Один светофорный цикл. Всего три минуты. Именно этим временем воспользовался полицейский эскорт на мотоциклах, чтобы проехать мимо нас и перекрыть перекресток у клиники Вирхов. Очевидно, в больницу доставили важного пациента или какому-то политику понадобилось сопровождение на лекцию в аудиторию Шарите. Это стоило нам еще пяти минут. Когда, наконец, движение разрешили, Ягов опережал нас уже на несколько километров, и я был уверен, что наша погоня окажется бесполезной, потому что до съезда на Шпанише-аллее все указывало на то, что отец Фелины действительно направлялся домой. Но потом…

– Он едет дальше, – сказал я.

– Из города?

– Да.

– Потсдам?

– В ту сторону.

Одно из многих качеств, за которые я ценил Алину, – ее умение молчать в стрессовых ситуациях. В отличие от Эмилии Ягов она не заполняла паузы пустой болтовней, а использовала тишину, чтобы подумать. Я буквально слышал, как мысли грохотали в ее голове, словно старый вагон по булыжной мостовой. Я гадал, задается ли она теми же вопросами, что и я. Например: почему я вообще преследую Ягова? Неужели я действительно надеялся, что он как-то причастен к исчезновению собственной дочери? Верю ли я, что смогу закрыть это дело уже сегодня ночью? Он солгал жене о родительском собрании, но это еще не означало, что он приведет нас к дочери.

Мертвой. Или живой.

Хотя… место, где он решил сделать следующую остановку, скорее говорило о первом.

Алина попросила меня уточнить координаты «гольфа» Ягова, до которого оставалось не меньше пятнадцати минут пути.

– Альбрехтс-Теерофен[13].

– Это завод? – спросила Алина.

– Нет, так называется местность.

– Никогда не слышала. Это, вообще, еще Берлин?

– Трудно сказать, – ответил я. – Официально это Ван-зе[14]. Но Ягов паркуется примерно там, где раньше проходила Берлинская стена. Может, это уже и Тельтов.

Алина почесала шею в том месте, где из-под воротника ее свитшота выглядывал фрагмент странной изогнутой татуировки. Амбиграмма – рисунок, читаемый по-разному в зависимости от угла зрения. Я видел ее целиком лишь однажды, в ту ночь, когда мы с Алиной были близки в моем плавучем доме. Это было скорее отчаяние, чем страсть: мы оба тогда только что выбрались из лап смерти. Если смотреть на Алину спереди, татуировка складывалась в слово LUCK – «удача». Но когда я обнимал ее сзади и заглядывал через плечо, линии превращались в FATE – «судьба».

Случайность или неизбежность?

Алина навсегда запечатлела вопрос, определивший всю ее жизнь, у себя на коже.

Случайно ли мы встретились, или все-таки судьба заставила нас вновь отправиться на поиски пропавшего ребенка и преследовать очередного подозреваемого?

– Итак, ясно одно, – подвела итог Алина. – Томас Ягов точно не был на родительском собрании. Но, может быть, он направляется туда, чтобы встретиться с коллегами и пропустить стаканчик?

– Маловероятно.

– Почему?

– Скоро узнаешь, – ответил я.

Следующие несколько минут мы ехали молча по неосвещенной, сужавшейся тропинке, которая тянулась вдоль канала и, наконец, закончилась тупиком. Нам пришлось остановиться.

– Скажи мне, что ты видишь! – потребовала Алина, когда мы вышли из машины.

Она потянулась и размялась после долгой поездки, которая длилась уже почти полтора часа и привела нас в неуютную глушь. Я подул на ладони. Здесь, на окраине, было еще на два градуса холоднее, чем в Николасзе, а это и без того один из самых прохладных районов Берлина с редкой застройкой и огромными лесными и водными массивами.

– Мы припарковались прямо под мостом автострады, – тихо объяснил я.

Согласно GPS, машина Томаса находилась в нескольких сотнях метров, но из-за неточности приемника вполне возможно, что он стоял ближе, а я просто не заметил его в темноте.

– Мост опирается на огромные бетонные колонны, разрисованные граффити, – продолжал я. – Его полотно пересекает канал метрах в тридцати над нашей головой.

– А почему тогда я не слышу шума шин и моторов? – спросила Алина, тоже приглушенным голосом.

– Мост закрыт с момента падения стены, – ответил я.

– Ладно. Что здесь еще есть?

– Огромная территория. Перед нами начинается лес. Справа, под бывшей автотрассой, стоят гаражи. Судя по вывеске, там когда-то была автомастерская.

– Была?

– Все выглядит пустым и заброшенным. В темноте сложно разобрать.

Казалось, мы были совершенно отрезаны от цивилизации. Я видел лишь то, что освещали фары. Их свет падал на несколько одноэтажных построек.

– Здесь уже никто не работает, – сказал я. Перед нами был настоящий рай для вандалов. – Все окна выбиты, половины крыши нет. Пойдем.

Я взял Алину за руку – на этот раз она не сопротивлялась – и повел ее ближе к гаражам, лавируя между горами хлама и мусора. Рядом с разбитыми машинами валялись старые аккумуляторы, катушки проводов и порванные мешки с бытовыми отходами. Шурупы, осколки стекла и пустые пивные банки впивались в подошвы наших ботинок, поэтому двигались мы медленно.

– Здесь так темно, что можешь снять очки, Алина.

Я ожидал ее возражения, но она действительно согласилась, хотя сначала не разжимала век.

– Думаю, ты хочешь осмотреть гаражи? – спросила она.

– «Руины» будет точнее. Но да. – Я на мгновение остановился. – Хочешь подождать здесь, пока я проверю? Если там так же завалено, как снаружи, то…

– Тсс! – подняла она руку.

– Что? – прошептал я.

– Кто-то плачет?

Я ничего не слышал, кроме шелеста ветра в кронах деревьев и, конечно, вездесущего шума большого города, от которого невозможно было скрыться даже на окраине. Где-то всегда ревели моторы.

То, что я не различал никаких человеческих звуков, ничего не значило: по сравнению со слухом Алины, острым, как у летучей мыши, я был почти глух. Зато я заметил то, что, возможно, она не успела заметить бы даже с открытыми глазами.

Свет!

Он вспыхнул всего на мгновение в ближайшем гараже, примерно в двадцати метрах от нас.

Свет скользнул через единственное уцелевшее окно, словно внутри зажегся экран мобильного телефона, активированный звонком до того, как владелец успел нажать на кнопку.

Еще мгновение назад он был – и тут же погас.

– Что случилось? – спросила Алина, почувствовав мое волнение.

Прежде чем я успел ей ответить, она вздрогнула, когда раздался невыносимый, мучительный плач.

Плач младенца.