Цорбах

Я был рад, что наша поездка закончилась. Прохладный воздух снаружи пошел мне на пользу, и я смог вздохнуть полной грудью, не чувствуя, что после каждого вздоха мне нужно принимать ибупрофен. В машине я все еще ощущал сильную пульсирующую боль в голове и попросил Алину сделать музыку из плейлиста Фелины на ее телефоне потише, прежде чем у меня на глазах выступят слезы.

Хотя удар, который меня вчера вырубил, на самом деле был не таким уж сильным. Раньше я бы не потерял от него сознание, возможно, даже не упал бы на колени. И уж точно не оказался в кабинете МРТ в больнице. Но с тех пор, как два года назад пытался покончить с собой, выстрелив себе в голову, моя черепная коробка в некоторые дни буквально разрывалась от боли, стоило мне лишь почесать то место на затылке, где пуля вышла наружу.

Врачи считали чудом, что я случайно направил оружие так, что пуля не задела жизненно важные участки мозга. Все случилось, когда Собиратель глаз не оставил мне выбора и потребовал, чтобы я покончил с собой, иначе он убьет моего сына.

– Что именно ты задумала? – спросил я Алину.

– Подожди – увидишь.

Она оставила мой вопрос без ответа, поэтому я позвонил в дверь, так и не понимая, зачем мы вообще приехали к родителям Фелины. По крайней мере, мы заранее предупредили о своем приезде по телефону, так что Эмилия Ягов не удивилась, когда открыла нам. Лишь повязка на моей голове заставила ее слегка приподнять брови.

Со словами «Мой муж на родительском собрании» она впустила нас.

Интерьер бунгало казался странно безжизненным, в первую очередь из-за того, чего здесь не было по сравнению с настоящим домом, где живет семья: ни ключей на ключнице, ни писем в корзинке, ни обуви в поддоне, ни отпечатков пальцев на белых поверхностях встроенных шкафов. И конечно, никаких шапок, шарфов или даже курток на вешалке.

Никакого беспорядка, ничего, что могло бы зацепить взгляд. Только одна Эмилия, открывшая нам дверь в выцветшем фартуке, выглядела немного неуместно в этой чрезмерно аккуратной обстановке. Ее волосы были спутаны, ногти обломаны, а герпес на губе явно выиграл битву с консилером.

– Не могли бы вы надеть вот это? – спросила она, взглянув на нашу обувь, хотя мы и так тщательно ее вытерли. Эмилия протянула нам зеленые бахилы, какие носят в операционных. – Это с моей работы, – объяснила она.

– Без проблем, – ответил я и попытался помочь Алине надеть их, но та раздраженно отмахнулась и справилась сама.

Шуршащими шагами мы последовали за Эмилией, которая сама была в гостиничных тапочках, в гостиную.

– У вас уютно, – солгал я.

Темная мебель была совсем не в моем вкусе. Разве что громоздкий кожаный диван сочетался с массивным журнальным столом и встроенной стенкой. Но даже для кого-то вроде Алины, у кого не было зрительных ориентиров, здесь невозможно было почувствовать уют, потому что диван был покрыт полупрозрачным пластиковым чехлом.

«Навязчивое стремление к чистоте?» – поставил я мысленный диагноз.

Когда мы с Алиной сели рядом, я скользнул взглядом по комнате: свежевычищенный серый ковролин, блестящее черное пианино, безупречно вымытые окна, выходящие в сад за домом. Ни малейшего изъяна, который мог бы ускользнуть от придирчивого взгляда.

– У вас есть домработница? – спросил я как можно непринужденнее.

– Нет, – покачала головой Эмилия, садясь напротив нас в кресло. – Тут ужасно, правда?

– Наоборот. Я спросил, потому что здесь все так аккуратно.

«Почти стерильно».

– Вот именно, – сказала она. – Это ведь не дом, здесь нет уюта. Нам нельзя ничего оставлять на виду. С тех пор как Томас убрал фотографии Фелины, на полках больше нет ни одной личной вещи.

Эмилия приняла типичную позу неуверенной в себе женщины. Колени крепко сжаты, плечи сгорблены, руки сложены в молитвенном жесте на коленях.

– Иногда я думаю, не сбежала ли Фелина из дома, просто потому, что больше не могла выносить перфекционизм Томаса.

– То есть это его желание, чтобы здесь все было так идеально убрано? – спросил я.

Она посмотрела на меня:

– Желание? Он приходит в ярость из-за каждой пылинки. Посмотрите на книги на полках. Они не просто расставлены по алфавиту, я должна выравнивать корешки по уровню.

Алина покачала головой:

– Ты, наверное, целыми днями только и делаешь, что убираешься?

– Я меньше всех. Большую часть делает мой муж. Он педант и не выносит никакого беспорядка. До похищения Фелины он даже несколько раз в день подметал тротуар, и это осенью!

