подкативший к горлу ком. Последнее, что он видел – как этот чёрный клинок опускается на Ратибора, отдавшего за него жизнь.

Тишина в зале после его слов была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным ужасом.

И тогда совет начал шевелиться. Старейшины, до этого неподвижные, как камни, переглянулись. Их сдержанность дала трещину. Пожилая женщина в платье цвета водорослей прикрыла ладонью рот, её глаза расширились. Мускулистый старик с лицом, вырезанным ветром, сжал кулаки на столе так, что костяшки побелели.

Богдан уловил обрывки шёпота, пронесшегося по столу, как ветерок над водой:

– …дым, что стелется… костяное воинство…

– Не может быть… Его же низвергли… запечатали…

– Сотни зим прошло… Он не мог…

– …все сходится… Зовёт мертвецов… питается раздором…

– Кощей… Это же описание Кощея…

Последнее слово, произнесённое чуть громче, повисло в воздухе. Не имя, а титул. Прозвище. Звучащее древне и страшно.

Князь Хорив поднял руку. Лёгким движением. И шёпот смолк, будто его и не было. Но напряжение не исчезло – оно выросло, стало осязаемым, как гроза перед ударом.

Янтарные глаза князя были теперь прикованы не к Богдану, а куда-то внутрь себя, в глубины памяти, куда старше его юной внешности.

– Благодарю тебя, Богдан, сын Игната, – сказал он наконец, и голос его звучал отстранённо, будто он уже думал о чём-то неизмеримо более важном. – Твои слова… пролили свет на тени, что сгущаются на наших границах. Теперь нам, совету Беловодья, нужно обсудить услышанное. Наедине.

Он кивнул Луке, стоявшему у стены. Тот моментально сделал шаг вперёд.

– Лука, отведи гостя к Целебному Источнику у Дозорного Холма. Пусть отдохнёт и наберётся сил. Мы пришлём за ним, когда решение будет готово.

Богдан, всё ещё оглушённый реакцией совета и тем страшным словом «Кощей», молча встал. Повторил неловкий поклон и пошёл за Лукой к выходу. За спиной он чувствовал на себе тяжесть семи пар глаз, в которых читался уже не просто интерес, а тревога, граничащая со страхом.

Дубовые двери закрылись за ним, отсекая шелест возобновившегося напряжённого разговора.

Молча они пересекли внутренний двор Водного Камня. Когда они вышли за ворота, на ступенях, греясь на последнем солнце, лежал Чаромут. Увидев Богдана, пёс вскочил одним мгновенным, упругим движением. Его зелёные глаза загорелись.

– Богдан!

Не было мыслей, не было слов – был порыв. Богдан, забыв про слабость, опустился на одно колено, и Чаромут прыгнул ему навстречу. Не для того, чтобы лизнуть в лицо, как обычная собака. Он встал передними лапами на плечи Богдану, а тот обхватил его могучие, покрытые густой шерстью бока, прижал лоб к его шее. Они простояли так несколько долгих секунд, и никому вокруг не было до этого дела.

Лука смотрел на них с той же спокойной, понимающей полуулыбкой.

– Вижу, воссоединение состоялось. Тогда пойдёмте. Вам обоим ещё отдых нужен, а не только разговоры.

Он повёл их не вниз, к городу, а вверх, по одной из каменных троп, вившихся по склону холма, на котором стояла крепость. Воздух становился ещё чище, а шум города снизу превращался в мягкий, убаюкивающий гул.

Тропа вывела их на небольшую искусственную террасу, вырубленную прямо в скале. Здесь, на самом краю, стояла скромная, но крепкая бревенчатая хижина с широкой крышей. А перед ней, в самой скале, был выдолблен неглубокий, но просторный каменный бассейн. В него из расщелины в камне бил и падал тонкой, сверкающей струёй источник. Вода в бассейне была абсолютно прозрачной, но отливала лёгкой, молочной дымкой, и от неё исходил тонкий аромат кремния, меди и чего-то цветочного.

– Целебный Источник, – сказал Лука. – Вода его заживляет раны, снимает усталость, проясняет мысли. Князь велел предоставить его вам. Отдыхайте. Кто-нибудь принесёт еду. Когда совет будет готов вас принять, за вами придут.

Он кивнул и удалился той же тропой, оставив их одних на краю света.

Вид отсюда был поразительным. С террасы открывалась панорама на добрую половину беловодской столицы. Дома-кораблики, мосты-нити, сверкающее озеро – всё лежало внизу, купаясь в багрянце и золоте заката. Казалось, можно протянуть руку и коснуться крыш.

Богдан сбросил новую одежду и, ступив по гладким, тёплым от солнца камням, погрузился в бассейн. Вода оказалась не холодной, а приятно-прохладной, живой. Она обняла его, и он почувствовал, как немеющее напряжение в мышцах начало потихоньку отпускать. Чаромут, после недолгого раздумья, тоже спрыгнул в бассейн с противоположного края, фыркнул от неожиданности и поплыл неторопливым, уверенным собачьим стилем к Богдану.

