– Так-так-так, – Мымрик обходил его на цыпочках, будто пританцовывая. Он шевелил носом как собака, которая принюхивается. Фома поёжился. Один глаз его заплыл так, что ничего уже рассмотреть не мог, но другим он всё равно видел стальные глаза Мымрика, крылья носа, раздувающиеся и похожие отчего-то на семена клена. И стальной этот взгляд наводил на него ужас. Обнюхав его, Мымрик остановился как вкопанный и притянул его к себе за ворот почти в клочья разодранной рубахи.

– Сам придумал? – почти шёпотом проговорил он где-то у Фомы над ухом.

Тот молчал.

– Мята, – сказал Мымрик тихо и нежно, – мяту ты забыл. Без мяты кто тебе поверит?

Он медленно обошёл вокруг Фомы, ступая мягко, как кошка.

– Тебе не говорили, что мешать другим играть в их игрушки – нехорошо?

– Это не игрушки.

– Тебе не понять. Мал ещё.

– Что ты со мной сделаешь? – глухо спросил Фома.

У него даже голос сел – хотя он и не кричал, когда его вязали и вели сюда, грубо пиная в зад, чтобы шёл быстрее.

Мымрик засмеялся.

– Да ничего. Много чести. Мне такие, как ты, неинтересны… доброхоты. Если тебе чего-нибудь сделать, ты до конца дней будешь знать, что ты особенный. А так… Помнить будешь. Это важно – помнить…

Он обернулся к проёму на месте бывших церковных дверей, за которыми была только ночь.

О! О – кто к нам пришёл.

Но никого не было – ещё не было. Просто откуда-то издалека чуть слышно запахло мятой. И подул ветер – легко, донося тепло волнами, тепло, смешанное с мятным запахом. У Фомы задрожал подбородок – и разбитая, висящая ошметком, почти безжизненная, губа.

Показалось, будто бы в темноте проёма посветлело – но это просто сильнее запахло мятой. И через минуту в заброшенную церковь вошёл Исусик. После темноты он подслеповато щурился в колеблющемся свете свечей и даже чуть прикрывал глаза рукой, покрытой сеточкой подсохших ссадин. Сначала он минуту постоял на пороге, которого не было – чтобы глаза попривыкли. А потом шагнул туда, где стоял Фома и перед ним – Мымрик.

Ну вот я, просто сказал он и обезоруживающе улыбнулся.

Вижу, ответил Мымрик.

Мятой пахло уже совсем нестерпимо.

Отпустите его, твёрдо сказал Исусик, кивнув на растерзанного Фому. Тут ошибка.

Фома дёрнулся нелепо, будто бы хотел что-то сказать, но не смог.

Хорошо, сразу же согласился Мымрик. Раз ты тут – отпущу, конечно.

– Я не хочу, – сказал Фома дрожащим сиплым голосом, – я останусь вместо… или с ним.

– Иди, – мягко попросил Исусик и подошёл к нему.

Он погладил его по плечу и обнял, так, будто был старше на тысячи и миллионы лет и знал всё и про всех, что жили, живут или будут когда-нибудь жить. Фому обдало тёплым мятным запахом, и слёзы закаменели где-то на вздохе, остановившись. Когда Исусик обнимал его, не хотелось плакать, а хотелось радоваться – хотя радоваться было, собственно, и нечему.

Иди, он подтолкнул его к выходу.

Фома оглянулся беспомощно, увидел усмешку Мымрика и улыбку Исусика – и стало ясно, что идти надо. Лучше – не оглядываясь.

Они долго молчали – так тихо молчали, что слышно было, как потрескивают где-то фитиля свечей, стоящих на разрушенном полу и в пустых провалах окон. Они остались в церкви совсем одни – все люди Мымрика куда-то улетучились, будто бы их тут и не было никогда, будто бы всё, что было до этого, сделано было, чтобы они вот так стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза.

– Ну, всё? – сказал первым Мымрик.

– Наверное, – ответил Исусик. – А что, может быть как-то иначе?

Мымрик улыбнулся.

– Всё может быть в жизни, всё.

Он смотрел на него, совсем не мигая:

– Скажи, почему ты ушёл тогда? Почему не почитаешь Солнце? Почему не любишь его?

Исусик говорил терпеливо, как с младшим братом:

– Почему же? Люблю. Солнце – люблю.

– А почему ушёл?

– Скучно. Вы скучные. Вы все – из «можно-нельзя». Это уже не Солнце – это просто вы. Я так не хочу: можно – нельзя. Но нельзя – конечно, больше, куда больше. Нельзя расчёсывать волосы на улице, оставлять бутылку на столе, наливать полный бокал, жить в комнатах номер тринадцать и позволять залетать в дом птицам. Нельзя смотреть в глаза чёрным кошкам и засыпать позже двенадцати. Скука. Это не Солнце! Это вы. Солнце – это просто солнце. Тепло и жизнь.

– Они иначе не понимают, – тихо сказал Мымрик, а Исусик покачал головой. – Мы же совсем одинаковые, мы похожи – видишь? Видишь? Ты ведь такой же сильный, как и я… хоть и дохлик, – Мымрик усмехнулся, – оставайся со мной – вместе у нас получится всё.

Исусик покачал головой снова.

