– Представляешь, – сказала Магда и вытянула руку, словно собиралась проверить, хорошо ли подпилены ногти. – Представляешь, через много-много лет. Мы будем вот так же сидеть, только, – она отставила большой палец, потом снова прижала его к ладони, захватив кусочки кожи словно щипцами и от этого кожа чуть сморщилась, подернулась сеточкой, – только руки у меня будут покрыты морщинами. И у тебя. А река будет всё такая же. И берег. Наверное, он тоже будет такой же. А мы – руки в морщинах, как старые черепахи. Мы будем такими же под морщинистой кожей? Как думаешь? Такими же точно, как сейчас?

– Не знаю, – покачал он головой. – Мне кажется, ничто не остается всегда одинаковым.

– Ты боишься боли? – спросила она.

– Да нет, – ответил он. – К ней тоже привыкаешь, – и Магде показалось, шрамы на полулысой голове выступили чётче. – Ко всякой боли можно привыкнуть.

– Тогда давай я тебя помечу, – сказала она. И отчего-то испугалась.

– Пометишь?

– Ну, что мы вместе. Знаешь, чтобы не потеряться. Ведь так легко потеряться. А если есть отметина, то ты узнаешь меня, а я тебя. Везде – и всегда. Хочешь?

Он кивнул.

– Пошли, – сказала она, – пошли к реке.

И почему-то вправду показалось, что если обмениваться метками, то только на реке. Сначала Магда шла впереди, потому что тропинка оказалась узка для двоих, и он всё время видел тонкие волоски, от шеи полоской убегавшие за ворот футболки, похожие на пух на боку переспелого, тяжёлого в руке персика. А потом вдруг шагнула в сторону, и они пошли вместе – она подхватила его под руку и шла дальше рядом, отодвигая другой рукой огромные лесные колокольчики и крапиву до пояса. И тогда он чувствовал, как её волосы щекочут ему щёку и шею.

– От тебя пахнет мятой, – сказала она, когда они подошли к тому месту, где береговой песок словно вытекал из-под жёсткой травы, превращая перелесок в пляж.

– Тебе кажется, – улыбнулся он.

Смотри, сначала я, а потом ты – так же. Ладно? Магда села на огромный камень, гигантской черепахой притулившийся на берегу. Она скинула шлёпки и вошла в воду по щиколотку. Садись сюда, сказала она.

И ему показалось, что где-то далеко зазвонили колокола. Но они не звонили, потому что нечему было звонить в той стороне, где стояла полуразрушенная церковь.

Дай руку, сказала она. И он закатал рукав рубашки. Как в больнице, подумал он. Только вот колокола…

Она сидела рядом, тихо, взяв его руку в свою, будто бы она была и не его рукой вовсе, а чем-то от него отдельным. А потом осторожно дотронулась пальцем до ямки в его ладони и провела, словно рисуя одной ей видимый круг. Положила свою ладонь в его и провела, гладя, от кончиков пальцев туда, где на сгибе локтя бились голубые жилки.

Нет, совсем не как в больнице, подумал он.

Магда достала из кармана шорт маленький складной ножик – больше похожий на безделушку из маникюрного набора. Вытащила острие и быстро, очень быстро, так, что он даже не успел подумать, что она собирается делать, одним взмахом полоснула по руке, там, где обычно втыкают иглу для капельницы. Полоснула округло, будто вырезая на его теле причудливое солнце.

– Теперь ты. Точно так же. Давай, быстрее, пока не кровит сильно.

Она сунула ему в руки крошечный ножик, подставила руку и зажмурилась. Давай быстрее, повторила, давай же.

Внутри, где-то в середине, всё съёжилось, всё содрогнулось, когда он занёс ножик над её рукой, доверчиво вывернутой белым и беззащитным. Она только поморщилась и открыла глаза – а у него всё дрожали руки, потому что на запястье у неё проступал багрово-красный диск.

Тут Магда улыбнулась и он забыл про кровь и про ножик.

Давай руку, дурной, кровь же идёт, сказала она.

Соскользнула с камня куда-то в воду, утянула его вниз, схватила его руку. «Надо держать под водой».

Руки их были похожи на двух странных кровоточащих рыб, рыб-родственников, река клубилась вокруг тёмно-красным шлейфом. Болит, спросила Магда.

Он помотал головой. Только теперь дальние колокола умолкли. Когда они вытащили руки из воды – «моя совсем окоченела», пожаловалась она, налепляя на солнечный диск листок подорожника – его круг ещё сочился кровью. Тогда она наклонилась и припала к ранке губами. Так буднично, будто бы это было самым простым и самым обычным – а у него перехватило дыхание и хотелось подольше не дышать, чтоб ничто не отвлекало от тёплых губ на коже и чуть саднящей боли, которую он, наверное, запомнит навсегда.