Они лежали молча, плечом к плечу, глядя, как солнце садится за дальние лесистые холмы, окрашивая небо и воду в невероятные цвета. Внизу зажигались первые огоньки – не факелы, а какие-то мягкие, мерцающие светлячки, может быть, фонари.

– Кощей, – наконец произнёс вслух Богдан, пробуя это слово на вкус. Оно было горьким и тяжёлым.

– Значит, мы знаем имя нашего врага, – тихо сказал Чаромут. – Но что он хочет с княжной?

На этот вопрос ответа не было. Только вода источника тихо журчала, унося с их тел грязь, боль и усталость долгого пути, но не находя ответа на самые страшные вопросы. Они замерли, слушая приближающуюся ночь и ожидая решения совета, которое должно было определить их дальнейшую судьбу.

Они ещё лежали в прохладной воде, наблюдая, как последняя алая полоска заката тает над тёмным силуэтом леса, когда по тропе раздались лёгкие, но чёткие шаги. К ним подошёл молодой стражник в таком же чешуйчатом доспехе, но без серебряных нашивок. Он приложил руку к груди в том же, уже знакомом Богдану жесте.

– Гость. Пёс. Князь Хорив Беловодский просит вас к себе. На берег Озера.

Они вышли из источника, вода с них стекала серебристыми ручьями на тёплый камень. Не нужно было даже вытираться – в сухом, чистом воздухе Беловодья влага с кожи и шерсти испарилась почти мгновенно. Натянув одежду, они последовали за стражником.

Тропа теперь вела вниз, к самой кромке воды. Запах озера, свежий и чуть пряный, становился всё явственнее. Сквозь стволы прибрежных ив виднелась гладь, превратившаяся в огромное зеркало, отражающее первые, яркие звёзды.

На небольшом деревянном пирсе, вдававшемся в озеро, было немноголюдно. Несколько стражников стояли по периметру, недвижные и бдительные, но без напряжения – скорее, как часть пейзажа. А на самой оконечности, на простой скамье из серого, отполированного водой камня, сидел князь Хорив. Он был без парадного плаща, в одном светлом кафтане, и смотрел на угасающую за озёрным горизонтом черту заката. Его серебряные волосы казались в сумерках живым сиянием.

Стражник, приведший их, тихо доложил о прибытии. Хорив обернулся. В потухающем свете его янтарные глаза казались тёмными, почти тёплыми.

– Подойдите, Богдан. И пёс твой – может подойти тоже. Формальности здесь излишни.

Богдан кивнул Чаромуту, и они шагнули вперёд по скрипучим доскам пирса. Он хотел было попросить Чара остаться в стороне, но слова князя сняли этот вопрос. Они сели на камень рядом со скамьей, не слишком близко, но и не далеко. Чаромут устроился у ног Богдана, положив голову на лапы, но его зелёные глаза, сверкнув в сумерках, были прикованы к князю.

Некоторое время все молчали, слушая, как вода тихо плещется о сваи. Первая звезда отразилась в озёрной глади, родив вторую, дрожащую и неверную.

– Совет разделился, – наконец тихо начал Хорив, не глядя на них. Его голос звучал устало, не по-юношески. – Половина старейшин считает твою историю вымыслом или преувеличением. Ловкая ложь, чтобы втянуть Беловодье в распрю двух северных княжеств – Черноборья и Седогорья. Они помнят, как во времена моих предков сюда приходили послы с такими же сказками о чудовищах, чтобы выпросить войска.

Он сделал паузу, следя за полётом ночной птицы над водой.

– Другие… другие верят. Чуют правду в твоих словах. Но советуют не вмешиваться. «Пусть варвары грызутся между собой, – говорят они. – Наши воды и камни нас защитят. Наша сила – в изоляции».

Хорив повернул голову, и теперь его взгляд, острый и тяжёлый, упал на Богдана.

– А ты, Богдан, сын Игната? Ты уверен? До конца? Не примешал ли страх или усталость красок к тому, что видел? Говори честно. От твоего ответа многое зависит.

Богдан не отвечал сразу. Он вспомнил леденящий душу взгляд зеленых звёзд, скрежет костяного воинства, ярость и безнадёжность в глазах Ратибора в последний миг.

– Я уверен, – сказал он просто и твёрдо. Голос не дрогнул. – Я видел это. И если бы не мой друг и не люди, что помогали нам в пути, я бы лежал сейчас на дне Ярицы. Или встал бы в ряды тех… вещей, что служат ему. Это не вымысел. Это чума. И она уже у вашего порога.

Князь долго смотрел на него, будто взвешивая не только слова, но и саму душу говорившего. Потом медленно кивнул.

– Я веду остранённую политику, Богдан. Мы не лезем в чужие свары. Но… война, особенно такая, с осквернением невесты и древней ненавистью, – она имеет свойство перекидываться, как лесной пожар. Она сожрёт Седогорье, опалит Черноборье… а потом пламя может дойти и до наших лесов, до наших озёр. И тогда изоляция не спасёт. Но есть нечто худшее.

