Путь на ладье «Быстрый Меч» шёл более чем спокойно. Ярица, широкая и полноводная, несла судно плавно, словно на ладони. Вёсла мерно вздымались и опускались, в такт им покачивалась палуба под ногами – укачивающий, почти ленивый ритм. Богдан сидел у борта, прислонившись к связке канатов, и впервые за долгое время чувствовал не просто передышку, а нечто похожее на покой. Припасов в мешке было вдосталь, серебряники звенели в кошельке не так тоскливо, а вокруг – не враждебная тишина леса, а деловитый гул дюжины опытных воинов, своих, черноборских. Казалось, длинная чёрная полоса неудач и страха осталась где-то позади, за кормой, растворяясь в широкой водной глади.

Воздух постепенно менялся. Ушёл тяжёлый запах порта – смолы, рыбы и людского пота. Его сменил чистый, прохладный ветер с востока, пахнущий хвоей, мокрым камнем и чем-то ещё – едва уловимым, ледяным и чистым, как дыхание далёких гор. По берегам вместо пашен и деревень потянулись бесконечные стены леса – вначале смешанного, потом всё больше хвойного, тёмного и безмолвного. Вода в Ярице стала прозрачнее и холоднее, приобретя зеленоватый оттенок. Где-то в этих лесах, предпологал Богдан, кончались земли Черноборья и начиналось Беловодье – княжество, которое все знали, но куда почти никто не стремился.

Чаромут лежал рядом, положив голову на лапы, но не спал. Его зелёные глаза были прищурены, ноздри время от времени вздрагивали, ловя встречные потоки воздуха.

– Тишина тут обманчивая, – сказал он тихо, так что только Богдан мог разобрать смысл в его ворчании. – Земля спит, но вода… вода здесь не спит. Она слушает.

Солнце клонилось к вершинам елей, окрашивая реку в густые, медные тона. Тени удлинялись, становясь синими и зыбкими.

– Эй, Богдан, айда к нам! – раздался хрипловатый оклик с носа ладьи.

Там, у мощного деревянного форштевня, резного в виде хищной птицы, собралась почти вся дружина. В специальный железный ковш, прикреплённый к борту, был вставлен факел. Его живое, трепещущее пламя боролось с наступающими сумерками, отбрасывая тёплый, подвижный свет на загорелые, шрамоватые лица. Ратибор сидел на сложенном канате, как на троне, и что-то натирал тряпицей. Блики огня играли на лезвии его длинного боевого ножа и скользили по белой полосе шрама на щеке.

Богдан подошёл, сел на край. Чаромут последовал за ним, устроившись в ногах, но его взгляд оставался обращённым в сторону темнеющего левого берега, туда, откуда веяло той самой ледяной свежестью.

Разговор тек неспешно, как сама река. Кто-то спорил о достоинствах дубовых вёсел против ясеневых, кто-то с усмешкой вспоминал вчерашнюю потасовку в таверне, кто-то тихо напевал под нос нехитрый мотив. Богдан слушал, изредка вставляя слово, и чувствовал странное, почти забытое чувство – принадлежности. Здесь, в этом кругу света среди наступающей ночи и безбрежного леса, он на время перестал быть одиноким путником, гонимым видениями и долгом. Он был просто Богданом, сыном Игната, среди своих.

– Завтра к утру будем у Первого Порога, – сказал Ратибор, не глядя, продолжая натирать клинок. – Там наши полномочия кончаются. Далее – их вода, их законы. – Он поднял глаза, и в них отразилось пламя факела.

Лёгкость, наполнявшая Богдана весь день, вдруг отяжелела, стала осознанным, трезвым принятием. Завтрашний берег будет другим. Чужим.

Факел потрескивал, отбрасывая искры в темноту. Где-то в глубине лесного массива, на той стороне, прозвучал далёкий, тоскливый вой – не волчий, а более высокий и разбитый, словно плач по неверным дорогам. Воины замолчали на мгновение, переглянулись. Ратибор хмыкнул:

– Лесные голоса. Беловодье начинает аукаться. Ничего, скоро на свои костры сядете.

Но в его словах не было насмешки. Было предупреждение. Богдан встретил взгляд Чаромута. Пёс не проронил ни звука, но его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Слушай. Запоминай. Это – язык той земли, куда мы идём».

Ночь сгущалась, окутывая ладью и реку звёздным покрывалом. Круг света у носа корабля казался теперь меньше и уютнее – последним островком знакомого мира перед прыжком в неизвестность. А впереди, во тьме, уже чудилось холодное сияние бесчисленных озёр и шёпот воды, помнящей всё.