Ну вот, сказала она и улыбнулась. Теперь заживёт. Теперь ты найдёшь меня где угодно – только посмотри на руку…

«Застукал».

Они даже и не слышали, как он подошёл. Персонаж. Просто подошёл – и стоял, смотрел. Насмешливо.

– Чего тебе надо, Персонаж? – раздражённо бросила Магда.

Но всё равно уже всё нарушилось, смялось, скомкалось – в тот самый момент, когда Персонаж появился. Секунду назад они были одним телом, одним, а теперь вмиг разъединились, и Исусик чуть отодвинулся, как будто бы не хотел, чтобы брат видел, что они – так близко.

– Совращаешь, значит, малолетних? – нагло ухмыльнулся Персонаж, – болезных, убогих, немощных? Или ты милосердия ради, чтоб зачлось, сердобольная ты наша?

И Исусик съёжился и отвернулся – и спрятал руку с огненной раной за спину.

– Сам ты убогий, – процедила Магда, развернулась, так резко, что чёрные волосы разлетелись вороньём, и зашагала прочь, не глядя на них обоих, будто обрезав сразу что-то меж собой и ними двоими.

Река замолчала и превратилась во время – оно бесшумно струилось, обтекая их лица, наполняя карманы и речным песком просыпаясь сквозь пальцы.

– Пошли, – сказал Персонаж грубо, – нас же звали.

Исусик поднял глаза – и было заметно, что он старается не смущаться, думает о том, что если не сдержаться, то красным зальёт всё лицо и полулысую голову.

– Ты идёшь со мной?

Персонаж поморщился.

– Давай, шевелись.

Они шли берегом – но не рядом, а порознь: Персонаж впереди, Исусик позади, как будто брат вёл его. Младший вёл старшего. Исусику хотелось пойти рядом, чтобы смотреть, как Персонаж идёт, как чуть наклоняет голову вперёд, будто преодолевая ветер, которого не было, смотреть на острые, как у диковинного зверя, уши, и длинные ресницы, но он не решался – и боялся, что тот поймёт, как он подглядывает.

Берёзы в лесу, который надо было обязательно пройти, прежде чем войти в город, были похожи на переросшие подосиновики с тонкими ножками.

– Почему ты пошёл … вместе? – спросил Исусик спину Персонажа.

Спина дёрнулась и поёжилась и показалось, что видно, как бегут вдоль позвоночника крупные мурашки. Она долго молчала, спина, до самой границы города, где стояли заброшенные бараки старинного, купеческого ещё, склада.

– Звали же вместе. Вот и пошёл, – сказал Персонаж, не оглядываясь и прибавил, – интересно просто, что он там показать решил.

Он помолчал, потом по спине прошла рябь, он дёрнул плечом и хихикнул совсем как-то по-ребячески.

– Любопытство кошку сгубило.

Тонкие бескровные губы Исусика растянулись в бледной улыбке. Он улыбался спине и казалось, спина улыбается ему.

Городская площадь была совсем пуста и молчали узкие улочки, убегающие от площади вверх и вниз, к утренней реке. И тут оба они заметили, что все-таки – утро. Что тени бревенчатых домов и резных наличников тонко вытянуты, будто на нитку нанизаны снежные церквушки вдали. Река блестела и казалось, что город Глубь не стоит, а плывёт на крепком плоту по зыбкой, сияющей воде.

Дверь дома Алхимика была приоткрыта.

– Погодите, я с вами, – из-за угла выпрыгнул Фома. Непонятно было, как он тут оказался – то ли шёл все время за ними, а они и не заметили, а то ли караулил здесь, за домом, давным-давно.

– Ты в крапиве что ли сидел? – лениво поинтересовался Персонаж.

– Ага, – радостно закивал Фома.

– Тебе нельзя с нами. Тебя не звали. Только нас.

– А я ж близнец, – хитро улыбнулся Фома – небось не прогонят.

В тёмной прихожей свалены были в кучу чьи-то ботинки, старые сумки и сломанные зонты.

Вот тут живёт Мымрик, подумал Персонаж, но представить его здесь, среди рваных зонтов, запаха пыли и слежавшихся, старых вещей, было совсем невозможно.

– Пришли, – Алхимик то ли спрашивал, а то ли отвечал откуда-то издалека, будто бы дом был намного больше, чем казалось. – Проходите.

Персонаж толкнул дверь из предбанника, и они вдруг очутились на солнце. Как будто тёмная, сумеречная прихожая должна была отделить мир снаружи от мира внутри.