– Просто принеси меня Солнцу – так будет верно.

– Тогда думай о тех, кого любишь, – сказал Мымрик.

– Про всех-всех думать? Я не успею, – просто сказал Исусик.

– Чего не успеешь? – удивился тот.

– Подумать не успею. Я всех люблю.

– И Кармен?

– И её. Она смешная, и я её люблю.

Мымрик схватил его за грудки и притянул так близко, что глаза Исусика оказались прямо у его глаз, так, что тому показалось – сейчас он нырнёт в Мымрика и пропадёт там без остатка, его затянет, затянет обязательно куда-то в мутную глубину, в призрачную спираль-водоворот радужки.

– Ты хоть знаешь что-то? Про неё? Как можно любить, когда не знаешь ничего? – он говорил так тихо, будто едва слышно шипел, обратясь сразу в змею, закрывшую белый свет.

– Нет, – тихо же отозвался Исусик. – Я ничего не знаю. Я просто её люблю.

– Не бывает тех, кого можно любить просто так, – сказал одними глазами Мымрик и чуть-чуть ослабил хватку. – А если б и были, то какое это отношение имеет к этой пегой ведьме?

– Почему ведьме? – переспросил Исусик, не отводя глаз от ресниц Мымрика.

Если он отведёт взгляд, казалось ему, он пропал – струсил. И тут Мымрик отпустил его – резко, будто бросив. И первый отвёл глаза. А когда снова встретился с ним глазами, в них была только усталость, вселенская усталость.

– Она не человек. Понял? Она – другая. Тебе не понять. Но лучше всего не спать, когда она ходит ночью по санаторию.

Он развернулся и отошёл к проёму окна, раскрошенному почти в красноватую кирпичную пыль. А Исусик, растирая тощую грудь, которую Мымрик, казалось, смял в кулаке, тихо спросил в пустоту:

– А ты? Ты – человек?

К сожалению, ответил мымриков затылок. Устало, бесцветно ответил.

Потом он повернулся и лицо его не выражало вообще ничего.

– А Персонажа этого своего тоже любишь?

Исусик ответил не сразу.

– Люблю.

– Он же тебя продал.

– Предал, – поправил его Исусик.

– Ну ладно, предал, – поморщился Мымрик, – неважно.

– Нет, важно. Ты даже не представляешь, как важно.

– Хорошо. Предал, – голос Мымрика был усталым. – Даже если предал – любишь? За что же?

– А за что надо любить?

Мымрик рассмеялся. Он смеялся, закинув голову и было видно розовое, как у щенка, нёбо, и острые, как у молодого волка, зубы. Отсмеявшись, он подошёл к Исусику совсем близко.

– Почему-то я рад, что избили не тебя.

– Нет, – упрямо сказал Исусик, – чему радоваться?

– А этого, близнеца полудохлого – что, тоже любишь?

– И этого. Я… всех…

– Значит – никого?

– Нет, значит – всех. Всех… и лошадь.

Мымрик хрустнул суставами мизинцев.

– Так. Значит, лошадь? Знаешь что? Я думал, ты другой. А теперь мне тебя жалко.

– Не жалей меня. Жалость не сделает тебя сильнее.

– Верно, – согласился Мымрик. – Когда про любовь – то жалеть нечего. А скажи-ка вот – что такое любовь? Мне правда интересно, что ты скажешь.

– Да ничего не скажу. Любовь – это любовь. Как мне объяснить тебе – если ты не знаешь?

Мымрик подошёл к стене и положил руку на сложенную в щепоть, тёмную от времени руку святого на фреске.

Я сейчас отвернусь, а ты уйдёшь, сказал он. Так, чтобы я ничего не увидел. Ты просто быстро-быстро уйдёшь и исчезнешь в этой ночи. А я всё сделаю сам. Я убью лошадь. Хотя Мымрик никогда никого сам не убивает. Но для тебя – для тебя я это сделаю.

Исусик шагнул вперёд и взял его за руку. Мымрик удивлённо обернулся. Никто и никогда здесь не мог и подумать взять его за руку.

– Не надо для меня никого убивать. Из-за любви не убивают.

Хорошо, ответил Мымрик. Иди просто так. Я даже не буду убивать лошадь – не буду, понял? Я придумаю, я что-нибудь объясню им. Но ты чудак. Чудак. Ты не принесешь никому любви, потому что и сам не можешь сказать что это такое.

– Любовь не надо объяснять.

– Всё, чего не надо объяснять, нет. Нет, понял? Так они думают – и будут думать так всегда. Тысячи, миллионы лошадей спустя и тысячи таких же чудаков как ты спустя. Всем любви не принести.

– А мне не надо всем. Не надо, чтобы любовь – всем. Пусть хотя бы одному. Знаешь, я все-таки останусь. Вашему Солнцу надо, чтобы кто-то остался – таким уж вы его сделали. Поэтому пусть лучше это буду я.

– Так ты это … нарочно? – поразился Мымрик. – Ты сам? Ты хочешь, чтобы тебя принесли Солнцу? Чтобы он тебя сам отдал? Ты не из-за лошади? А из-за брата? Но это же глупость!

– Разрешить себе быть глупым – это же и есть счастье, – сказал Исусик.

И улыбнулся.