Чёрточки, чёрточки, штрихи, похожие на тонкие линии-нити, как вздохи, как шёпот в летнем саду. Счастье на кончиках пальцев – что стряхнёшь и не заметишь. И не поймёшь – то ли оно каплями меда сочится изнутри, то ли ты подхватил его случайно, коснувшись счастливого.

– Ты про Вилку давай, – требовательно сказала Магда.

– Наутро огромная толпа собралась на центральной городской площади – каждый нарядился в самое лучшее, ведь сегодня город избавится от страшной напасти. Детям позволили в этот праздничный день есть сладкого до отвала, а женщины украсили волосы цветами. Бледного Вилку вывели на площадь, и Бургомистр зачитал постановление суда: казнить – преступление против города – ни тени раскаяния – мятная диверсия – втёрся в доверие. Но последних слов Вилка и вовсе не расслышал – потому что где-то далеко собиралась гроза и как всегда перед грозой, он просто заснул как убитый. Он не проснулся и когда его казнили и так и не узнал, что торжественный момент нарушили чудовищные раскаты грома, что жители городка в панике убегали с главной площади под проливным дождём, не досмотрев, а молнией раскололо надвое башню, в которой он спал на благо города столько лет…

Исусик замолчал и стало слышно, как барабанит за окнами по стеклу – пошёл дождь.

– И? И что? – Магда смотрела на него как на умалишённого.

– И… и ничего, – спокойно объяснил он. – Ничего. Все в городе вскоре притерпелись к запаху мяты и даже перестали его замечать. Человек ведь ко всему привыкает. А некоторые даже говорили: «Как хорошо, что казнили этого преступника, этого Вилку. Как только казнили, тут и мятой пахнуть перестало». А корабль и до сих пор стоит там, в гавани. Он качается на волнах и терпко пахнет мятой. Он не ржавеет и не стареет, потому что такие корабли из вечных. Он тихо стоит и ждёт того дня, когда родится кто-то, непохожий на других. Кто услышит однажды, как пахнет мятой и удивится. Этот человек обязательно вдохнет запах мяты полной грудью и скажет: ах, как приятно она благоухает. А потом пойдёт на запах и не успокоится до тех пор, пока нос не выведет его к мятному кораблю на пристани. Он удивится, что источник чудного аромата всегда был так рядом, под рукой – а никто и не догадывался. Помедлит и взойдёт на борт. А когда он окажется на корабле, то станет ясно – тот ждал всё это время именно его. И почувствует человек, что наконец-то он дома. Отчалит и поплывёт на закат – чтобы проплыть через ночь и оказаться на другом берегу утра.

– Глупая сказка, – рассердилась Магда.

– Глупая, – согласился Исусик.

– И ты дурак, что такое придумал.

Он улыбнулся.

– Я не придумывал. Оно само. Оно всегда – само.

И в санаторской комнате стало отчего-то уютно – впервые за лето. И впервые они сидели и пили чай втроем.

Столовая – это узел. «Столовка» – пренебрежительно роняет Магда. Ей хорошо воротить нос – она каждое лето здесь, год за годом. А для них этот санаторий – начало и конец, Край света и всё, что на этом свете когда-либо было и есть.

Так вот, столовая – это узел. В желудке сходится всё, и узлом завязывается утро и вечер, и все, кто есть в санатории. Можно часами бродить по берегу или по рассохшимся баракам корпусов и не встретить ни души, как будто бы никого тут и нет. Но если в обеденное время прийти в столовую, они все вдруг возникают, как из-под земли.

– Котлеты с картофельным пюре, – говорит круглоголовый Фома и втягивает воздух носом. Под мышкой у него толстенная тетрадь с привязанным за бечёвку карандашом. – Так она никогда не потеряется, – горделиво говорит он. Он ужасно горд и карандашом, и тетрадкой.

– Что ты пишешь? – спрашивает Магда в который раз, – ну скажи!

Фома ещё больше гордится и таинственно сощуривает глаза.

– Да так, разное.

– Ты хоть намекни.

– Ну… про людей. Про разных. И про человека.

– Так про людей или про человека? Что за человек?