То, что Алина и Эмилия общались на «ты» и называли друг друга по имени, немного удивило меня, но потом я вспомнил, что они знакомы еще с физиотерапии Фелины в клинике Фридберг.

Эмилия грустно улыбнулась в мою сторону:

– Вы, наверное, сейчас думаете, как я могу жить с таким мужчиной. Но он вовсе не плохой. Наоборот, он любовь всей моей жизни. Мне было двадцать восемь, когда я его встретила, и я собиралась бросить свое обучение на анестезиолога. Я была такой скромной, неуверенной и пессимистичной. А он… – Эмилия задумчиво улыбнулась: – Например, он лично отвозил меня на учебу, чтобы убедиться, не прогуливаю ли я занятия.

Сама того не зная, Эмилия своими словами буквально затронула в моей душе струну, точнее, навеяла целую мелодию. В плейлисте Фелины Том Уокер в песне «Silver Lining»[9] почти зловеще описывал начало отношений Эмилии и Томаса: «Я тот – кто видит стакан наполовину пустым, дорогая, а ты – та, кто видит его наполовину полным. Мне уже двадцать восемь, а ты все продолжаешь водить меня в школу».

Пока я размышлял, не совпадение ли это, Эмилия продолжала подавленным голосом:

– Сегодня наши отношения изменились, и я уже давно более сильная из нас двоих. А Томас с годами становился все более неуверенным. Внешний мир сводит его с ума. Хаос, как он это называет. Наглые ученики, жалующиеся родители, насилие на школьном дворе. Враждебность в Интернете, где все друг друга оценивают, даже учителя теперь получают оценки. Наш дом должен быть для него идеальным убежищем, без единого изъяна.

Я с грустью вспомнил свой плавучий дом.

– Поэтому у нас нет телевизора, и в рабочем кабинете только один компьютер с выходом в Интернет. Здесь Фелина может делать домашние задания. Томас не стремится лишать ее радости жизни, но и не хочет, чтобы к ней доходили плохие новости.

– Это он решил, чтобы Фелина училась в его школе? – спросил я.

Эмилия кивнула.

– Он просто хотел, чтобы она была рядом. Я всегда считала это проявлением его любви…

Или его навязчивого расстройства. Хотя вызывало сомнение, что отец, который контролирует каждый шаг своей дочери, может быть как-то причастен к ее похищению. Разве что произошло какое-то трагическое несчастье, которое Томас пытался скрыть.

– Когда он вернется с родительского собрания? – спросила Алина.

– Не знаю. Томас сказал, что может задержаться. – Эмилия посмотрела на меня, настороженно задержала взгляд на повязке на моей голове и спросила: – У вас есть для меня какие-нибудь новости по результатам вашего расследования, господин Цорбах?

Я кивнул и попытался осторожно рассказать ей о том, что произошло на территории «Амброзии», не пугая ее. У меня не получилось.

– Вы… вы оставили Фелину там? – вскрикнула она, ошеломленная, и резко встала с кресла.

Я попытался ее успокоить:

– Мы не уверены, что это действительно была Фелина.

– Где это место? – задала она единственный вопрос, который мог возникнуть в такой момент. – Я должна туда поехать.

Боже, как я понимал этот порыв… Я вспомнил собственное бессилие, когда похитили Юлиана, и то, как отчаянно хотел хоть что-то сделать, просто не мог вынести бездействия.

– Хочешь, чтобы с тобой случилось то же, что с Цорбахом? – спросила Алина.

Я невольно коснулся своей повязки.

– Чего ты хочешь там добиться?

– Алина права, – поддержал я. – Как уже сказал, это дипломатическая территория. Там повсюду камеры и, вероятно, другие системы безопасности. К тому же мы не знаем, где на этой огромной территории искать.

– Но ведь вы нашли тот домик?

– Сегодня утром его снесли. Сигнал MP3 пропал.

Комиссар Стоя уже сообщил мне по телефону о своем визите к Либерштетт.

– Господи. – Эмилия прикрыла рот рукой.

– Мы предполагаем, что «Амброзия» – нечто вроде приюта для женщин, ставших жертвами тяжелейшего насилия, – объяснил я. – Поэтому такие меры безопасности.

И нападение на меня. Должно быть, меня приняли за мужа, разыскивающего свою жену, которая укрылась в «Амброзии».

– И что теперь? – Эмилия перевела взгляд на Алину, которая, видимо, почувствовала, что обращаются к ней. – Что мы можем сделать?

– У меня нет четкого плана, Эмилия. Но есть одно подозрение, – сказала она, вызвав во мне такое же любопытство, как и у матери Фелины.

– Подозрение?

Алина встала, сняла очки и произнесла:

– Да. И чтобы его проверить, мне нужно в комнату твоей дочери.