Солнце висело в зените белесым, нещадным диском. Воздух над полем колыхался, густой и знойный, напоенный горьковатым запахом полыни и пыльной земли. Богдан и его верный спутник брели, поднимая за собой облачко сухого праха – первый шагал, почти не поднимая ног, второй волочил лапы, оставляя в пыли две неглубокие борозды.

Неожиданно под чёрной лапой земля обвалилась. Чаромут, не успев вскрикнуть, кубарем скатился в мелкий овраг, доверху набитый цепким репейником. Раздался короткий, подавленный визг.

– Чар!

Богдан, сбросив усталость, рванулся к краю обрыва. Меч, будто сам почуяв тревогу, выскользнул из ножен. Он не рубил – он расчищал, раздвигая упругие заросли лопухов, которые хлестали его по рукам, цеплялись за одежду. Через мгновение он, запыхавшись, вытащил оттуда недовольного, сплошь усеянного колючими шариками пса.

Рядом, как дар усталым путникам, виднелась небольшая полянка с поваленным, давно высохшим деревом. Они поплелись туда и рухнули в скупую тень его ствола.

– Растяпа, – начал Богдан, с трудом сдерживая смешок, видя жалкий и одновременно комичный вид друга. – Ты же у нас чудо-юдо пёс, лесной голос, следопыт. А яму под ногами не углядел.

Он принялся выковыривать из чёрной шерсти колючие шарики репейника. Чаромут кривился, но не сопротивлялся.

– Даже чудо-псы устают, – донёсся до Богдана его голос, полный обидной правоты и утомления. Пасть пса шевелилась, артикулируя тихий рык. – Идём седьмой день почти без передышки. Кругом – одна степь да изредка полосы леса, будто кто-то чертил по земле тупым пером. Ты уверен, что мы найдём этих «лесных людей»? Может, ведунья… ошиблась?

Богдан на мгновение замер, глядя куда-то вдаль, за горизонт.

– Леся не могла ошибиться, – сказал он твёрдо, но без прежней юношеской запальчивости. В его голосе теперь звучала не надежда, а решимость. – Она отдала за эту правду всё.

Чаромут виновато опустил морду, ткнувшись холодным носом в ладонь Богдана.

– Прости, друг. Ты прав. Дорогу осилит идущий. И неделя наша, кстати, даром не прошла.

Он многозначительно посмотрел на котомку, откуда торчал потрёпанный уголок переплёта.

– Те книги, что она собрала для тебя… В них оказалось не только про травы. Есть там строки и о магии. И о творениях, ею порождённых. Не зря ты по ночам при свете костра в них утыкаешься.

Внезапно тишину степи разорвал протяжный, леденящий душу вой. Не просто вой – а истошный, полный нечеловеческой тоски и ярости, он прокатился по холмам и замер в раскалённом воздухе, будто сам свет задрождал от него.

– Гляди! – закричал Чаромут, вскакивая. Его гортанный лай сложился для Богдана в отчётливые, тревожные слова. – Слышишь? Оно оттуда! Вон там, где лес синей полосой лёг. Наше спасение от этого пекла!

Лес оказался небольшим, но густым островом в море травы. И уже на опушке они поняли, что это не просто чащоба. Среди стволов, будто естественное продолжение природы, стояли жилища. Но не на земле – они вырастали из могучих ветвей, оплетали стволы древних дубов, висели меж сосен на хитросплетённых мостках. Лесная деревня. Тихая. Слишком тихая.

Они шли по единственной утоптанной тропе, и тишина давила на уши гуще степного зноя.

– Знаешь, когда в лесу такая тишина? – спросил Чаромут. Его пасть, приоткрывшись, сформировала хриплые, но чёткие звуки. – Когда вся живность затаила дыхание. Перед тем, как когти впиваются в горло.

– Не нагнетай, – буркнул Богдан, но рука его сама потянулась к рукояти меча. – Просто брошенное стойбище. На время.

