В толстом томе древнекитайской литературы, когда-то в детстве, я прочитала однажды, как девушка развесила сушиться на солнце свои штаны и на них отложил яйца мифический дракон. Когда она надела штаны, то сразу же понесла и родила драконовых детей. Я прочитала и ужасно испугалась, потому что бабушка всегда развешивает наши трусики на веревке в саду – когда мы живем на даче. Я не знаю, водятся ли у нас драконы, но комары – точно. А комары в чём-то все равно драконы. И комары наверняка умеют откладывать яйца. Представить себе, что будет если я, как та древняя китаянка, понесу от комара и рожу на свет полулюдей-полукомаров, было жутко, и поэтому я научилась стирать свои трусики сама. И развешивать их сушиться на масляном радиаторе в доме. Вот какая молодец, такая маленькая, а уже хозяйственная, радовалась бабушка. А это всё были книги и ранняя привычка к чтению без разбора.

Правда, когда ты читаешь, то понимаешь, что лучше быть драконом, чем женщиной. И что в жизни всегда так – ты или дракон, или женщина. Но не всегда получается выбирать.

Правда, бывает, что выбирать и не из чего: тебя просто отправляют летом на Реку. А там, на Реке – люди-драконы и люди-собаки, кого только нет. А кто ты – ты и сама не знаешь, пока всё не случается.

Ты идёшь вдоль реки. Ты идёшь под утро – утро вытянуло тебя из дома, будто бы хотело, чтобы ты перешла по мосту из ночи в день. И тень – там тень, у липы под обрывом. Ты видела такое в кино – и никогда в жизни. Но ты сразу понимаешь – от драконов рождаются драконовы дети, а на липе он. И хорошо, что у тебя с собой нож – ты никогда не делала этого и вдруг уже поздно, но все равно, выбирать тут совсем не получается. Или дракон, или женщина.

– Смотри, смотри на меня, – говорит она, почти приказывает.

Я давлюсь: слезами, языком, собой. Мне стыдно плакать у неё на глазах, но слёзы текут и текут, и нет сил их остановить.

Она вытирает моё лицо ладонями, она шепчет «ну перестань, перестань, уже всё, чего ты». Зачем, зачем, говорит она.

Потому что умер он, говорю я, а она не понимает.

Он?

Я сержусь – он. Он. Брат.

Я что-то говорю про шрам через всю голову, про синюю полупрозрачную кожу, про Мымрика и про солнце – я сбиваюсь и начинаю сначала. Снова и снова. Я долго говорю и не могу остановиться, а она смотрит и смотрит на меня, не отрываясь, и молчит.

А потом протягивает руку и задирает рукав моей рубашки.

Смотри, говорит она, видишь.

Я вижу. Круглый, багрово-огненный шрам.

Она тащит куда-то вверх рукав своего свитера и прикладывает свое запястье к моему. На её запястье тоже шрам. Он бледнее, но тоже похож на солнце.

Помнишь, ну помнишь же, тихо говорит она.

Чтобы узнать друг друга, если потеряемся.

Узнать везде.

И тогда я вспоминаю: фонарик и тьму своей городской комнаты, бесконечные больницы и санаторий, ножик, рисующий на моём запястье солнечный диск и холодную плоть реки, если держать руки под водой.

Я обвиваю верёвку вокруг запястья, словно браслет, наматываю её на руку, вместе с узлом, вместе с ошмётками собственной кожи, которые не ошмётки вовсе, которые растворяются в рассветном солнце. Это трудно – оказаться на другом берегу утра, труднее, чем я думал. Ещё чуть-чуть и будет новый день. Пошли, говорит Магда и протягивает мне запачканную руку, раскрытую ладонью вверх. Пошли, отзываюсь я и накрываю её ладонь своей, обвязанной серой веревкой.