Около трёх ночей понадобилось Богдану с Чаромутом, чтобы добраться до Светлояра. Когда из-за последнего холма показалась стена, они оба замедлили шаг.

Стена. Не частокол, не земляной вал – а именно стена, сложенная из тёсаного серого камня, поросшего у подножия бурьяном и рыжим мхом. Она тянулась по обе стороны от дороги, казалось, до самого горизонта, а над зубчатым гребнем её тускло блестели на закатном солнце шишаки стражников. Это была не преграда – это было заявление. Заявление о силе, богатстве и чуждости. Войти в главные ворота под пристальными взглядами сверху было похоже на то, чтобы позволить гигантской каменной пасти себя проглотить.

И пасть эта изрыгала гул. Не шум – именно густой, беспрерывный гул тысяч голосов, сотен колёс, ржания лошадей, лязга железа. Он висел над дорогой ещё за версту, а у самых ворот стал осязаем, давил на виски, звенел в ушах.

– Ни секунды тишины, – сказал Чаромут, и его голос, хрипловатый и чёткий, едва пробивался сквозь эту какофонию. Для любого другого это был бы лишь низкий, ворчливый лай. – Как они тут не сходят с ума?

– Привыкают, – крикнул в ответ Богдан, ведя под уздцы гнедую лошадку.

Стража у ворот, двое в начищенных до блеска кирасах, пропустила их после короткого расспроса. И мир за стенами обрушился на них всей своей невероятной, оглушающей массой.

Светлояр был выстроен по обе стороны реки Ярицы – широкой, могучей, цвета холодной стали. Её русло, видное с высокого берега у ворот, рассекало город надвое, как гигантский синеватый шрам. Через неё были перекинуты два моста: один – низкий, понтонный, для телег и простого люда; другой – высокий, арочный, из камня, для всадников и знати. По обоим кипело движение.

Но поражал не мост. Поражало то, что кишело на его берегах и на самой воде. Ярица ниже Светлояра была забита судами так, что, казалось, по ней можно было перейти на другой берег, не замочив ног, – переступая с борта на борт. Плоскодонные баржи, узкие струги с вёслами, как у сороконожек, высокие морские кочи с поднятыми парусами – мачтовый лес колыхался на течении, и звон канатов, скрип дерева, крики грузчиков сливались в единый, мощный рёв порта.

А сам город… Он лез вверх. Дома, вплотную прижатые друг к другу, были в два, три, а то и четыре этажа. Нижние – каменные, верхние – деревянные, с островерхими кровлями, галерейками, резными ставнями. Улицы, мощённые булыжником, были настолько узки в некоторых кварталах, что сверху, с балконов, соседи, казалось, могли пожать друг другу руки. И везде – люди. Лица, запахи, цвета. Розовощёкие купчихи в парче, суровые ремесленники в кожаных фартуках, нищие в лохмотьях, монахи в чёрном, загорелые моряки в полосатых рубахах.

Первым делом пришлось решить судьбу гнедой кобылки. Конюшня в тупиковом переулке, пропахшем кислым потом и соломой, забрала её за пять стёртых серебряников.

– Смотри, какие чудные, – сказал Чаромут, и его нос дрогнул, улавливая новый шлейф в этом океане запахов. Он смотрел на группу людей у водопойной колонны.

Их кожа была цвета тёмного дуба и старой бронзы, волосы – иссиня-чёрными, заплетёнными в тугие косы. На них были лишь лёгкие, порванные холщовые штаны, несмотря на прохладу. И на запястьях, на щиколотках – тяжелые, тусклые кандалы, соединённые короткой цепью. Над ними, покуривая трубку, стоял упитанный мужчина в хорошем кафтане, время от времени покрикивая что-то бойкому малому с тростью.

– Почему на них кандалы? – спросил Чаромут. Его уши были прижаты, шерсть на загривке слегка взъерошена. Он чуял страх – густой, приторный, как запах несвежей крови.

Богдан отвел взгляд, чувствуя холодный укол стыда где-то под сердцем.

– Потому что, увы, наш мир несправедлив, – тихо ответил он. – Их привезли с южных островов, за морем. Там идёт война, их захватили в плен. А здесь они – товар. Живой товар.