– Да так, – уклончиво говорит Фома, – очень особенный человек.

– А люди?

– А люди – ничего примечательного. Просто люди себе.

– Фома-летописец, – издевательски говорит Персонаж и щёлкает его по лбу.

– У кого черепушка так гудит, лучше б и не писал ничего, – добродушно замечает Андрей-Овчарка и садится верхом на столовский стул.

Кажется, ему всё время хочется быть каким-то особенным. Если уж сидеть – так задом наперёд. Если уж есть – то сначала компот и блинчики с яблоками, а потом уже только котлеты и под занавес – суп.

– И чего это ты вечно выпендриваешься, – говорит Магда, аккуратно подбирая с тарелки остатки соуса корочкой хлеба.

Вся столовая будто поделена на квадраты. Это словно земли-государства, неведомые и чужие. И дипломатических-то отношений у них даже нет, потому что не передают со стола на стол тарелки с нарезанным чёрным хлебом и не просят солонку «на время» или «лишней салфеточки».

У всех всё есть.

В углу перед дверью – медперсонал. Сидят спиной ко всему залу – видно, чтобы не смотреть на санаторских хотя бы во время еды. Даже Кармен усаживается спиной и видны только её плечи и двуцветный узел волос на затылке. Но это даже и к лучшему – мало кто любит, когда на него глазеет Кармен. Да ещё и во время еды.

И все они тоже за отдельным столом, на своей земле: Персонаж, Исусик, Магда, Андрей-Овчарка, Петька да Фома.

Кто бы мог подумать.

И совсем уж непонятно было, что их держало вместе. В последнее время они будто бы приклеились друг к другу – не оторвёшь. И будто бы пережидали что-то – или чего-то дожидались.

– Собираемся сегодня вечером? – спросила Магда.

– Ну, как обычно, – кивнул Исусик, – после отбоя.

Кармен где-то там, у двери, заледенела спиной, помедлила и обернулась. Молниеносно, как ужалила, прижгла взглядом глаза Исусика и снова отвернулась через секунду.

Это было странное лето.

Это лето очень странное, сказала Магда, допивая компот, никаких приключений, никаких походов, одни только разговоры.

– Ну и я ещё книгу пишу, – хвастливо добавил Фома.

Но Магда только отмахнулась, будто сгоняла с руки обнаглевшего комара.

– Приходи к острову, как все разойдутся, – шепнул Исусик Персонажу, когда они выходили из столовой.

А Персонаж удивлённо посмотрел на брата – неужели в комнате поговорить нельзя? Нельзя, ответил тот на незаданный вопрос – на острове точно никто ничего не услышит.

Где-то вверху уже несколько дней как закрыли плотину, и Река обмелела и зацвела. Горизонт побелел и опрокинулся в тёплую воду. Остров лежал нагой и тучный, словно в одночасье налил брюхо всей этой водой, что ушла. Когда река мелеет, к острову можно пройти: по дну, по шейку в цветущей воде. Жутко и заманчиво одновременно. Ты скользишь над водой, ты весь превратился в голову, ты стараешься забыть, что на самом деле весь ты – под водой. Река пахнет в такие дни водорослями и чем-то прошедшим, закончившимся: терпко и чуть-чуть тошнотворно. Если в желудке поднимается муть – значит, скоро откроют плотину наверху и до острова можно будет добраться лишь вплавь или на лодке. А Река помолодеет и снова заговорит тысячью неведомых голосов.

– Чёрт, весь зелёный! – бросил Персонаж, выходя из воды, – какого лешего тебе приспичило сюда? Смотри, все плавки в водорослях, потом не отмоешь, – он принялся стряхивать с ног зелёно-коричневую ящеричную плёнку тины.

– Да ладно, – Исусик даже не повернулся.

Он сидел на песке и смотрел куда-то туда, где берега сходятся, превращаясь в пунктирные точки.

– Мы всё-таки странные, – усмехнулся Персонаж, усаживаясь с ним рядом, – ты странный. Я тебя никогда не понимаю.

– А я себя и сам иногда не понимаю, – отозвался Исусик. – Сам в себе путаюсь. А других понимаешь? – он посмотрел Персонажу прямо в глаза и тот не отвёл взгляда, не поморщился и не дёрнул плечом.