Вдруг неторопливый разговор дружинников оборвался, словно ножом перерезало. Не замолкли голоса – их просто перекрыло, забило, стёрло с лица ночи. Вперёд, вдоль по течению, понеслось пение.

Оно родилось из самой темноты, из плеска воды о борт, и вобрало в себя всё: шелест ветра в соснах, журчание струй, серебряный звон далёких звёзд. Это был голос, но не человеческий – а сама река, обретшая душу и тоску. Мелодия, сладкая и пронзительная, лилась над водой, обволакивала сознание, как тёплый, густой мёд. Она не звучала – она проникала внутрь, минуя уши, прямо в кровь, в кости, в самое нутро, где прячутся все сны и сожаления.

Все, как один, повернули головы. Впереди, из чёрной, зеркальной глади Ярицы, торчал гладкий, отполированный водой камень-одинец. И на нём, будто на троне, сидела девушка. Луна, выскользнувшая из-за туч, омыла её серебристым светом. Рыжие волосы, распущенные по плечам, казались живым пламенем в ночи. Лицо – неземной, хрупкой красоты. Она не смотрела на них, а глядела куда-то поверх голов, и её губы рождали ту самую гипнотическую, зовущую песнь.

«Быстрый Меч», подхваченный течением и волей того голоса, уже почти вплотную подплывал к камню. Богдан, заворожённый, мог разглядеть каждую деталь. Капли воды сверкали на её бледной коже, как роса. И когда она, словно почувствовав их взгляды, медленно повернула голову и встретила глазами команду ладьи, на её лице расплылась нежная, обещающая все блага мира улыбка. И пение стало ещё слаще, ещё неотразимее.

Дружинники, суровые, видавшие виды воины, замерли. Застыли в неестественных позах, вцепившись пальцами в борт. Их глаза, отражавшие лунный свет, стали пустыми и жаждущими. Один за другим они начали подниматься, тянуться к краю, будто собирались прыгнуть в чёрную воду и поплыть к ней, к этому голосу, к этой улыбке. Ратибор, стоявший у носа, сделал шаг вперёд, и в его лице не было ни капли воли – только слепая, животная покорность.

Богдан чувствовал, как разум тает, как мысль превращается в сладкий туман. Ноги сами понесли его к борту, туда, где другие уже готовились к роковому прыжку. Вода внизу манила, обещая в своих объятиях забытье и вечный покой под чарующие звуки…

– Богдан, очнись!

Голос пробился сквозь сладкий яд песни, как обломок камня сквозь паутину. Он был хриплым, надорванным, полным нечеловеческих усилий. Это был Чаромут. Пёс встал на задние лапы, упёршись передними в борт рядом с Богданом, его морда была искажена яростью и страхом. Он не пел – он выл, выл против мелодии, разрывая её своим диким, животным воплем.

– Богдан, не слушай её! Отойди!

Этот лай-крик, грубый и реальный, стал якорем. Богдан рванул головой, будто из глубокой воды, и отшатнулся от края. Он изо всех сил ударил себя ладонью по лицу. Боль, острая и ясная, пронзила морок. Мир на миг вернул чёткость.

– Что… что происходит, Чар? – его собственный голос показался ему чужим, хриплым от натуги.

– Сирены! – выкрикнул Чаромут, его пасть широко раскрывалась, выпуская хриплые, отрывистые звуки. – Помнишь, ты читал мне о них у костра, в книге, что досталась от Леси! Водяные чудища, губящие пением! Быстрее, доставай её! Сними чары, иначе мы все здесь умрём!

Книга. Тяжёлый, потрёпанный том с записями старых заговоров и описаниями нечисти. Богдан, будто в тумане, рванулся к своей котомке у мачты. Пальцы плохо слушались, спотыкаясь о завязки. Он выдрал книгу наружу, уселся на палубу, спиной к манящему пению, и начал лихорадочно листать страницы, едва различая строки в тусклом свете догорающего факела и луны.

«Волколак… Леший… Лихо… Русалки…» – шёпотом бормотал он, перебрасывая хрустящие листы. Пение с камня нарастало, в нём появились нотки нетерпения, почти гнева. За спиной послышался тяжёлый всплеск – кто-то из дружинников не выдержал и шагнул за борт.

