Яблоки – сначала услышал я.

И подумал – а у неё и вправду совсем яблочный голос. И плечи. Тоже яблочные, как яблоко на белом сколе с хрустом откусанной мякоти.

– Пойдём воровать яблоки, – сказала Машка.

Я не видел его лица, но внутри меня всё смеялось: совсем не могу себе представить, как этот послушненький хлюпик пойдёт что-то воровать.

Я представил себе его тощую шею и удивленно вытаращенные глаза – и захохотал беззвучно.

Тощая цапелья шея. Цапля-чахла-цапля-сохла-цапля-сдохла.

– Воровать? – проблеял он.

– Ой, ну что ты как маленький, – нетерпеливо разъяснил женский голос, – не воровать, конечно. Там, на холме, заброшенные сады, никто уже лет десять туда не ездит. А яблоки пропадают. – Она помолчала. – Зреют, падают и гниют. Так лучше мы съедим! Пошли, а?

Он долго молчал, и я представил, как он, возможно, берет её за руку, и к горлу подступила тошнота, а внутри всё сжалось каменным комком.

Как она только может…

И тут он ответил.

– Пошли.

Я чуть не подпрыгнул. Отпустить их вдвоём было никак нельзя.

– Ты за нами шпионишь? – недовольно посмотрела на меня Магда, когда я вышел.

Чёрт-те что, она ещё мне указывать будет.

Когда она строго глядит на меня, я сначала робею – как в детстве, когда строгая воспитательница произносила «а ну-ка застели постель!». Но это всего секунда, потом я вспоминаю, что я тут главный. Что если действительно захочу, ей от меня не уйти.

– Да услышал случайно… мимо проходил… что вы за яблоками, – небрежно роняю я – ни в коем случае нельзя дать ей почувствовать, что я могу её робеть. И в страшном сне пусть ей не привидится.

– Мы только хотели… – вставил тщедушный Исусик.

– Тебе-то какое дело? – перебила его Магда.

Девочка забывается. Девочку надо поставить на место.

Я улыбнулся. Наверное, получилось криво.

– Самое непосредственное, дорогуша. Мне велели глаз с него не спускать. Он же у нас болезный. И уж конечно, если он ввязывается в авантюру, вроде этих твоих… яблок.

Она смотрела мне в глаза не отрываясь – и мне снова стало неуютно, но я взял себя в руки.

– В общем, зайчики: или я иду с вами, или он никуда не идёт.

– Но я же хорошо себя чувствую! – он легко дотронулся до моей руки и меня снова передёрнуло.

Мне всегда кажется, что он липкий и холодный, как утопленник.

– А никого это не интересует, – отрезал я. – Мама сказала, сторожить, значит – сторожить. Всё.

Он умоляюще посмотрел на Магду. Как наказанный за лужу в коридоре щенок, злорадно подумал я.

Магда дёрнула плечом – пошли. И отвернулась.

Сдалась – подумал я – сдалась.

Всю дорогу до города она дотрагивалась до его руки – легко, будто крылом. Сейчас она возьмёт его за руку и меня вывернет, думал я. Но потом она чуть отстранялась и не брала его руку в свою. Может – стеснялась меня. Но всё равно они шли возмутительно близко, будто бы срослись боками – не оторвать. Они показывали мне – ты тут ни при чём, ты лишний, тебя не надо. А я упрямо забегал вперёд, пристраивался около него и тогда получалось, что мы всё-таки идём втроём.

– Но это же не вся история. Её можно рассказывать задом наперёд и справа налево, – сказал Исусик, – и тогда смысл будет немного другой. Всё зависит от того, с какого конца начать. К примеру: Однажды в семье правителей края, где горы по весне становились розовыми от цветущей вишни, родился сын. Волосы у него с самого детства торчали ежиными иголками и поэтому его прозвали Вилка. Царевич Вилка. Всё, что ни пожелаешь, было у него, прошлое и будущее были оправлены в золото и драгоценные каменья, но однажды появился запах мяты. Вилка почувствовал его однажды утром, ещё даже не проснувшись. Он спустил ноги с постели и понял, что теперь всё, совершенно всё будет по-другому.

