Река разливается. Разливается – это я вам точно говорю.

Я всю ночь не спал и потому знаю: она шумит и бурлит водоворотами, затапливает острова и наш Остров, захлёстывает отмели и заглатывает песчаные языки берегов. Она будто бы хочет смыть всё на свете: и санаторий, и кривой бугор, и полуразрушенную церковь, и город Глубь. Будто недовольна праздником Солнца.

Я не спал – потому что в комнате странно пусто: только теперь я понял, как привык к нему. Я встал и пошёл на берег – наверное, надеясь, что Река возьмёт с собой и меня тоже, смоет отсюда к чёрту, в никуда.

Взял из-под его подушки фонарик – это ведь только он думал, что я про него не знаю. А теперь это стало единственным, что он мне оставил. Фонарик, чтобы не было темноты.

В коридоре на меня размытыми глазами смотрели фотографии. Я никогда их не разглядывал, всегда пробегая мимо, и теперь мне казалось, что на каждой фотографии – Исусик. Но это только казалось, потому что лица воспитанников санатория на групповых одинаковых фото расплывались, сливаясь в одно. А вот Кармен – она там точно была, всегда одна и та же. На каждой фотографии. На дореволюционных она стояла, закутавшись в шаль и строго смотрела в объектив, на довоенных носила очки, а на послевоенных везде была в белом халате. Но это всегда была она – двухцветную полосатую голову не узнать невозможно.

Липы на улице уже не пахли и мне всё время казалось, что пахнет мятой – что вот я обернусь, а он тут где-то и всё это была просто игра. Шутка.

Некстати вспомнилось, что где-то далеко есть большой город, похожий на закате на рассыпанную тарелку рафинада, а в городе – мама и папа. Я забыл про них, забыл, какие у них лица и как они пахнут. Забыл, как выглядит моя комната – как входишь в квартиру и зажигаешь свет. Всё, всё забыл. И мне почему-то совсем не хотелось туда возвращаться.

Берега почти совсем уже не было – Река бурлила и кипела. Без грозы, просто так. У самой кромки, опустив ноги в воду, сидела Магда – я сразу узнал её, хоть и было темно. Почему-то было понятно, что она тоже не спит в эту ночь. Наверное, все они не спали – но Магда обязательно должна прийти к Реке, иначе и быть не могло.

Я сел рядом и тоже опустил ноги воду – прямо в кедах, неважно уже.

Она коротко взглянула на меня и снова уставилась на Реку.

Значит, завтра праздник, сказал я.

Она не ответила. Она просто смотрела на воду, которую и видно-то толком не было, а только слышно.

Ты была на нём когда-нибудь?

Молчит.

В шуме реки можно, кажется, разобрать, как она дышит.

Как же так вышло, а?

Молчит.

Неужели там правда – жертву?

Молчит, чёрт бы её побрал.

А ты – не выдержал я – все вы. Почему ничего не сделали, чтобы – не его? Вы все молчали, вы только молчать можете! Что ты молчишь?

Она прерывисто вздохнула.

Может, всё не так, сказала она потом. Может, он что-нибудь сделает. Может быть будет… чудо. Он же может…

Это было ночью. А теперь вздувшаяся Река старается заглотить, потопить всходящее Солнце. Но оно всё равно всходит, оно поднимается неумолимо, оно заливает всё жаром – потому что это его день, день жертвы. И день праздника.

На огромном лугу у реки бродят лошади – бродят вокруг огромного шеста, на котором подвешен он. Его раздели почти догола «чтобы Солнце приняло жертву». Пятый час праздника и солнце палит невыносимо. Всё уже сказано и спето, всё выпито и съедено.

Людьми Мымрика – никто из санаторских не проглотил ни кусочка.

Санаторские все сбились в кучу как стадо овец, они застыли и только с ужасом смотрят туда, где на шесте вместо лошадиной головы висит мой брат – и верёвки врезались в худые запястья и щиколотки. Глаза его закрыты и кажется, что он спит, но он не спит, я знаю.

Скоро его оставят одного – наедине с Солнцем.

Так говорит Мымрик.

Он подходит совсем близко к шесту и принюхивается, как собака. Я знаю, что это – он вдыхает острый запах мяты, от которого почти тошнит.