Один из пленников, совсем юный, поднял голову. Его глаза, огромные и тёмные, встретились с Богданом. В них не было мольбы – лишь пустота и тихое, леденящее понимание. Понимание того, что он – вещь. Богдан поспешно отвернулся. Этот взгляд был хуже крика. Он напомнил ему глаза Леси в последний миг – такие же бездонные и ушедшие.

– Пойдём, – сказал он Чаромуту. – Нам нужно найти причал. И человека, который согласится перевезти нас в Беловодье.

С «Княжеством озер» в Светлояре оказалось всё одновременно и просто, и сложно. Каждый второй моряк или торговец знал о нём. Но это знание было похоже на знание о высоких, неприступных горах на краю карты: да, они есть, туда теоретически можно дойти, но зачем?

– Беловодье? – хрипло рассмеялся седой, похожий на моржа грузчик, отдыхавший на тюке с шерстью. – Княжество озёр, да. Знаем. Только свои законы у них, строгие. Чужаков не жалуют. Не пускают за первый порог, разве что с особого дозволения ихнего князя-жреца или за золото горстью. А дозволение это добыть – целая история. Да и путь… – он плюнул в воду. – Ярица-то широкая, да верховья её – сплошные стремнины да чёртовы излучины. Там и свои, светлоярские лоцманы, косятся. Не всякий пойдёт.

В кабаке «У треснувшего киля», где запах дешёвого вина и солёной рыбы бил в нос, молодой кормчий с обветренным лицом откровенничал за кружкой пива:

– Возят, кто рискнёт. Контрабанду, в основном. Беловодская жемчужина – лучшая в мире, на вес золота. Лечебные глины оттуда, травы редкие. Но это игра со смертью. Если их стража на воде поймает – конец. Вёсла поломают, товар отнимут, а людей… Говорят, топят в своих священных озёрах, в жертву духам вод. А если пронесёшь – разбогатеешь враз. Но таких – единицы. И молчат они, как рыбы.

Над Светлояром начал растекаться закат, окрашивая каменные стены в цвет старой меди, а воду Ярицы – в густую, почти чернильную синеву. Богдан, уставший от бесконечных расспросов, провёл ладонью по лицу. Вечерний воздух, всё ещё тёплый, теперь приносил с реки запах сырости и жареной рыбы.

– Кончим на сегодня, – сказал он Чаромуту, стоявшему рядом, чёрная шерсть которого сливалась с наступающими сумерками. – Найдём таверну. Выпьем, поедим, переночуем. Завтра со свежей головой продолжим.

Таверна «Упрямая баржа» оказалась в двух шагах от порта, низкое бревенчатое строение, из которого лился тёплый свет и гул голосов. Войдя внутрь, Богдан на миг ослеп от дыма очага и жирных сальных свечей. Воздух был густым коктейлем запахов: тушёной баранины, хмельного кваса, пота и древесной смолы.

Богдан заказал себе кружку медовухи, густой и пряной, а для Чаромута – миску с обрезками жареной баранины. Они устроились в углу, за столом, исчерченным ножами. Ели молча, устало проглатывая пищу. Богдан пил медовуху большими глотками, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло, размывая острые углы усталости и тревоги. Чаромут методично расправлялся с мясом, его зелёные глаза полуприкрыты от удовольствия.

В таверне было шумно и оживлённо. На небольшом возвышении у стены трое музыкантов выводили разудалую, плясовую мелодию. Звенели гусли, отбивал дробь бубен, и какой-то дудочки голос вился над гамом, как ласточка. Кто-то в центре зала, скинув кафтан, отплясывал вприсядку, вызывая одобрительные крики. Пары, схватившись за руки, кружились в танце, смех звенел, как разбитая посуда.

Богдан откинулся на лавке, наблюдая за этим весельем, и впервые за долгое время почувствовал, как мускулы на плечах и спине разжимаются. Ещё одна кружка медовухи добавила в этот мир мягкой размытости и лёгкости.

Его взгляд, блуждая по залу, выхватил несколько примечательных групп. Через стол от них сидела дюжина человек в добротных, хоть и походных, кольчугах, с княжескими нашивками на плечах. Дружинники. Один из них, мужчина со светлыми, почти льняными волосами, аккуратной бородкой вокруг рта и старым, побелевшим шрамом через всё лицо – от виска до подбородка, – время от времени поглядывал в их сторону. Точнее, на старый, простой меч Богдана, висящий у него на поясе. Взгляд его был не враждебным, но внимательным, изучающим.