Он сложил с себя царские одежды, оставил во дворце туфли из тончайшего и крепчайшего шёлка, которые триста дней вышивали придворные мастерицы, каждая держа во рту агатовую бусину, чтоб отогнать злых духов – он пошёл просто босиком, отворил северные ворота дворца, которым покровительствовала гора Семи мудрецов и закрыл за собой дверь в прошлую жизнь. Навсегда. Потому что за воротами дворца запах мяты был куда сильнее, чем внутри.

Тут-то я всё и пойму, подумал Вилка и зашагал туда, куда указывал мятный дух…

– Нет, – дёрнула Магда нетерпеливо плечом, – нет, рассказывай, как было раньше. Так трагичнее.

– Хорошо, – кивнул Иисусик, – как знаешь. «Он предатель, – сказал Главный судья, – и покончим с ним поскорее». «Город волнуется, – подтвердил Бургомистр, – вчера разгромили три магазина, требовали избавиться от предателя, загадившего наш город мятой». «А вы уверены, что мятой пахнуть не будет, если мы его казним?» – осторожно осведомился Главный врач. «Да может и будет, – нервно дёрнул щекой Бургомистр, – только всем уже будет всё равно».

Он всё-таки совсем рехнутый, решил я. Ну ладно он – но она-то зачем подыгрывает? Может, ей его просто жалко? Может, это она просто от жалости?

У дебаркадера на набережной они замедлили шаг.

– А то как на дело идём, – хохотнула Магда.

И я почувствовал, что дико устал поспевать за ними. Будто тонну кирпичей перетаскал.

– Так туда всё-таки нельзя? – уточнил этот задохлик.

И я снова разозлился – ну почему она не видит, какой он нелепый и трусоватый? Если бы только она позвала меня с собой – как его. Я бы уж не стал тушеваться и трусить.

Магда ему даже не ответила, просто сжала губы в бескровную нить, и я понадеялся, что она что-то да поняла вдруг.

Он отстал от нас чуть-чуть, но это мне даже нравилось. Я поравнялся с ней и пошёл так, чтобы видеть её в профиль – и как тонкий пушок бежит от уха вниз, по длинной шее.

Я шёл и понимал – лучше всего, если вместо жеребёнка будет он.

Я не сумею убить лошадь с глазами Магды.

Надо только понять, как его отдать Мымрику. А вдруг они потребуют, чтоб я убил и его? Сам, своими руками?

Тогда я что-нибудь придумаю.

А ей я все потом объясню. Понимаешь, скажу я, или я, или он. Он бы всё равно умер – он больной. А я – здоровый. Поэтому со мной лучше. Всем лучше, если останусь только я. Вместе – чтоб и я, и он – так у нас не получится. Папа всегда любит говорить: «Жизнь – это не концерт по заявкам». Жизнь – это не концерт по заявкам, – скажу ей я тогда. Вот так-то.

– Ты знаешь Мымрика? – спросил я, уставясь куда-то в мочку её уха.

– Знаю, – коротко и отрывисто бросила она и было ясно, что разговаривать со мной она не собирается.

Ну и пожалуйста. Посмотрим, что ты потом скажешь, когда его не будет.

Улица вильнула и растеклась пыльным морем перед покосившейся калиткой, выросла сторожевыми заслонами крапивы. Сейчас он снова примется блеять, подумал я, отодвигая плечом крапивные стебли с меня ростом. Я хотел расчистить ей дорогу, чтоб ей не пришлось самой, но она хмыкнула – и прощай моя галантность – просто пошла сквозь колючие стебли так, будто бы они не кололись ни капли.

Исусик заметался, решая, за кем ему идти – и потом пошёл за мной, дыша отрывисто мне в затылок.

Знает, что к чему, удовлетворённо подумал я.