Он просто подумал секунду и потом сказал:

– Да нет, если честно-то. Но с другими мне это всё равно.

– И с Магдой?

Персонаж на миг покраснел, набычился и показалось, что он сейчас полезет драться. Но злость отхлынула, не оставив следа, и он только вздернул уголок губы:

– И с Магдой.

Он помолчал и прибавил:

– Братец.

Где-то на берегу в кустах дрались птицы и было слышно, как далеко, в городе, лаяли собаки. Воздух вдруг сделался прозрачным и всё приблизилось, накрыло звуками.

– И Фома ещё, с его книгой, – Исусик обеспокоенно глядел вдаль, будто где-то там были все ответы на все вопросы. – Мне понравилось про людей-драконов. Но обо мне… какие-то сказки… Он говорит, я кладу руки на лоб и голова больше не болит…

– А что, нет? – недоверчиво глянул на него Персонаж.

Исусик отвернулся.

– Они ведь не отстанут, – тихо сказал Исусик, – ты знаешь сам.

Персонаж знал, что и вправду – не отстанут. Они жили все эти дни как на линии фронта: лазутчики, разведрейды вражеских войск, передислокация, превентивные удары. Те, другие, будто бы наваливались сверху, придавливая своей тяжестью, и не давали дышать.

Они все – Исусик, Персонаж, Магда, Фома, Андрей и Петька – может быть поэтому и держались вместе. Поэтому и превратился мир в небольшой отдельный стол за обедом или сузился до стен комнаты Исусика и Персонажа, где все они теперь сидели часами. Иногда каждому из них казалось, но он бы не признался другому в этом и под страхом смертной казни, что они все вместе пережидают лето, ждут, что лето закончится и не придётся больше сталкиваться с Мымриком. Вместе было не так боязно и не так безысходно.

– В общем, так, – Исусик повернулся и Персонаж увидел, что глаза у него стали совсем прозрачными. – Мы не можем убить лошадь.

– Не можем, – охотно согласился Персонаж.

– Значит, им нужно отдать что-нибудь другое… кого-нибудь другого… Давай отдадим им меня.

Персонаж отпрянул. Издевается он что ли, читалось на его лице.

– Ты спятил?

Исусик смотрел на него, не отрываясь, будто бы и не верил тому, что видел.

– Да ты сошёл с ума!

– Подожди, – он дотронулся до его руки, и Персонаж снова не отпрянул и не поморщился, как обычно. – Ты пойдёшь к Мымрику и скажешь, что отдаёшь им меня вместо лошади. И всё. Они оставят всех в покое.

– Но ты же… тебя же…

– Ну да, – в его глазах было так спокойно, будто бы он и вправду сошёл с ума. – Послушай. Тебе же нетрудно, я знаю.

Персонаж хотел было что-то возразить, но язык прилип к нёбу, он судорожно сглотнул, тряхнув головой.

– Отлично, – сказал Исусик и посветлел. А потом прибавил вдруг – ни с того, ни с сего. – Самое сложное – это оказаться на другом берегу утра.

– Что?

– Перейти через ночь сложнее всего. Ночью твоя тень сливается с тобой. Мало кто может…

Только теперь стало понятно, что кругом тишина – не дерутся в береговом перелеске птицы, не лают где-то вдали городские собаки.

Даже Река замолкла – вдруг в одночасье умерев.

[Бестиарий Святого Фомы]

Людям-зверям другой нужен не ради него. Другой для него только пища или тепло, холод или вода, радость или печаль. Как и для людей-комаров. Люди-комары ищут другого от голода. Они не любят и не страдают, они знают только чувство голода и чувство насыщения. Чувство привязанности им чуждо, привычек у них не находится. Им неважно, чью кровь они получат на ужин или обед, завтрак или полдник: главное, чтоб была не слишком холодна и не слишком горяча, не слишком сладка и не слишком солёна. Те, чью кровь они пьют, думают, что они особенные, раз на них слетаются люди-комары, но это неправда: просто они им подходят. Они не брезгуют больными и страдающими – кровь для них всегда просто кровь.