В противоположном углу, у самого очага, шумела другая компания. Воины в доспехах чёрного железа с вкраплениями белой эмали, словно иней на ночной броне. На щитах, прислонённых к стене, красовался герб – разъярённая медвежья пасть с оскаленными клыками. Седогорцы. Они пили глухо, без песен, их разговоры были тихими и отрывистыми.

И вдруг к столу Богдана подошла девушка. Лет восемнадцати, с лицом, раскрасневшимся от танца и жары, в простом, но чистом льняном платье. Глаза её блестели озорно.

– Скучно сидишь, пришлый! – крикнула она ему прямо в ухо, перекрывая музыку. – Пойдём кружиться!

Она потянула его за рукав. Богдан, захваченный врасплох и хмельным весельем, растерянно улыбнулся и позволил увлечь себя в гущу танцующих. Музыка лилась быстрее, гусли звенели, бубен бил в самое сердце. Он не знал всех притопов и поворотов, но девушка ловко вела его, смеясь над его неуклюжестью. Они скакали, держась за руки, отбивали дроби каблуками по грубо сколоченному полу. Мир сузился до этого вихря, до блеска её глаз, до всепоглощающего, простого ритма. На мгновение не было ни пропавшей княжны, ни Костяного Морока, ни тяжёлого меча у бедра – только музыка, жар и пьянящая свобода движения.

Весь в поту, с сияющими глазами, он вернулся к своему столу и рухнул на лавку. Чаромут, доедавший последний хрящ, поднял на него взгляд. Пасть пса была чуть приоткрыта, уголки губ задранны – что для любого было бы просто оскалом, но Богдан ясно видел на ней самую настоящую, широкую ухмылку.

– Давно я тебя таким не видел, – сказал Чар, и в его хрипловатом голосе звучала неподдельная теплота. – Счастливым.

Богдан хотел что-то ответить, хлопнуть пса по загривку, но взгляд его скользнул мимо и зацепился за знакомое платье у стойки. Та самая девушка пыталась протиснуться к выходу, но путь ей преградил массивный корпус в чёрно-белых доспехах. Один из седогорцев, лысый, с чёрной, колючей бородой, лопатой закрывавшей половину лица, стоял перед ней, раскачиваясь от выпитого. Он что-то говорил, наклоняясь слишком близко. Девушка мотала головой, пытаясь отойти, но он схватил её за запястье. Она вырвалась, оттолкнула его ладонью в грудь, но воин лишь глухо засмеялся и потянулся снова, уже чтобы обнять.

Хмельная теплота в жилах Богдана мгновенно испарилась, сменившись резким, трезвым холодом ярости. Он встал. Лавка скрипнула. Чаромут, моментально уловив смену настроения, бесшумно встал рядом, шерсть на холке приподнялась.

Богдан подошёл сзади и грубо, со всего размаха, толкнул лысого воина в плечо, заставив того оступиться и отпустить девушку.

– Отвали от неё, – прорычал Богдан, и его голос, хриплый от недавнего крика в танце, прозвучал низко и опасно.

Лысый обернулся. Его маленькие, заплывшие глазки сузились. За его спиной, словно по команде, поднялись остальные седогорцы, звякнув доспехами. Воздух вокруг стола стал густым и колючим.

– Сам отвали, щенок, пока цел, – прошипел лысый, и из его пахнущего перегаром рта брызнула слюна.

И в этот момент за спиной Богдана раздался спокойный, металлический голос:

– Негоже, гости дальние, к девушкам насильно приставать.

Богдан, не отводя взгляда от лысого, боковым зрением увидел, что к ним приблизилась вся дюжина княжеских дружинников. Впереди шёл светловолосый мужчина со шрамом. Он стоял прямо, руки спокойно висели по швам, но в его позе читалась готовность.

Лысый седогорец перевёл взгляд на дружинника, и его лицо исказилось презрением.

– А ты, княжеский пёс, не вякай, – прохрипел он.