Вообще я, конечно, понимал – не будь меня, они бы, наверное, смеялись, дурачились, или что там ещё делают вместе все эти глупые влюблённые. А может быть и больше того – тут их никто не видит. Но когда я был тут – как огромная сторожевая собака – они не решались даже нормально посмотреть друг на друга. И меня переполняла от этого какая-то извращённая радость. А с другой стороны, где-то в животе ныло от болезненного любопытства – как бы они, если бы не было меня. Что он бы сделал, что она бы сделала. Представлять это было и тошнотворно, и сладко. А так всё это и вправду похоже было на какое-то дело – на поручение, данное непонятно кем.

Магда остановилась под корявым деревом. И я отвернулся. Сейчас мы будем делать вид, что собираем яблоки. Они будут делать вид, что всё это ничего, что их караулят и им будто бы весело всё равно. А я буду делать вид, что мне дела нет до того, что они хотят побыть вдвоём и оба, наверное, меня ненавидят – как вот я ненавижу его.

Яблоки, будто присыпанные инеем, яблоки с прозрачно-зелёными сочными боками – белый налив.

Во рту собралась слюна.

Ужасно вдруг захотелось яблока.

Яблони были похожи на старческие пальцы с узлами-суставами, с дуплами, закрученными тёмнокоричневой спиралью, будто глаза неведомых животных. Интересно, бывают ли люди-деревья, вдруг некстати подумал я. С такими вот, неведомыми, корявыми по кромке века, глазами.

За спиной у меня зашуршало, затрепетало, засмеялось полубеззвучно – очень странно, будто бы там возникли вдруг странные насекомые, много насекомых, будто это они шуршали и трещали крыльями.

Я резко обернулся.

Сначала просто марево, полуденное марево, да деревья.

А потом мне на миг вдруг померещилось, что оба они летают вокруг яблони как бабочки – он и Магда. Летают и летают, иногда касаясь друг друга боками, летают, не останавливаясь, а Магда смеётся грудным тихим смехом, совсем не человеческим, а животным каким-то.

Это было как-то дико и не по правде.

Я сморгнул.

Нет, показалось.

Они просто сидели на ветках.

Исусик запихивал за пазуху белый налив, а Магда что-то говорила ему – так запросто, как будто бы они сидели где-то внизу, на обычной лавочке.

Я подбежал к дереву. Мне захотелось схватить ствол и трясти, трясти, чтобы они свалились на землю, как перезревшие яблоки. Но я просто задрал голову и глупо спросил – какого черта вы туда залезли? Они идиотски захихикали, как дети, которых застигла воспитательница. Издеваются, подумал я – это они специально, чтобы отомстить мне.

– Ты нас не достанешь! – крикнула Магда и кинула мне в плечо яблоком. И засмеялась, как дебилка.

Вот идиотка, подумал я, – будет синяк, точно. Мне захотелось стащить её с дерева и влепить такую пощёчину, чтоб на всю жизнь запомнила.

Я пнул корявый ствол со всей силы. Ещё и ещё. И ещё. Так, что задрожала земля. А они ухватились за ветки, на которых сидели – будто вот-вот свалятся. Яблоки из-под рубахи Исусика попадали на землю, и он дёрнулся судорожно. Сейчас упадёт, точно упадёт, подумал я. И Магда – вот-вот соскользнёт.

Когда смотришь на то, как кто-то падает со стороны, всё случается очень быстро. А когда ты будто падаешь вместе с ними, время с неслышным скрежетом останавливается, пробуксовывая огромными невидимыми шестерёнками. Поэтому они падали и падали.

И я понял, что надо кого-нибудь подхватить, поймать, не дать расшибиться. И почему-то кинулся к нему – я сам не знаю, почему именно к нему. Ведь если бы он упал и разбился – то ничего уже больше не надо было бы придумывать. Но он успел только коротко крикнуть «её!», и я метнулся туда, где бесконечно долго падала с дерева Магда.

Она оказалась тяжелее, чем я себе представлял. Я думал, что она – дюймовочка. Поэтому я чуть не уронил её, согнувшись, споткнувшсь. И, устояв на ногах, уткнулся носом куда-то ей в шею и в черные кудри, пахнущие лесными травами и чуть-чуть – страхом. Я стоял с нею на руках и вдыхал тёплое, терпкое, немного душное и почему-то очень узнаваемое, будто бы я всю жизнь прижимался носом к изгибу её шеи.