Ты боишься, спрашивает он, задрав голову и глядя туда, где по бледному виску течёт пот, куда садятся мухи.

Тот мотнул головой – нет, теперь нет. Вчера боялся – страшно боялся. А теперь… всё.

Видишь, сказал Мымрик, видишь? Ты хотел принести им любовь, мягко сказал он и дотронулся до его посиневшей ступни, а принёс только ненависть. Потому что они даже в любви найдут то, чем ранить другого. Когда же ты это запомнишь?

Брат мотнул головой.

Им чуда надо. Ненависть и ожидание чуда – вот чем они живут. А ты – любовь…

Они и вправду ждут чуда, я знаю – потому что я и сам его жду. И мне, и Андрею-Овчарке, и Петьке, и Магде, и даже Фоме – всем нам мучительно нужно чудо. Он должен совершить чудо. Он же может. И чудо освободит нас от необходимости что-то делать. Но чудо всё не происходит – ничего вообще не происходит, только палит солнце, только бродят лошади и томится привязанный на шесте. Он не умеет творить чудеса, вдруг понимает каждый – или не хочет – но, наверное, просто не умеет. Он такой же как каждый из нас.

– Ты убил его, – произнёс Андрей-Овчарка, глядя на Мымрика, и голос его дрожал то ли от страха, то ли от ужаса, а то ли от отвращения.

Мымрик посмотрел на него, как смотрят на общипанных воробьёв, копошащихся в уличной грязи.

– Это вы убили его. Вы все, – сказал он презрительно.

– Если б не ты и не твоё идиотское солнце! – выкрикнул Фома.

– Пошли вон! – брезгливо сказал Мымрик и верхняя губа у него дёрнулась, он обернулся ко мне, – а ты можешь подойти.

Он развернулся и пошёл прочь – и ни разу не оглянулся.

– Зачем ты только родился? – спрашиваю я, гладя его бескровную руку, глядя на него снизу вверх. Теперь он – выше меня, намного выше и я почти упираюсь носом в его бескровный, голый живот, – не родись ты, мне бы не захотелось убить.

– Чтобы спасти тебя, – отвечает он почти беззвучно. – Встретимся… на другом… берегу утра. Обязательно.

Он разлепил запёкшиеся губы и облизнул их сухим языком – и на меня пахнуло увядающей мятой.

– Я это они, а они это я. Только им не понять, – он открыл заплывшие глаза и посмотрел в сторону Андрея, Петьки, Фомы и беззвучно плачущей Магды, будто хотел кивнуть, но не смог, – и тебе не понять. Они будут поклоняться мне, не зная, что поклоняются сами себе. Что нет никого, кроме них. Что нет ничего, кроме… И только им, только они…

Он замолчал. И я понял, что вот сейчас, скоро, он кончится – сам по себе. И я его не убивал. Это всё они сделали. Он кончится, потому что и так больной, а тут ещё это. И подумал – ну почему он не вытащит себя? Как меня из воды тогда, в грозу. Почему не сделает то, что может? Почему не освободится? Значит, мне показалось? Значит, они всё это придумали?

Откуда-то от санатория и от реки появилась Кармен. Она шла медленно, будто бы ей тоже было жарко – и странным очень казалось то, что ей тоже может быть жарко. Кармен подошла к шесту, к лошадям, потрепала пегого жеребёнка по шее, скользнула взглядом по мне, по шесту, по всем нам, словно не видя нас, словно нас нету, и пошла дальше – куда-то на склон. Не оборачиваясь и не говоря ни слова. Не обратив внимания на голые ноги и тощий живот, на струйку пота, бегущую от виска к прозрачной шее.

Убейте его кто-нибудь, сказала Магда, показалось мне. Убейте от любви. Потому что сейчас это будет – от любви.

[Бестиарий Святого Фомы]

Спросит иной: зачем же спариваются люди-звери? Зачем не живут каждый сам по себе? Ведь потомство их бывает безобразно, а соитие мерзко. На борьбу, не на жизнь, а на смерть похоже оно, не на брачный танец. Не на склонность по любви, а на смертоубийство.