Но деревня не выглядела брошенной. На плетне у первого же домика сушилась холщовая рубаха – и капли влаги ещё поблёскивали на ткани в скупых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь листву. У низкого крыльца стояла деревянная кружка, в которой плавало несколько мух. Чуть поодаль, на камне, лежала недоплетённая корзина, а рядом – рассыпанные прутья ивняка. Жизнь здесь замерла не больше суток назад. Но замерла резко.

И тогда они увидели двери. Вернее, то, что от них осталось. Они не были просто распахнуты. Они были вырваны – вместе с косяками, изодраны в длинные, волокнистые щепки, будто их кромсали не топором, а чем-то невероятно сильным и яростным. Стены вокруг были исцарапаны глубокими бороздами. В пыли виднелись спутанные следы – тут кто-то падал, тут – отползал, тут – волочили.

– Смотри, Чар, – тихо позвал Богдан, замирая на месте.

На мягкой земле перед одним из разрушенных порогов отпечатался след. Волчий. Но такого размера, от которого кровь стыла в жилах. Каждый когтистый отпечаток был величиной с добрую тарелку. Если встать в него, то от пятки до края оставался бы ещё добрый локоть. Зверь, оставивший его, должен был быть ростом с лошадь. Или выше.

Чаромут замер, его нос задрожал, жадно вбирая воздух. Он обернулся, потом снова к следу, шерсть на загривке медленно поднялась дыбом. В его зелёных глазах вспыхнул первобытный, животный страх.

– Меч… – его голос, всегда такой уверенный, сорвался в визгливый, хриплый вопль. Пасть искривилась, выплёвывая звуки с такой силой, что брызнула слюна. – Богдан, меч! Доставай, сейчас же!

Богдан рванулся было к рукояти, пальцы уже обхватили знакомую оправу. Но мир вдруг вздрогнул, накренился и взорвался ослепительной вспышкой боли где-то в затылке. Что-то тяжёлое и неумолимое, словно падающая сосна, обрушилось на него. Он не услышал даже звука удара – лишь оглушительный звон в ушах и быстро наступающая, густая и беспросветная тьма, поглотившая и лес, и след, и крик ужаса в собственной голове.

Сознание вернулось к Богдану волной тошноты и оглушительной, рвущей голову боли. Мир качался и бился в такт грубым толчкам. Он понял, что движется – вернее, его волочат. Задрав голову, он увидел перевёрнутый лес, мелькающие между ветвей клочки неба, а потом – массивную, покрытую серой шерстью лапу, сжимавшую его лодыжку, как железными тисками. Дальше шла мощная грудь и пасть, из которой капала слюна, пахнущая сырым мясом и железом. Лютоволк.

Рядом, схваченный за загривок другим чудовищем, отчаянно дёргался Чаромут, издавая хриплые, полные ярости звуки.

И сквозь шум в собственной голове Богдан начал различать речь. Грубую, хриплую, состоящую из рычащих гортанных звуков, но – речь. Её вёл волк, что тащил его.

– …жирный кусок, молодой ещё. Подкоптить надо бы, мясо жёсткое будет…

– Ты жрал уже, Жило, – раздался голос того, что нёс Чаромута. – Кидай к остальным. Пусть дойдёт.

– А псину? – «Жило» тряхнул Богдана, будто проверяя вес. – Её сейчас. Кости хрустят хорошо.

– Серебрянка опять заскулит, – проворчал второй волк, и в его тоне прозвучала явная досада. – Говорит, не по законам стаи – деревню людей пожирать. Смутьянка. Вожак терпит… пока что.

В этот момент лесная тропа вывела их на поляну. В центре её зияла огромная, наскоро вырытая яма. Из неё пахло страхом, потом и глиной. Жило, не церемонясь, разжал челюсти. Богдан полетел вниз, ударившись о стенку и скатившись на дно, в гущу тёплых, дрожащих тел.