Она отдышалась и отстранилась. Сказала сухо «я могу сама» и встала, потирая ушибленную руку, откидывая с лица кудрявые волосы. Никакой благодарности. И тут я вспомнил про него. У меня похолодела спина – потому что я понял, что всё-таки увижу его мёртвого первым.

Но я всё равно обернулся – мёртвого, так мёртвого.

А он сидел, скрестив ноги по-турецки, под яблоней, живой и даже не помятый, он улыбался и собирал валявшиеся вокруг яблоки.

Если бы я мог, я бы спросил у него, как он спустился. После той грозы я бы поверил даже в то, что он умеет летать. Но я не спросил ничего – побоялся выглядеть глупо перед Магдой. Я успею ещё, подумал я. Когда дойдём до нашей комнаты. Сегодня я впервые радовался тому, что окажусь с ним в комнате и можно будет расспрашивать обо всём.

– Лови, – сказал он и улыбнулся ещё шире, так, что даже стала видна полупрозрачная десна под верхней губой, и кинул Магде яблоко.

Она поймала его и подошла, и села тоже на траву, так же скрестив ноги, как он. Она хрустнула яблоком и у меня во рту стало кисло и сочно. Магда похлопала по траве около себя – «садись давай». И я тоже сел, поджав по-турецки ноги. Мы сидели как три божка, в кругу, и Исусик передавал каждому яблоки. Мы откусывали и глотали, и смотрели друг на друга.

– Ну вот всё и хорошо, – подытожил он.

И казалось, наступила вечность – прямо здесь.

Но Магда вдруг вскочила, шикнула – «тихо!» – прислушалась и прошептала:

– Надо мотать, кто-то идёт. Пойдём по склону.

Мы вскочили тоже.

– Чёрт-чёрт, – тихо приговаривала Магда, скользя по склону, цепляясь брючинами за яблоневые сучки.

Под ногами пролетали битые кирпичи, обгорелые доски и перепревшие картонные коробки – и ещё чёрт-те что. Если вытянуть голову и умудриться посмотреть поверх зарослей крапивы и старых кустов красной смородины, можно было бы увидеть даже причал и холм напротив, с церковью наверху.

Позади в саду кто-то шумно ходил и ломал ветки.

Когда мы выбрались на дорогу, все брюки у нас были в репейниках и Магда долго обирала их с себя, чтобы никто ничего не подумал.

Мы шли молча, будто бы стеснялись что-нибудь сказать друг другу.

Мне очень хотелось сказать ей, что она оторва, но я сдерживался.

У причала, откуда-то из-за поворота вдруг вынырнул Мымрик. Он остановился, сумрачно оглядел всех троих, задержался взглядом на Магде, ещё больше посмурнел, а потом посмотрел мне в глаза и очень отчетливо, отделяя каждое слово от другого, произнес:

– За вами должок. Не забудьте.

[Бестиарий Святого Фомы]

Человек-лошадь не спрашивает и не отвечает, не мечтает и не умеет танцевать. Он только идёт – всегда идёт, от начала века, медленно или быстро, радостно или обречённо, но идёт. Он знает только скорость движения и усталость от пройденного за день.

И посему человек-лошадь – это ноги, мускулистые и сильные, не знающие передышки. А ещё – мили и мили, пройденные за длинную лошадиную жизнь. Если сложить их все вместе, не хватит земли и солнца, и нескольких лун – так долго идёт человек-лошадь.

Он не слышит земной музыки и глух к пению птиц, ибо самая сладкая музыка для него – это галоп или рысь, шаг или карьер. И поэтому не замечает он, кто из людей-зверей устраивается у него на спине, чтобы вёз – главное ведь то, что и с седоком можно идти, не останавливаясь.

Когда он останавливается – значит, придётся умереть. И нет ничего грустнее человека-лошади, которому пришлось остановиться, потому что знает он, чем это закончится.