А я отвечу: чтобы найти себя. Знает человек-зверь, что нет в мире ему подобного, а жить с другим не умеет. Счастлив тот, кто нашёл в своей жизни близнеца – людям-зверям же такое счастье заказано. Посему и наскакивают друг на друга, и рвут зубами загривки, до крови, и ранят друг друга внутри, чтобы слиться с другим в одно, чтобы найти себя в нём, а его в себе, чтоб не чувствовать наложенное на человека-зверя изначально одиночество.

Я иду вслепую – мои глаза стали незрячими. Я не вижу реки, лип, берегов и тонкой линии горизонта. Я повторяю отчего-то то, что сказал когда-то Алхимик: «Везде слишком много ненависти и слишком мало любви». Я вспоминаю слова Кармен: «Ты всё хочешь с себя стряхнуть, как будто у тебя всего в избытке».

Слишком. Много. Ненависти.

Я вижу Алхимика, сидящего на берегу и не знаю, то ли я правда его спрашиваю, а то ли мне всё это кажется.

– Внука ищете?

– А ты откуда его знаешь? – удивляется он и качает кудлатой головой. – Он в армии второй год. Ты ж из санаторских, новенький?

– Вы не узнаёте меня?

А он только качает и качает, качает головой, как китайский болванчик:

– Залечили вас.

Я отворачиваюсь и иду дальше. Это неважно – пусть и он сошёл с ума. Всё неважно.

Мои глаза стали незрячими, и я вдруг понимаю – это потому что он закончился.

«Умер», – сказала Магда тихо.

И я сразу же повторил внутри себя – «умер». Покатал это слово меж зубов, надкусил. И мне захотелось сплюнуть.

Умер.

Закончился.

Я пошёл оттуда и тут же ослеп. Потому что нечего было больше видеть – его уже не было. Мне не нужно теперь видеть.

Как же оно так – я не понимаю. Я же хотел, чтобы он умер, исчез, испарился. Чтоб оставил меня.

Он оставил. Оставил меня.

Мне теперь кажется – нарочно оставил. Чтоб я понял, чтоб знал. Чтоб почувствовал то, что чувствую сейчас: как вдруг колет где-то слева, там, где должно быть сердце, которого я никогда не слышу. Оно колет, оно ожило почему-то сейчас. Чтоб почувствовал как откуда-то из живота сочится по капле горячее, как будто прорывается что-то внутри, и меня заливает, заливает обжигающим. Я тону и знаю – это любовь.

Я называл её другим именем – или она пряталась сама. Но вдруг становится ясно: я любил его.

Я иду и чувствую – по воде. Река вьётся вокруг щиколоток, делает тяжеленными кеды. Она не хочет, чтобы я шёл – понимаю я. Сажусь. Наотмашь. Но не чувствую боли – кожей я тоже ослеп. Даже камень-валун кажется мягким.

Мне хочется представить, как будет без него. И не представляется ничего – как будто бы закончился не он, а я. И я понимаю – так оно и есть. Я закончился. Вместе с ним.

Молочный морок тает, контурами проступает река. Она такая, как всегда – и другая. Потому что всё потеряло вкус и запах. Река не пахнет и не звучит.

И я вдруг понимаю, что так оно будет теперь всегда. Без звуков и запахов. Без него, без себя.

Немая река просто катит воды в никуда. Где-то вдали она сплетается в петлю.

В петлю.

Я внезапно знаю, куда мне надо. Я понял, что надо делать.

Мне кажется, он просит меня об этом. Что мне надо туда, к нему.

Может, это он специально ничего не сделал. Может, специально не было никакого чуда там, за спиной. Может, он хотел, чтобы так всё вышло, чтобы я по собственному желанию пришёл к нему. Может, только там у меня получится снова услышать его голос.

Берег дыбится под ногами – он не помогает мне. Ну и пусть. Я сам.

И старый кусок верёвки, примеченный в сарае за санаторием тоже не идёт в руки сам. Я хватаю его – я присваиваю его. В нём-то теперь всё и дело.

Всё как вымерло. И молчат липы на берегу. Я долго выискиваю ветку – я знаю, что сразу пойму, которая. А она покорно примет завязанный узел.

И меня.