– Чар! – закричал он, хрипло и отчаянно, пытаясь вскочить на ноги.

Но пса уже утаскивали прочь, за пределы поляны. Чаромут, вывернувшись, укусил волка за переднюю лапу, тот взвыл от боли и швырнул его на землю, но сразу же придавил мощной лапой.

– Нет! Отпусти его! – рванулся Богдан к краю ямы, но стены были отвесными и скользкими, выше человеческого роста. Руки скользили по глине.

Сверху, на мгновение, показалась знакомая чёрная морда с горящими зелёными глазами. Пасть Чаромута окровавлено шевельнулась, и Богдан, через рычание волка и собственный стук сердца, уловил слова:

– Не волнуйся… главное… выживи…

Потом его дёрнули, и он исчез из виду. А сверху, на край ямы, легла огромная серая тень. Это был Жило. Он посмотрел вниз своими жёлтыми, плоскими глазами, облизнулся и проворчал для всех, кто мог его слышать:

– Шумите поменьше. Ужин будет позже.

И отступил в сторону, слившись с тенью деревьев. В яме воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами и тяжёлым дыханием Богдана, который в бессильной ярости вцепился пальцами в холодную глину, не в силах поднять взгляд на испуганные лица вокруг.

Чаромута волокли по земле, его чёрная шерсть слипалась от грязи и хвои. Бросили на прогалине, где земля была утоптана и пахла железом и старой кровью. Два лютоволка обступили его, жёлтые глаза горели плотоядным азартом. Один, поменьше, щёлкнул зубами в дюйме от его морды.

– Разорвём пополам, я возьму голову, – просипел он.

– Кишки мои, – ответил второй, прижимая лапу с когтями, как кинжалы, к боку пса.

Чаромут ощерился, издав низкое, непрерывное рычание. Он готов был драться до последнего вздоха. Но в этот момент из чащи вырвался рёв. Не яростный, а властный, полный такой первобытной силы, что воздух задрожал. Лютоволки отпрянули, поджав хвосты.

Из-под сеньки древних елей вышла она. Белая как первый снег, с шерстью, отливающей в сумерках лунным серебром. Она была не меньше других, но в её стати была иная грация – не грубая мощь, но сокрушающая уверенность.

– Прочь, – сказала она, и её голос звучал как скрежет льдин. – Добыча в яме. Этот – не ваша пища.

Волки, поскуливая, отступили и растворились в лесной мгле. Белая волчица подошла к Чаромуту, всё ещё лежащему на земле. Она обнюхала его, и в её движениях не было угрозы, лишь холодное любопытство.

– Встань. Ты пахнешь дымом, древней печалью и человечиной. Я – Серебрянка.

Чаромут поднялся, отряхиваясь. Его зелёные глаза встретились с её глазами – цвета зимнего неба.

– Я – Чаромут. Благодарю за помощь. Но мой друг… его бросили в яму. Ему нужна помощь.

Они пошли по лесу, держась в тени. Серебрянка двигалась бесшумно, словно призрак.

– Я уже не первую луну не согласна с тем, что творит стая, – заговорила она, и в её голосе прозвучала усталая горечь. – Мы не падальщики и не тюремщики. Были иные времена, мы не скитались на отшибе мира, мы были грозной силой на страже порядка. Но сейчас, уже много зим мы живём как обыкновенное зверьё. На днях скитались по степи… пока не пришёл Он.

Она замолчала, и по её загривку пробежала дрожь.

– Чёрный дым, что стлался по земле. Он выжигал жизнь. От него вяла трава и облетали листья. А из дыма того явился Костяной Морок. Говорил с Клыком – с нашим вожаком. Шептал ему что-то. И после этого… после этого мы пришли сюда. И началось это.

Впереди, у огромного валуна, стоял сам Клык. Он был на голову выше Серебрянки, шерсть его была покрыта старыми шрамами, а взгляд – тяжёлым, тупым упрямством.