– Быстрее! – завыл Чаромут, бросаясь к борту и пытаясь зубами схватить за одежду следующего готового к прыжку воина.

– Сирены! – Богдан почти крикнул, наткнувшись на нужную страницу. Иллюстрация, наспех нарисованная коричневыми чернилами, изображала уродливое существо, больше похожее на рыбу. А ниже – строки заклинания, старинного, составленного из грубых, гортанных слов, противостоящих сладкой лжи.

Он вскочил на ноги, взметнув обе руки к небу, где холодно мерцали звёзды. Глубоко вдохнул, набирая в лёгкие не воздух, а ярость, волю и страх за своих спутников. И начал кричать. Кричать не песню, а заговор, выкрикивая древние слова, каждое из которых било по натянутой шёлковой нити чарующего голоса, как молот по стеклу:

– Лада, очисти наши мысли, пусть глаза прозреют тотчас, СКИНЬ ЗАВЕСУ С НАШИХ ГЛАЗ! – последние слова Богдана ударили в ночь, не криком, а каким-то рвущимся из самой груди гулом, и эхо подхватило их, понеся вдоль реки.

В его сжатых пальцах вспыхнул белый, холодный свет. Он ударил ладонью о ладонь – резко, будто захлопывая невидимую книгу лжи.

Щелчок прозвучал тише, чем ожидалось, но за ним – волна.

Ярко-белый свет, не ослепляющий, а пронизывающий, будто луч сквозь мутное стекло, прокатился от кормы до носа ладьи, смывая с воздуха сладковатую пелену. Он накрыл поющую девушку на камне, и её образ затрещал, как гнилая кора.

Прекрасное лицо поплыло, расползаясь, как краска под дождём. Рыжие волосы слиплись в мокрые, тинные космы. Глаза, только что полные обещаний, стали чёрными, пустыми и плоскими, как у голавля. Изящные плечи вздулись буграми мышц болотного цвета, покрытых слизистой чешуёй. Руки с длинными, изогнутыми когтями впились в камень. Ниже пояса колыхался не хвост русалки, а нечто уродливо-рыбье, с плавниками, поросшими водорослями. Она оскалилась, и в её пасти блеснули не одинокие клыки, а целый частокол острых, игловидных зубов. Существо из книги. Сирена. Истинная.

Тотчас на ладье, будто от ледяного душа, дружинники вздрогнули. Пустота в глазах сменилась шоком, затем яростью. Звякнули, выходя из ножен, мечи. Похмельный ужас проступил на лицах, сменяясь боевой яростью.

– Не расслабляйтесь, сейчас ещё наплывут! – крикнул Богдан, уже не слыша собственного голоса, потому что тишину разорвали новые звуки.

Не пение – визг. Пронзительный, скрежещущий, полный злобы и голода. Он шёл со всех сторон. Вода вокруг «Быстрого Меча» вскипела. Из чёрной глубины вырывались тени – такие же уродливые, чешуйчатые, с горящими во тьме зеленоватыми точками глаз. Их было много.

Одна из них, шлепнувшись на мокрый борт, вцепилась когтями в плечо ближайшего воина. Тот вскрикнул от боли и неожиданности, и прежде чем соседи успели среагировать, тварь рванула его за собой, и оба с тяжёлым всплеском исчезли в воде. Больше он не вынырнул.

– Кругом! Спиной к спине! – рявкнул Ратибор, и его меч, описав короткую дугу, с глухим чавкающим звуком разрубил очередную сирену, пытавшуюся запрыгнуть на палубу. Тварь распалась на две половинки, извергая чёрную слизь.

Начался кошмар. Сирены прыгали через ладью, как лягушки, отталкиваясь хвостами от воды. Они хватались за борта, пытаясь перевалиться внутрь, царапали когтями, лязгали зубами. Воздух наполнился хрипами, визгом, звоном стали, ударяющей по чешуе, и тяжёлым дыханием сражающихся. Дружинники, сплотившись, рубили на лету, отбрасывали ударами щитов, пинали ногами. Но тварей было больше. Они лезли из темноты, не боясь смерти.

Богдан, отбиваясь кинжалом от когтистой лапы, рванувшейся к его лицу, крикнул сквозь шум:

– Ратибор! Срочно, нужна бочка! Горючего!

Тот, не спрашивая, кивнул и, прорубив путь к небольшой закреплённой бочке со смоляным маслом, перекатил её к Богдану. Тот выхватил свой кинжал и с силой вонзил в верхнюю крышку. Дерево поддалось с хрустом, и густая, тёмная жидкость хлынула наружу, растекаясь по палубе едким, терпким потоком.