В таверне повисла тишина. Даже музыканты замолчали, уставившись на замершую в центре сцену. Напряжение натянулось, как тетива перед выстрелом, сжимая воздух до звона в ушах. Богдан чувствовал, как бьётся его собственное сердце, как холодная тяжесть меча тянет его бок. Чаромут прижался к его ноге, издавая почти неслышное, непрерывное рычание.

И эта тетива лопнула.

Кто-то из седогорцев дико взревел: «БЕЙ ИХ!». И кто-то из дружинников рявкнул в ответ: «ВЯЖИТЕ!».

Тишина взорвалась грохотом опрокидываемых столов, звоном разбитой посуды, рёвом, скрежетом железа и глухими ударами кулаков по плоти. Весь зал мгновенно погрузился в хаотичную, яростную свалку.

Лысый воин, забыв про девушку, с размаху бросился на Богдана, пытаясь схватить его в охапку. Богдан, движимый пьяной отвагой и холодной злостью, резко присел, уходя от захвата, и тут же выпрямился, вложив в удар всю силу спины. Кулак, сжатый в замок, пришёлся снизу точно под челюсть лысого. Тот ахнул, голова запрокинулась. Не дав опомниться, Богдан тут же послал ему второй удар, прямой и жёсткий, прямо в переносицу. Раздался неприятный хруст. Лысый, не издав ни звука, рухнул на пол, как подкошенный.

Но на смену ему уже шёл другой, молодой и яростный седогорец, размахивая короткой деревянной скамейкой. Богдан отскочил, уклоняясь от тяжёлого удара. Скамья со стоном врезалась в стол, разбивая его вдребезги. Пока воин пытался вытащить своё импровизированное оружие из щепы, Богдан рванулся вперёд и ударил ему подошвой сапога в живот. Тот отлетел, споткнулся… и рухнул на пол, потому что Чаромут, чёрная и быстрая тень, молниеносно подскочил и ловко поставил подножку, подсунувшись под его ноги. Голова воина с глухим стуком ударилась о половицу, и он затих.

Драка бушевала вокруг. Дружинники и седогорцы сошлись в яростной, беспощадной схватке. Летели кулаки, стулья, кружки. Кто-то выхватил нож, но тут же был сбит с ног ударом кулака в висок. Дым, крики, звон, стоны – таверна превратилась в маленький, душный ад.

И так же внезапно, как началась, драка пошла на убыль. Последний стоящий седогорец, получив сдвоенный удар от двух дружинников, осел на колени, а затем повалился набок. Внезапно воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием, стонами раненых и треском догорающих в очаге поленьев.

Богдан, опираясь руками на колени, пытался отдышаться. Над губой текла тёплая струйка крови, костяшки на руках были содраны в кровь. Он оглядел зал. Повсюду валялись тела, осколки, опрокинутая мебель. Музыканты испуганно жались в своём углу. Хозяин таверны, бледный как смерть, выглядывал из-за стойки.

Чаромут, вылизывая лапу, подошёл и ткнулся носом Богдану в руку. Его шерсть была взъерошена, но в зелёных глазах светилось странное удовлетворение.

Драка кончилась.

Тяжёлое дыхание, стоны и звон в ушах понемногу отступали, уступая место осознанию происшедшего. Богдан выпрямился, проводя тыльной стороной ладони по разбитой губе. Вдруг перед ним возникла широкая, в кольчуге, грудь. Он поднял взгляд.

Перед ним стоял светловолосый дружинник со шрамом. Его лицо, обычно суровое, сейчас выражало нечто вроде одобрения. Он протянул Богдану руку – не для рукопожатия, а крепко, по-мужски, сжал его запястьье, оценивая хватку.

– Стойко держался, парень. Не растерялся, – сказал он, и голос его был низким, хрипловатым от недавней ругани. Взгляд его вновь, уже в который раз, скользнул к поясу Богдана. – И клинок… очень знакомый. Простой, ясный. Волны на устье. Как тебя звать, юный воин?

Богдан, всё ещё пытаясь отдышаться, сказал:

– Я Богдан, сын Игната из Заречья что на Си…

– Сын Игната?! – голос дружинника резко перебил его, потерял всю свою спокойную силу и стал просто человеческим, полным неподдельного изумления. Лицо светловолосого воина, испещрённое шрамами и ветром, внезапно побледнело. Он сделал шаг вперёд и почти бережно положил свои большие, в застарелых ссадинах, ладони на плечи Богдана, глядя ему прямо в глаза. – У твоего старика… отсутствует правая нога? От колена?