– Бродяжка привела щенка, – проворчал он, оскалившись.

– Он не щенок. И он напомнил мне, что в нашей стае ещё не все забыли закон, – холодно парировала Серебрянка, становясь между Чаромутом и вожаком.

Клык фыркнул, и из его пасти вырвалось облако пара.

– Закон? Скоро будет новый закон! Тот, о котором говорил Костяной Царь! Мы не будем жаться в лесах, вынюхивая оленей. Мы будем есть города! Мир перевернётся, и сильные возьмут своё! Он обещал мне!

– Он обещал тебе безумие и смерть! – рыкнула Серебрянка, и впервые в её голосе прорвалась ярость. – Ты ведёшь стаю к гибели! Люди придут с огнём и сталью, истребят нас до последнего щенка!

– Тогда мы умрём сытыми! – заревел Клык в ответ. Он сделал шаг вперёд, но Серебрянка не отступила. Они замерли, нос к носу, два взгляда – один, полный слепой жажды, другой – холодной, непримиримой правды.

Наконец Клык огрызнулся и, развернувшись, грузно удалился в чащу, бросив на прощание:

– Мешаться под лапами будешь – окажешься в яме. Рядом со своей человеческой дрянью.

Когда его шаги затихли, Серебрянка обернулась к Чаромуту. В её ледяных глазах горело твёрдое решение.

– Стаю нужно остановить. Клык ослеп и оглох. Он ведёт всех на убой. Я помогу тебе и твоим людям. – Она посмотрела в сторону ямы. – Потому что если мы не остановим это здесь и сейчас, следующей ямой станет весь этот лес. А потом – и мир за его пределами.

Богдан сидел, прислонившись к глиняной стене ямы. Вокруг него клубился запах страха и безысходности – терпкий пот, тихие всхлипы, глухой шёпот. Он не слышал их. Он был в пустоте. В голове стучала одна мысль: он бросил пса на растерзание. Ради чего? Чтобы сгнить в этой яме? Пальцы судорожно сжали горсть земли. Он уже представлял перед глазами то, чего не видел – как волчьи челюсти смыкаются на чёрной шерсти…

– Эй, чего расселся, бездельник? – раздался сверху знакомый хрипловатый голос. – Собрался дожидаться, пока тебя на ужин слопают, как безвкусную похлёбку?

Богдан вздрогнул, будто его хлестнули по спине. Сердце рванулось в горло. Он вскочил, подбежав к краю ямы. Сверху, на краю, торчала знакомая чёрная морда с горящими зелёными глазами.

– Дружище… Ты… живой? – голос Богдана сорвался на шёпот. – Я уж думал… тебя…

– Я ж чудо-юдо пёс, – ответил Чаромут, и его пасть, растянувшись, изобразила что-то вроде ухмылки. – Не так-то просто слопать этакого обаяшку. Слушай, у нас теперь союзник. Одна волчица, белая. Она отвлечёт стаю к вечеру. Но тебе надо придумать, как мне вас отсюда выдрать. Голова у тебя для этого и нужна.

Богдан, ещё не веря до конца удаче, провёл рукой по лицу, сметая налипшую грязь и что-то мокрое с век. Мозг, только что замёрзший в скорби, заработал с лихорадочной скоростью.

– Дай подумать… – он оглядел яму, стены, скупой свет сверху. – Найди верёвку. Длинную, крепкую. И кувшин. С маслом, жиром, чем-нибудь горючим.

– Будет сделано, – кивнул Чаромут, и его голова скрылась в темноте.

Богдан отшатнулся от стены, и впервые за долгие часы в его глазах вспыхнул не отражённый ужас, а живой, острый огонь. Он обернулся, натыкаясь на взгляды пленников. Многие смотрели на него с жалостью.

– С собакой разговаривает, – тихо процедил парнишка лет пятнадцати, сидевший в углу с матерью. – Совсем, видать, от страха умом тронулся.