Мир дома Алхимика был похож на стеклянную банку, в которую поймали свет: он дрожал полупрозрачной слюдой в окнах, лежал слепящим инеем на столе и покрывал солнечной паутиной стены. Как оно так получалось, было не объяснить, потому что окон в доме было не так-то и много – а только даже в чайных чашках на столе плескался ослепительный свет, и в вазочке с айвовым вареньем он переливался густо, тягуче. Самого Алхимика в этом слепящем свете и не было видно сразу, словно он растворился в нём без остатка. И поэтому первое, что стало видно – это четыре чайные чашки на накрытом к чаю столе. Четыре, а не три.

– Вы кого-то ещё ждали? – прижмурившись, чтобы не ослепнуть, поинтересовался Персонаж, усаживаясь.

– Все уже пришли, – ответил Алхимик. Он почти не разговаривал – он просто подливал чаю и пододвигал вазочки с сахаром и вареньем. Как будто они и впрямь пришли по делу, а чай это так, необходимый ритуал, дань вежливости. И когда они допили, он сразу же поднялся:

– Пошли?

Фома поёжился – странный он всё-таки, этот Алхимик. Хотя только у такого странного деда внуком мог быть Мымрик, наверное.

Дом не только сиял непонятно откуда взявшимся солнцем, он урчал рассохшимися ступенями, ведущими на чердак и пах антоновскими яблоками наверху, перед узкой чердачной дверцей.

– Всюду слишком много ненависти и слишком мало любви, – вдруг сказал Алхимик ни к селу, ни к городу. Было непонятно, кому он это говорит – и никто даже не стал переспрашивать.

Он шёл по чердаку и ногой отодвигал книги, сваленные в кучу дрова, пачки старых газет, чтобы расчистить дорогу себе и им. «Давненько гостей не водил», – приговаривал он то и дело.

Он отодвинул огромные бутыли, в которых плескалось солнце, и разгрёб горы затвердевшей уже от времени, сероватой, казавшейся в утреннем свете парчовой, серебряно-оловянной, стружки, и вытащил огромный переплёт цвета жидкой карамели.

– Вот, – сказал так, словно вытащил мешок с деньгами, – солнечная рукопись.

И раскрыл её. И солнце хлынуло на чердак так, что пришлось прижмуриться.

Хлынуло с густых, почти оранжевых, страниц, со лбов диковинных зверей с ласковыми глазами, с сердцевин чудных цветов, гроздьями свисающих с крепких гладких стволов, с лазоревых ручьёв и карминно-красных крыш, стекающих по страницам густой киноварью. Алхимик листал страницы и солнце лилось и лилось, затопляя весь чердак.

На золотисто-охряных страницах, испещренных вязью неведомого наречия, были только звери да растения: звери вышагивали, прыгали, лежали, положив голову на лапы. Звери, похожие на лошадей, на собак, и даже на драконов и на ящериц. Страницы были тесны им, они будто бы хотели прочь, на волю.

Какая, прошептал Исусик.

А откуда она у вас, спросил Фома.

Кто-то заплатил за перевоз, сказал Алхимик, поглаживая бархатный, будто живой, переплёт. Давно, когда в Глуби были ещё паромщики – мои прапрадеды. Они большие оригиналы были, мои прадеды – он усмехнулся. Могли и задаром перевезти, за каждую копейку никогда не торговались – считали, плохая примета – и брали книгами да подарками. Кому чего не жалко – то и брали.

Это хоть наши люди были, спросил Персонаж.

Алхимик посмотрел на него пристально: а все – наши. Но если ты про иностранцев – то не знаю. Мой дед говорил про византийцев. Легенда, поди, какие византийцы, все византийцы давно вымерли. Но красиво.

Солнечная рукопись, повторил Фома.

– А вы понимаете, что там написано? – спросил Исусик.

– Нет, – покачал головой Алхимик. – Только вот тут – он перелистнул рукописные листы, – похоже на церковнославянский. И я немного прочёл.

И что там? Казалось, Фома внутри дрожит от нетерпения как заяц.

Только вот что – Алхимик наморщил лоб: когда пришли за Ним, было темно, и света никто не зажёг, а только сгустилась тьма в хижине. И зашли в хижину солдаты кесаря, и схватить хотели, и началась драка и свалка. Свои смешались с чужими, святые с грешниками, и кто-то выскользнул через окно в ночь – без одежды и оружия. А когда всё-таки повязали, то не поняли сначала, Он ли это, или кто-то, похожий на Него как близнец.

Люди так и не меняются, тихо сказал Исусик. Всё то же самое.

Алхимик посмотрел на него внимательно.

– А они никогда не меняются. И кто-то уже когда-то всё записал про нас. Просто мы не умеем это прочесть. Даже если вы завтра соберётесь воровать яблоки в заброшенном саду – и про это где-то записано.