Дверь из оргстекла окончательно вырвалась из петель. Раньше она еще как-то держалась, а теперь практически разлетелась передо мной вдребезги как раз в ту секунду, когда я потянулся в полумраке фар, чтобы открыть ее.

И вместе с вырванной дверью пришла боль. Я почувствовал, как с хрустом сместилась челюсть, и был уверен, что она сломана. Но все это перестало иметь значение, когда что-то твердое, похожее на локоть, врезалось мне в печень.

Вдруг стало светло – конечно, только перед внутренним взором, где вспышки боли сверкали, как молнии.

Я задыхался, пытаясь втянуть воздух в горящие легкие, и чуть не упал назад. Тогда я инстинктивно за что-то ухватился, и мои пальцы сжали кусок ткани. Потом руку, которая, видимо, принадлежала тяжело дышавшему мужчине, сбившему меня с ног. Он резко оттолкнул меня, и я рухнул на твердую решетку – когда-то, возможно, ступень металлической лестницы.

Я почувствовал запах сырой земли, вкус крови и заставил себя открыть глаза. Сквозь затухающие вспышки боли я увидел, что убегающий сбил с ног и Алину, которая стояла на коленях, кашляла и держалась за голову. Я поднялся, схватился за гудящий череп и понял, что повязка с головы висит у меня на шее, словно шарф. И тогда я увидел свет.

Справа от меня.

Убегающий допустил ошибку, которая выдавала его неопытность в совершении преступлений. Он припарковал машину в одном из самых темных уголков под заброшенным мостом, но забыл отключить внутреннее освещение, и лампа вспыхнула, как только он открыл дверь.

Дверь «фольксваген-гольфа». Томас Ягов, – а это был, несомненно, он, – завел машину и, визжа шинами, рванул в сторону канала.

– Это был он? – спросила Алина.

Пока я ошеломленно смотрел вслед задним фарам машины отца Фелины, она предприняла попытку разобраться: медленно направилась к гаражу, из которого Томас только что выбежал.

– Это был он, – подтвердил я и пошел за ней.

Прежде чем попасть в мастерскую, мне пришлось отодвинуть дверь, преграждавшую проход, чтобы Алина, которая проигнорировала мою просьбу остаться на улице, не споткнулась. В такой мрачной обстановке, возможно, она ориентировалась лучше меня.

Тусклый луч фонарика на телефоне выхватил из темноты пыльный прилавок – видимо, мы вошли в бывший выставочный зал мастерской.

Капля упала мне на лоб. В надежде, что это просто дождевая вода, я осветил потолок, с которого свисали спутанные провода, и заметил наполовину приоткрытый верхний световой люк.

– Ты видишь что-нибудь? – спросила Алина.

Я посветил фонариком направо, мимо груды ржавых автомобильных дисков.

«Да. К сожалению».

Если где-то в глубине человеческого мозга существует архив ужасающих сцен и образов, к которым режиссер кошмаров может получить доступ, чтобы соткать из них фильм, заставляющий нас просыпаться по ночам с криком, то этот режиссер в моей голове только что получил новый, чудовищный материал.

На полу перед собой я увидел нечто и больше всего на свете хотел, чтобы это оказалось всего лишь извращенной арт-инсталляцией. Безвкусной, но ненастоящей. Однако женщина с обнаженной грудью, сидевшая под разбитым окном, была реальной. И младенец в ее руках – тоже. Грязный, перепачканный кровью, которая, как я надеялся, капала на него из раны на шее женщины. Именно как я надеялся, потому что другой вариант был бы еще страшнее: если бы малыш сам истекал кровью.

Я протянул руку и опустился на колени, потому что ноги больше не слушались. Моя голова словно не хотела подпускать меня к ним: к неподвижной, залитой кровью женщине, которая прижимала ребенка к груди, словно кормящая мать. Женщине такой же неподвижной, как и ребенок у нее на руках, уже не издававший ни звука.

«Разве он только что не кричал? Когда внутри этой мастерской, пропахшей отработанным маслом и железом, вспыхнул экран телефона?»

– Кто там? – спросила Алина.

Она стояла позади меня и, к счастью, не видела того, что видел я. Даже несмотря на операцию, на которую я, будь слепым, никогда бы не решился, рискуя потом увидеть такое.

– Ребенок мертв? – спросила она. Видимо, что-то заподозрила. Может, почувствовала запах крови. Или заметила, что тень у стены оставалась совершенно неподвижной.

Я пополз на коленях вперед и протянул руку к шее женщины. Абсолютно бессмысленное движение, как стало ясно с близкого расстояния.

– Ей перерезали сонную артерию, – прохрипел я.

– Ей? – переспросила Алина.

Но я не смог ответить. Сначала нужно было понять, что с младенцем, чья головка помещалась в моей ладони и который не подал ни малейшего признака жизни, когда я осторожно вынул его из рук мертвой матери.