Богдан уже хотел отбрить его, но его опередил низкий, спокойный голос. Говорил седой старик, сидевший в тени под самым нависом стены. Его лицо было изрезано морщинами, как кора старого дуба, а глаза смотрели на Богдана не с испугом, а с пристальным, узнающим интересом.

– Не тронулся, Ванька, – сказал старик, не отводя взгляда от Богдана. – Видать, в наши края наведался… Звереуст.

Последнее слово он произнёс особо, растягивая гласные, словно пробуя на вкус.

Богдан замер. Слово было незнакомым, но отозвалось внутри глухим, тёплым звоном, будто кто-то ударил по давно забытому колоколу.

– Звереуст? – переспросил он, делая шаг к старику. – Что это?

Богдан замер, и весь шум ямы – плач, шёпот, скрежет земли – будто отступил, уступив место тишине, натянутой, как тетива. Слово повисло в воздухе, странное и древнее, будто пахнущее дымом давних костров.

Старик не спешил. Он поправил на коленях складки своего посконного кафтана, и в его движении была вековая усталость.

– В прежние времена, парень, – начал он, и голос его стал глубже, будто звучал не из груди, а из-под земли, – мир был иным. До того, как князь Святополк Великий возжёг своё Священное Пламя и объявил охоту на всё, что шепталось с тенью или росло не по человеческим законам. Тогда магические твари, колдуны, духи лесные да люди – всё было частями одного организма. И были среди людей… особые. Те, чей слух был острее, чьё сердце билось в такт не только своей груди, но и груди волчьей, медвежьей, птичьей. Кто разумел речь существ, в которых ещё теплилась искра древней магии. Звали их – Звереусты.

Он поднял глаза на Богдана, и в их глубине, как на дне колодца, мерцало отражение давно ушедших огней.

– Лютоволки… – старик кивнул куда-то вверх, за край ямы. – Они не всегда были угрозой. Были времена, когда их стаи шли в авангарде дружин наших князей. Сила их, ярость их – наша сила была. Потому и гербом княжества нашего, до того как стал им язык пламени, была Волчья Пасть. Оскаленная. Гордая.

В яме воцарилась гробовая тишина. Даже дети перестали хныкать. Жена старика, худая женщина с лицом, измождённым трудом, смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, будто видя его впервые. Молодой парень, сидевший рядом, её сын, прошептал:

– Тятя… Откуда ты… такое знаешь?

Старик обвёл взглядом своих – испуганных, недоумевающих. Вздохнул так, будто снимал с плеч невидимую, но нестерпимо тяжёлую ношу.

– До того как осел я в этой деревне, сынок, мне довелось… много ходить. Много видеть. И кое-что слышать. О чём молчал. Чтобы беду на наши дома не навлечь. Запретные знания – они как уголёк в кулаке: и жжёт, и выбросить страшно.

Тут парнишка Ванька, что первым назвал Богдана безумцем, ехидно фыркнул:

– Ну ладно, старина байки травит. А с чего ты взял, что этот парень – твой… звереуст? Может, он просто с катушек съехал, с горя да со страху?

Старик медленно повернул к нему голову. И вдруг его взгляд, обычно мутный и усталый, стал острым, пронзительным, будто вспыхнул изнутри тем самым запретным знанием.

– А с чего взял? – тихо повторил он. Затем его рука, узловатая, с выступившими синими жилами, потянулась не к Богдану, а к собственной груди. – Потому что я и сам… один из них.

Он сказал это просто, без пафоса. Но в этих словах была такая глубина прожитых лет, спрятанной боли и принятой судьбы, что даже скептик Ванька затих, разинув рот. Богдан же чувствовал, как что-то смыкается в его собственной судьбе – неведомое звено цепи вдруг встало на своё место, отозвавшись в крови тихим, узнающим гулом.

