Эмилия

Огонь был ненасытен. Он пожирал все, что попадало в его огненную пасть. Вздымающееся пламя поглощало коробки, папки и компьютерные распечатки вместе с картонными обложками и планшетами, в некоторых из них все еще оставались бумаги.

– Они заметают следы. – Эмилия с облегчением рассмеялась, поняв, что канистры с бензином в руках у Якоба вовсе не предназначались для того, чтобы поджечь их домик.

Помощники Либерштетт – прежде всего Якоб и охранник на проходной – торопливо выносили из главного здания коробки, опустошали их и складывали в костер прямо посреди парка. Пациенты утреннего круга также помогали уничтожать доказательства.

Языки пламени поднимались на несколько метров вверх, выше дубовых крон в парке, заслоняя собой главное здание и превращая наступающий вечер почти в день. Треск огня был таким сильным, что Эмилия не услышала, как позади нее открылась дверь процедурной.

– Выдвигаемся! – скомандовала Либерштетт приказным тоном.

Табея так и осталась сидеть на краю кушетки – молча и неподвижно. А Эмилия повернулась к «директрисе», которая уже успела поправить свой тугой пучок. На женщине были тяжелые зимние сапоги и толстое шерстяное пальто, словно она собиралась на долгую прогулку в мороз. Пятна волнения исчезли с ее лица, взгляд был уже не смущенным, а решительным. Энергичным.

– Вперед! – рявкнула она.

– Куда? – спросила Эмилия.

– Узнаете в автобусе.

– В каком автобусе?

– В том, на котором нам всем придется уехать, потому что вы сделали это место небезопасным. – Она указала на бушующее пламя за окном, будто именно Эмилия с Табеей его разожгли.

Эмилия покачала головой:

– Я никуда не поеду.

На тонких губах Либерштетт мелькнула ехидная улыбка.

– Разве я сказала, что у вас есть выбор? Я не могу оставить вас здесь.

– Потому что не хотите свидетеля, который сдаст вас полиции?

– Потому что я не хочу подвергать своих подопечных еще большей опасности из-за таких, как вы. Достаточно того, что из-за вас нам пришлось раньше времени переезжать во временный лагерь. Но я не позволю вам распространять ложь о нашей организации в прессе и социальных сетях.

Эмилия презрительно ухмыльнулась.

– Тогда вам придется меня убить, иначе вы никак не помешаете мне рано или поздно рассказать правду об «Амброзии».

– Возможно, не такая уж плохая идея, – ответила Либерштетт и щелкнула пальцами, после чего вошел Якоб. Видимо, он ждал под дверью.

Эмилия невольно закашлялась. Он словно вытеснил из комнаты последний глоток свежего воздуха, заменив его едким бензольным запахом. Его штанины были в черных пятнах, руки блестели, будто от масла. Видимо, в пылу он пролил на себя немного бензина. В его взгляде читались одновременно усталость и напряженный азарт. Руки оставались спокойными, но дыхание было тяжелым. Эмилия чувствовала себя так, словно стояла перед смертником – судя по поведению Якоба. И его запаху.

Было достаточно одной искры – и он превратился бы в живой факел, способный сжечь комнату и всех в ней.

Но помощнику Либерштетт даже не нужно было прибегать к таким варварским, саморазрушительным методам.

Убить ее было куда проще – с помощью пистолета, который Якоб держал в руке и теперь направил ей в голову.

– Стоять! – рявкнул он Табее, которая почему-то внезапно поднялась с кушетки и двинулась к нему.

Шаркая ногами и с пустыми, безжизненными глазами, она походила на зомби, хотя ее дебильная улыбка не вписывалась в образ. Она тихо напевала песню из плейлиста Фелины, в которой Эмилия узнала «Ein Monolog» Намики. Одна из немногих композиций, на которую она обратила внимание, поскольку сама была большой поклонницей этой певицы. Но теперь мелодия наполняла ее ужасом, потому что слова куплета будто пророчили ее судьбу.

– …Канистра керосина. Чиркни спичкой…

– Стоять, я сказал! – повторил Якоб. Его оружие теперь было направлено на Табею – та держала в руках зажигалку, которой Эмилия недавно зажигала ей сигарету. И она уже больше кричала, чем пела:

– И Рим горит, как никогда!

Спустя секунду начался настоящий ад.