– На три кидай её за корму! – заорал Богдан, помогая Ратибору приподнять тяжёлую бочку. – Раз! Два! ТРИ!

Ратибор, могучим движением плеч, швырнул бочку через борт. Она полетела в чёрную воду за кормой, туда, откуда плыла основная, ещё не атаковавшая масса сирен. В воздухе за ней тянулся тонкий, видимый в лунном свете след – струя масла, выливающаяся из пробоины.

И в этот миг Богдан выставил вперёд руку. Он не думал о заговоре, не шептал слов. Внутри всё сжалось в единую точку воли. Из его раскрытой ладони, из каждого пальца, рванулся в ночь не сноп искр, а целая туча – ослепительные алые вспышки, жаркие и яростные. Они помчались по воздуху, вдоль масляной струи, как по фитилю.

Мгновение – и огонь догнал бочку как раз в тот миг, когда она коснулась воды.

Мир взорвался.

Не просто грохот – ударная волна, горячая и влажная, ударила в корпус ладьи. «Быстрый Меч» дёрнулся, нос его взметнулся вверх, и всё судно, скрипя всеми своими связями, рвануло вперёд с невероятной, кошмарной скоростью. Вода позади вспучилась огненным грибом, осветив на миг десятки корчащихся в агонии чешуйчатых тел, взметнувшихся обломков и кипящую пену. Визг сирен превратился в один всесокрушающий вопль ужаса и боли – и стих, отрезанный стеной пламени и воды.

Инерция пронесла ладью ещё добрых полсотни саженей, пока она не начала медленно выравниваться. Позади оставалось зарево на воде и тишина, густая, оглушённая, пьянящая. Только тяжёлое, прерывистое дыхание людей на палубе нарушало её.

Ратибор, опираясь на окровавленный меч, медленно подошёл к Богдану. Его лицо в свете догорающего на носу факела было бледным, а взгляд – пристальным, изучающим.

– Ты… владеешь магией? – спросил он, и в его голосе не было страха или осуждения, только глубокая, усталая констатация невероятного.

– Долгая история, – хрипло выдохнул Богдан, разжимая закоченевшие пальцы. По ладони струились тонкие дымки от выжженного пороха собственной силы.

– Ладно, – Ратибор с силой вытер лоб рукавом. – В любом случае… ты всех нас спас. Спасибо.

Он не стал говорить больше. Никто не стал. Они стояли на палубе, слушая, как потрескивает факел и как вода зашипела, заливая последние языки пламени на месте взрыва.

Спокойствие было недолгим, как первый лёд под солнцем. Едва отзвучало эхо взрыва и затихли последние волны, как впереди, из самого чрева ночи, начало стелиться по воде нечто новое.

Не туман. Не пар. Это был чёрный дым, густой и маслянистый, но он не поднимался к небу, а полз по самой глади Ярицы, как змея, окутывая её гнилостной пеленой. Запах ударил в нос раньше, чем сознание осмыслило угрозу – тяжёлый, удушливый, едкий дух горящей серы и тлена.

– Ратибор! – крикнул Богдан, и его голос сорвался от внезапного, леденящего узнавания. – Это ОНО! Нечисть, укравшая Мирославу!

Ратибор, ещё не опустивший меч, молниеносно окинул взглядом команду. Не было времени на страх.

– Щиты! – его командный рёв перекрыл нарастающий гул. – Кругом! Спины сомкнуть! Решим всё здесь и сейчас!

Но «решение» уже выходило из-под их контроля. Из чёрной, дымящейся мглы выплыла ладья.

Она была меньше «Быстрого Меча», но казалась огромной от той бездонной ненависти, что от неё исходила. Её корпус не был скроен из досок – он будто был слеплен из чёрных, обугленных костей и сплавленных воедино черепов, пустые глазницы которых источали тот самый дым. Паруса из рваной плоти не висели – они бились, как в предсмертной агонии. Это было судно-труп, судно-кошмар.

Оно не маневрировало. Оно просто нанесло удар, движимое слепой яростью. Острый, костяной форштевень вонзился в борт «Быстрого Меча» с оглушительным, разрывающим душу хрустом. Дубовые доски, способные выдержать удар скалы, затрещали и разошлись, как гнилушки. Ладья дружинников вздрогнула всем корпусом, кренясь на бок, и из пролома тут же повалил едкий чёрный дым, а следом – показалось пламя, холодное и зеленоватое, принявшееся жадно лизать дерево.