И вдруг в яму с глухим шлепком упал свёрток – грубая верёвка, скрученная в тугой жгут. Вслед за ним – деревянный кувшин, брякнувшийся о землю и испустивший терпкий, маслянистый запах.

Действия Богдана обрели резкую, отточенную чёткость. Он молча привязал к концу верёвки увесистый камень, сорвавшийся со стены ямы. Потом выхватил меч и не тратя ни капли драгоценной жидкости, обильно смазал лезвие маслом из кувшина. Жирные капли стекали по долу, тускло поблёскивая в скупом свете.

– Слушайте все! – его голос, негромкий, но твёрдый, разрезал гул тревоги. – План есть. Выберусь первым, потом вытащу вас. Готовьтесь.

И в этот момент снаружи, будто в подтверждение спешки, прокатился тот самый леденящий душу вой. За ним – глухой, нарастающий гул, будто по земле катилась лавина из когтей и рёва. Стая пришла в движение.

К краю ямы подбежал Чаромут, его шерсть взъерошена, глаза горят.

– Серебрянка бросила вызов вожаку! – выпалил он, его гортанные слова звучали отрывисто и быстро. – Почти вся стая – за ней! Выбирайтесь сейчас, пока…

Он не договорил. Из-за спины пса, бесшумно, как серая туча, выдвинулась массивная фигура. Это был Жило. Его жёлтые глаза медленно скользнули по Чару, потом заглянули в яму. Его оставили. Стеречь.

– Щенок, – прохрипел лютоволк, и в его голосе было презрение. – И его шавка.

Чаромут отпрыгнул, заняв боевую стойку.

– Такому увальню, как ты, никогда не догнать пса, что ветра быстрее! – крикнул он и, развернувшись, метнулся прочь, к ближайшему дому на сваях.

Жило с рыком ринулся за ним. Чаромут, не сбавляя хода, влетел в узкое оконце полуразрушенной хижины. Волк, не вмещаясь, врезался грудью в стену, принялся яростно ломать когтями перекладины, пытаясь просунуть голову внутрь. Дерево трещало.

В этот миг Богдан, стоявший внизу, взметнул над головой камень на верёвке. Раскрутил его несколько раз, набирая силу, и метнул вверх. Камень, свистя, описал дугу и туго обвил ствол молодой, но крепкой сосны, росшей у самого края ямы. Узел замер, выдержав вес.

Богдан, не раздумывая, ухватился за верёвку и, помогая себе ногами, полез наверх. Через несколько мгновений он уже стоял на земле. Его взгляд нашёл Жило, который, услышав шум, обернулся от развороченной стены.

– Эй, псина! – крикнул Богдан, и в его голосе звенела холодная ярость. – Ты так хотел меня съесть? Так вот он я! Весь твой!

Волк забыл про пса. С низким, обещающим рыком он развернулся и ринулся на Богдана, сокрушая по пути плетень. Расстояние таяло за пару прыжков.

Богдан выставил вперёд меч, лезвие которого блестело жирным масляным налётом. Он сжал свободную руку в кулак и уже без заговора его магия пришла в действие.

Из его сжатых пальцев, с сухим щелчком, вырвался сноп алых искр. Они ударили в масло – и по лезвию пробежало ровное, холодное пламя. Огонь зашипел, озарив бледным светом скалящуюся пасть и бешеные глаза чудовища.

Жило на миг замер, ошарашенный внезапным светом там, где его быть не должно. И в этот миг из-под разрушенного крыльца метнулась чёрная тень. Чаромут вцепился мёртвой хваткой ему в заднюю лапу, выше когтей. Кость хрустнула.

Волк взвыл от боли и ярости, дёрнулся, пытаясь стряхнуть пса. Его взгляд оторвался от Богдана.

Этого мига хватило. Богдан сделал стремительный выпад вперёд. Горящий клинок, словно разрезая ночь, вошёл в толстую шею Жило чуть ниже челюсти. Раздался шипящий звук, запах палёной шерсти и плоти. Мощное тело дёрнулось, забилось в последней судороге и тяжело рухнуло на землю, сбив Богдана с ног.