Сердце Богдана ёкнуло. Он молча, одними глазами, подтвердил.

На лице дружинника что-то дрогнуло. Шрам побелел на общем фоне внезапно нахлынувших чувств.

– Так вот он какой, тесный мир, – прошептал он, и в его голосе прозвучала и горькая радость, и груз долга. – Он спас мне жизнь на последней сече у Синь-Камня. Принял на себя удар топора, что был направлен мне в спину. Прикрыл меня собой… и лишился ноги. Я обязан ему. Зовут меня Ратибор.

Он отступил на шаг, окинул Богдана взглядом с головы до ног, и на его суровом лице наконец расплылась настоящая, тёплая улыбка.

– Ну надо же… Сын Игната. Он… как он?

– Жив. Хромает. Кряхтит, – коротко и с неизбежной нежностью сказал Богдан.

Ратибор хрипло рассмеялся, одобрительно хлопнул его по плечу, от чего Богдан чуть не пошатнулся.

– На него похож! И дух тот же. – Его взгляд стал деловым. – Куда путь держишь, Богдан Игнатьич? Одному в таких краях шляться – опасно.

– В Беловодье, – не сдержавшись, выпалил Богдан. Тайну, которую берег от всех, почему-то нельзя было скрывать от этого человека. – След княжьей невесты, Мирославы, туда ведёт.

Ратибор присвистнул, кивнув, будто сложил в голове последний кусок мозаики.

– Дело серьёзное. Значит, так. Моя десятка – не просто дружинники. Мы – княжеские гонцы и дозор на Ярице. У нас своя ладья, «Быстрый Меч». Утром как раз отчаливаем на юг, мимо беловодских рубежей. Сопроводим. Одному на струге там делать нечего – мели, да стремнины, да местные стороживые челны, которые чужаков, как щуки малька, щёлкают. А под флагом князя Черноборья нас хоть и не любят, но впустят – договор есть. Да и путь по воде – от силы день да ночь, с попутным течением. Быстрее, чем по суше неделю брести. Договорились?

Облегчение, тёплое и почти головокружительное, волной накатило на Богдана. Он кивнул, уже не скрывая надежды:

– Договорились.

– Тогда до рассвета у причала. Спроси «Быстрый Меч» или Ратибора. Выспись, – дружинник ещё раз крепко сжал его плечо и, отдав короткую команду своим людям собирать раненых и поднимать сбитую мебель, развернулся и зашагал прочь, растворяясь в расходящейся толпе.

Богдан и Чаромут выбрались из опоганенной и опустошённой таверны на прохладную ночную улицу. Воздух, пахнущий рекой и свободой, был сладок. Они молча дошли до снятой накануне комнаты в том же постоялом дворе. Богдан, не раздеваясь, рухнул на жестковатую постель, чувствуя, как в тишине начинают ныть все ушибленные места. Чаромут устроился на полу рядом, положив голову на лапы.

– Повезло, – тихо произнёс пёс. Его зелёные глаза в темноте светились спокойно. – Реже, чем раз в жизни, встречаются такие совпадения.

На рассвете, когда первые краски зари только начинали размывать синеву неба над Ярицей, они стояли на указанном причале. «Быстрый Меч» оказался не широкой торговой баржой, а длинным, узким, стремительным на вид стругом с шестью парами вёсел и одной мачтой. На носу красовалась резная голова хищной птицы. Ладья уже кипела жизнью: грузили последние припасы, проверяли снасти.

Ратибор, увидев их, коротко кивнул и махнул рукой:

– На борт, места в корме найдёте. Отчаливаем с первым лучом.

Богдан ступил на зыбкие, покачивающиеся доски настила. Чаромут прыгнул следом, ловко приземлившись на все четыре лапы. Они обернулись, в последний раз глядя на спящий, окутанный утренним туманом Светлояр. Потом взгляд устремился вперёд, вниз по течению, где река, сверкая в первых лучах, убегала в туманную даль – на юг, к запретным озёрам Беловодья.

Вёсла дружно взметнулись, ударили по воде. Ладья, вздрогнув, плавно сошла с места и, подхваченная течением, понеслась навстречу новому дню и новым водам. Путь продолжался.