– АБОРДАЖ! – заревел кто-то, но крик потонул в новом звуке – сухом, костяном лязге.

Из зияющего пролома, из портовых щелей костяной ладьи, высыпали они. Не люди. Даже не сирены. Это были скелеты, облачённые в истлевшую, ржавую броню. В пустых глазницах пылали зелёные, безразличные огоньки. В костяных пальцах они сжимали оружие – кривые мечи, секиры, топоры, тусклые и зазубренные. Они не кричали. Они двигались в гробовой тишине, нарушаемой лишь скрежетом кости о кость и зловещим шелестом их доспехов.

Схватка вспыхнула мгновенно и беспощадно. Это был не бой – это было месиво. Лязг стали, ударяющей по ржавчине и кости. Глухие удары по щитам, от которых немели руки. Хриплое дыхание живых и беззвучная, механическая ярость мёртвых. Дружинники, закалённые в боях с людьми, бились с ожесточением отчаяния, рубя, ломая, отшвыривая костяные фигуры. Но те не чувствовали боли, не знали страха. Упавший скелет вставал вновь, если его костяк не был раздроблен в щепу. Их было слишком много.

И тогда появился ОН.

Он вышел из клубов чёрного дыма на палубе костяного судна, и дым, казалось, струился не от огня, а от него самого. Существо в доспехах из чёрного, отполированного до зеркального блеска хитина и кости, словно склеенных воедино тёмной магией. Ни кольчуги, ни пластин – лишь гладкие, пугающе-органичные формы, напоминавшие панцирь гигантского насекомого или внешний скелет неведомой твари. Из-под гребня шлема, повторявшего оскал не то дракона, не то демона, сияли две точки холодного зелёного света – не глаза, а звёзды ледяной погибели. Это был Костяной Морок. И воздух вокруг него вымерзал, покрывая палубу инеем.

Он не прыгнул. Он сошёл на борт «Быстрого Меча» одним плавным, неестественным движением, будто его ноги не касались дерева. Его взгляд скользнул по схватке и нашёл Богдана.

Голос, который прозвучал, не был шёпотом. Он был тихим, металлическим, и каждый слог врезался в сознание, как ледяная игла.

– Мальчишка… Ты мой.

Из-за спины, из пустоты, Морок выхватил своё оружие. Это был не просто меч. Это была полоса абсолютной тьмы, обретшая форму клинка – длинного, тяжёлого, с зубчатым, неправильным лезвием, которое, казалось, не отражало свет, а поглощало его.

Морок занёс его для удара. Простого, прямого, неотвратимого. Время для Богдана замедлилось. Он увидел, как чёрное лезвие начинает своё движение, как воздух вокруг него меркнет. Он попытался отскочить, но ноги будто вросли в палубу.

И тогда случился толчок.

Могучая рука в кольчуге обхватила и с силой, не оставляющей выбора, отшвырнула прочь – через борт, в ледяные объятия Ярицы.

Богдан, кувыркаясь в воздухе, успел увидеть последнее. Увидел, как чёрный меч Морока завершает свою дугу. Увидел светлые волосы, мелькнувшие в отблеске холодного пламени. Увидел лицо Ратибора, обращённое не к смерти, а к нему, Богдану. На этом лице не было ни страха перед концом, ни досады за прерванный путь. Было лишь странное, пронзительное спокойствие и глубокая, бездонная уверенность. Долг отдан.

Клинок из тьмы пронёсся беззвучно. И когда Богдан с оглушительным плеском погрузился в чёрную воду, захлёбываясь холодом и ужасом, последним зрелищем, запечатлевшимся в его мозгу, была фигура воеводы, ещё миг стоявшая прямо, а затем медленно, будто подкошенный дуб, рухнувшая на окровавленную палубу.

Ярица сомкнулась над его головой. Звуки боя, крики, лязг – всё мгновенно стихло, сменившись глухим гулом в ушах и леденящим холодом, пробирающим до костей. Тяжёлые доспехи и меч потащили его ко дну, в кромешную тьму.

А наверху, на объятой пламенем и наполненной смертью ладье, победа Морока обернулась пустотой. Добыча ускользнула. Лишь чёрный дым над водой да медленно тонущие обломки отмечали место, где «Быстрый Меч» и его команда нашли свой конец, купив для одного парня и его пса несколько бесценных мгновений.