Он откатился в сторону, поднимаясь на одно колено. Пламя на мече догорало. К яме уже бежали первые, самые отчаянные мужчины, хватаясь за верёвку.

– Всех наверх! – скомандовал Богдан, с трудом переводя дух. – А потом – собирайте всё, что горит! Солому, смолу, масло! И бегом за мной!

Волчица мчалась сквозь чащу, как серебряная стрела. Её лёгкое тело проскальзывало между стволами, лапы отталкивались от корней, а за спиной, словно грохот надвигающейся грозы, гремела погоня. Десяток пар яростных глаз, десяток разинутых пастей – вся оставшаяся стая, ведомая вожаком, Клыком.

Она рванула мимо пустой ямы, и боковое зрение на миг запечатлело отсутствие страха внизу, только смятую землю. Сбежали. Следом взгляд выхватил из темноты огромное, бездыханное тело Жило. В сердце, сквозь адреналин и ярость, кольнуло что-то острое и горькое. Как ни крути, он был частью её стаи. Частью того, что когда-то было домом.

Лес внезапно оборвался. Серебрянка вылетела на открытое пространство. И впереди, в ста шагах, замерцал трепещущий свет – десятки факелов в руках людей, выстроившихся в неровную стену. И запах… Резкий, горючий, знакомый запах масла, пролитого на сухую траву.

За спиной взвыл ветер – это Клык, могучий и беспощадный, сделал последний рывок. Огромная тень накрыла её. Острая боль впилась в заднюю лапу, и она кубарем покатилась по земле, пытаясь в последний миг развернуться и встретить удар.

Чаромут, стоявший в первых рядах людей, вздрогнул всем телом. Он видел, как серая громадина впилась в белую шерсть.

– Нет! – его рык прорвался наружу, и он рванулся вперёд.

– Чар, СТОЯТЬ! – рёв Богдана был подобен удару хлыста. – Ждите команды! Только по моей команде!

Но пса уже было не удержать. Он метнулся вперёд, как чёрная молния, и в прыжке вцепился в торчащее, разорванное ухо Клыка. Волк взревел от неожиданной боли, дёрнул головой, сбрасывая пса, и развернулся к нему, забыв на миг о волчице. Смерть замерла в его глазах, готовых раздавить наглую шавку.

И в этот миг Серебрянка, собрав последние силы, сжалась и ударила. Её клыки вонзились Клыку в шею, ниже челюсти, в слабое место, где под шерстью проступал пульс. Она не могла перегрызть – не было сил. Но могла прижать, могла заставить замереть на одну роковую секунду.

Её взгляд метнулся к опушке. Оттуда, сливаясь в сплошной серый поток, уже выносилась вся стая. Времени не было.

Она разжала челюсти, оттолкнулась от оглушённого вожака и, схватив зубами за загривок ошеломлённого Чаромута, рванула к живой стене из факелов. Лапы отчаянно молотили землю. Сзади, в двух прыжках, уже неслась первая волчья лавина. Воздух свистел у самых бёдер.

Они перемахнули через первую шеренгу людей в последнее мгновение, когда самый быстрый волк уже заносил лапу.

– ЖГИ! – крикнул Богдан, и его голос покрыл всё: рёв зверей, треск факелов, стук сердца.

Он выбросил вперёд обе руки, раскрыв ладони к пропитанному маслом полю. Не щепотка, а целый сноп ослепительных алых искр вырвался из его пальцев, рассыпаясь горящим дождём. В тот же миг десятки факелов описали в ночи огненные дуги и швырком полетели в траву.

Мир взорвался.

От земли до неба взметнулась стена ослепительного, яростного пламени. Огонь с сухим, жадным треском поглотил поле, отрезав лесной край раскалённой, дышащей преградой. В самое пекло, в самый центр этого ада, вынесло первую шеренгу преследователей. Раздался один, слившийся, нечеловеческий вопль ярости, боли и ужаса, заглушённый грохотом пожара.