Он выпрямился, и в его позе появилась твёрдая решимость.

– То, что ты описал… угроза куда древнее и страшнее, чем вражда двух княжеских родов. Ты слышал, как старейшины шептались. Ты уловил имя.

– Кощей, – тихо произнёс Богдан. – Кто он?

Хорив вздохнул, и этот вздох был полным груза столетий.

– Давным-давно, когда магия лилась по миру полноводной рекой, а драконы были столь же обычны в небе, как волки в лесу, жил некромант. Молодой, талантливый, одержимый страхом смерти и властью над нею. Он копался в самых тёмных, самых запретных пластах знаний, в магии смерти, костей и угасших душ. И, по легенде, он обманул саму Смерть. Выторговал, украл или вырвал у неё секрет. За это и был прозван Бессмертным. Кощеем Бессмертным.

Слова падали в ночную тишину, как камни в чёрную воду.

– Сила его росла. Он не просто призывал мертвецов – он лепил из костей и тьмы новых слуг, скликал под свои знамёна всех, в ком тлела ненависть к жизни: оборотней-изгоев, болотных духов, тварей пещерных. И воздвиг себе цитадель на проклятой, выжженной земле – Некрополис. Город Мёртвых. Он и поныне лежит на востоке от наших рубежей, за Зачарованным Лесом гигантских деревьев.

В его голосе зазвучала металлическая нота.

– Потом была Великая Война. Не людей между собой – всех живых против его растущей империи Тьмы. Ценой невероятных жертв его удалось низвергнуть. Не убить – его нельзя было убить. Его запечатали. В Навь. В мир духов, теней, в обитель смерти, откуда он черпал силу. Некрополис опустел, земли вокруг стали мёртвыми и неприступными. Прошли века. Сотни лет. О нём забыли. Стали считать сказкой, страшилкой для непослушных детей. Но то, что ты видел… описание его воинства, его ладьи, его самого… Это он. Он вернулся. Или кто-то, что-то выпустило его на волю.

Богдан слушал, и холодный ужас, уже знакомый, снова пополз по спине. Он дрался не просто с неким монстром. Он столкнулся с легендой, с живой катастрофой.

– Зачем ему княжна? – спросил он, и голос его звучал чужим. – Если он такой могущественный…

– Не знаю, – честно ответил Хорив. – Кровь древнего рода? Ритуал, требующий душу невинной? Просто искра, чтобы разжечь пожар войны и напитаться страхом и смертью? Всё возможно. Но одно ясно: стоять в стороне теперь нельзя. Я верю тебе, Богдан. И я не могу допустить, чтобы война вспыхнула, а эта… эта тень снова набрала силу у нас под боком.

Князь поднялся со скамьи. На фоне звёздного неба и тёмной воды он казался теперь не утончённым юношей, а столпом древней, неколебимой силы.

– Беловодье поможет тебе. Я отправлю с тобой отряд. Не армию – мы не можем открыто выступить, это нарушит все договоры. Но горстку моих лучших. Людей, которые знают дороги, умеют сражаться и… понимают, с чем, возможно, придётся столкнуться. Они помогут найти Мирославу и вернуть её домой. Или, если это уже невозможно… убедиться в этом и предупредить князей о настоящей угрозе.

Он положил руку на плечо Богдана. Прикосновение было твёрдым и тёплым.

– А теперь – ступайте в покои, что вам отвели. Выспитесь. Настоящим сном, без кошмаров. Вам дана неделя. Чтобы подготовиться, собрать снаряжение, и чтобы ваши раны – вот эти, – он кивнул на бинты Богдана, – и те, что внутри, успели хоть немного затянуться. Через семь дней вы двинетесь на восток.

Богдан хотел что-то сказать – поблагодарить, спросить, – но слова застряли в горле. Он просто кивнул, снова почувствовав внезапную, сваливающую усталость.

– Иди, – мягко сказал Хорив. – Твой чёрный страж тоже заслужил покой.

Богдан и Чаромут развернулись и пошли по пирсу назад, к тропе, ведущей к освещённым окнам Водного Камня. За спиной они слышали лишь плеск воды да тихий, мудрый вздох князя, оставшегося наедине со звёздами, озером и грузом принятого решения.

В отведённых им покоях горел неяркий светильник, пахло сеном и сухими травами. Богдан, не раздеваясь, рухнул на мягкое ложе. Чаромут запрыгнул рядом, свернулся калачиком, тёплым комком у его бок. За окном, над спящим озером, плыла луна, и ничто больше не нарушало глубокой, целительной тишины Китежской ночи. Впервые за долгое время сон пришёл быстро, без границ, унося с собой ужасы прошлого и тревоги будущего. Впереди была неделя покоя. Последний причал перед прыжком в самую гущу тьмы.