Серебрянка, тяжело дыша, опустила Чаромута на землю и обернулась к огненной стене. В её ледяных глазах, отражавших пляску смертоносного золота, не было ни торжества, ни радости. Была только пустота после бури и холодная, безжалостная цена свободы.

Потом, когда огненный грохот сменился треском догорающих головешек и тяжёлым запахом гари, люди нашли её. Белая волчица лежала у края поля, тяжело дыша, её шерсть была в грязи и запёкшейся крови, а из раны на лапе сочилась тёмная алая струйка. Она не рычала, когда к ней подошли – лишь прикрыла глаза, будто отдавая свою судьбу на волю этих двуногих, с которыми только что вместе прошла сквозь ад.

Но страх в глазах людей уже выгорел, как и трава на поле. Его место заняла тихая, суровая благодарность. К волчице подошёл седой старик-звереуст. Он не говорил, лишь положил свою старческую, узловатую руку ей на голову. И она открыла глаза, встретившись с его взглядом, и в нём не было ни угрозы, ни раболепия – лишь понимание двух древних душ, говоривших на одном, забытом языке.

– Отнесём её в деревню, – сказал старик просто. – Выходим.

И понесли. И в ту ночь, когда над пепелищем встала луна, в деревне, где ещё вчера боялись шепота листьев, пировали. Скудный пир – лепёшки, варёная рыба, последний мёд – но пир души. Люди обнимали Богдана, кланялись Чаромуту, а к дому старика, где лежала волчица, несли миски с водой и лучшие куски.

Наутро деревня собрала для путников всё, что могла. Мешок сухарей, крупу, сало, зашитое в бересту. И главный дар – низкорослую, но крепкую гнедую лошадку, последнюю в деревне, с умными, печальными глазами и уже приспособленным для дальнего пути седлом.

К ним подошла Серебрянка. Её перевязали, и она стояла, уже твёрдо опираясь на три лапы, а четвёртую лишь бережно придерживая.

– Куда путь держите теперь? – спросила она, и её хриплый голос был тих, но ясен.

Чаромут, заправляя припасы в перемётные сумы, ответил:

– Ищем тот самый чёрный дым. Того, кого ты называешь Костяным Мороком.

Волчица наклонила голову, и в её ледяных глазах мелькнуло что-то вроде тревоги и уважения одновременно.

– Тогда вам прямая дорога – в Беловодье, княжество озёр и рек. Говорят, воды там исцеляют раны, а камни помнят голоса духов. Если где и сохранились знания о таких сущностях, как Морок, или сила ему противостоять – то в тех краях. Туда ведут немногие тропы, и все – опасные.

Она помолчала, глядя на восток, откуда тянуло утренней прохладой.

– Берегите друг друга. Вы – достойная свора.

Попрощались без лишних слов. Жители махали им вслед, старик-звереуст стоял молча, положив руку на холку волчицы. Богдан вскочил в седло, Чаромут тронулся рысью рядом.

Они отъехали на поросшую молодым бурьяном поляну, когда пёс спросил:

– Так куда, собственно, держим путь? На юг, к этим мифическим озёрам?

Богдан, глядя на дорогу, что вилась меж холмов к синеющей вдалеке полосе большой реки, покачал головой.

– Нет. Сперва – в единственное место, откуда путь на Беловодье будет быстрее и вернее. Туда, где реки становятся дорогами, а чужие земли сходятся в одном узле.

Он повернул лицо к ветру, доносившему запах воды и далёкой смолы.

– В речной город Светлояр.

И гнедая лошадка, будто поняв, бодрее зашагала по проселочной дороге, унося их прочь от леса, пепла и спасённых жизней – навстречу новым водам и новой тьме, что ждала их у истока всех легенд.