Они долго шли молча.

Река тоже молчала, она слушала их торопливое дыхание и быстрые шаги, мысли кувырком и сердце, колотящееся где-то под языком. Река дула тихонько в глаза, стараясь осушить где-то там, под веками.

– Чего мы бежим, за нами же не гонятся, – сказал Андрей-Овчарка и все притормозили.

– Чёрт, – сказал Фома. – Чёрт.

Чёрт. Чёрт – отозвался эхом берег, так призрачно, что Персонаж сначала даже шарахнулся куда-то влево, но потом взял себя в руки. «Что за чушь», – одёрнул он себя.

Исусик пошёл медленнее. И все пошли медленнее. А он вдруг всех теперь ведёт, с удивлением подумал Персонаж. Надо же.

– И что, каждый раз – убиваете? – Исусик посмотрел на Андрея-Овчарку, на Петьку, на Фому и показалось, что на лице у него одни только глаза. А голос был пугающе-спокойным.

– Ну. Не мы. То есть, кто должен. Кому скажут, тот и…

Как убиваете, он спрашивал безжалостно-спокойно. Спокойно и поэтому безжалостно.

Не говорить об этом было милосерднее. Персонаж затаил дыхание – чтобы ничего не пропустить.

Надо отрезать голову, сказал Андрей, обязательно голову. В голове Солнце.

Кто сказал?

Мымрик сказал. Что в голове Солнце.

Как вы отрезаете, он почти прошептал, но Река замолкла, чтобы его было лучше слышно всем. И посмотрел на Фому.

Тот потупился: я сначала убил, а потом отрезал, а некоторые убивают, отсекая голову – сказал из-за спины Петька.

Как ты? Вот ты так убил?

Тот молчал.

А когда убивал, то в глаза ему смотрел?

– Может, перестанешь? – заговорил наконец Персонаж. – Не могу слушать эту муть.

– Муть, – согласился, повторив, Фома.

– Нет, я хочу знать, – спокойно сказал Исусик, – как они убивают. Как это у них получается.

– Понимаешь, – зашептал, сбиваясь и торопясь, Фома, – каждому придётся убить. Так надо.

– Кому надо?

– Ну. Солнцу.

– Солнцу или Мымрику? – прищурился Исусик. – Солнцу ничего не надо. И тем более – мёртвых конских голов. Оно просто есть – просто так.

– Я не знаю, – Фома озирался так, словно из-за спины мог вдруг выйти Мымрик, – просто надо. И все так делают. Все, кому он говорит.

– Я не буду, – сказал Исусик и даже не поджал губы. Все лицо его было до того неподвижно, что казалось, он не человек, а нарисованная картинка.

– Ты не сможешь, – тихо сказал Андрей-Овчарка. – Он пришлёт за тобой. И за братом. Если он вас назначил. Так всегда бывает.

Исусик кивнул, и было непонятно, что это – соглашается он или говорит внутри себя «это мы ещё посмотрим», вообще по нему непонятно было, что он там себе думает.

Персонаж обогнал их и зашёл спереди.

– А почему всё время разные? Если уж ему надо убивать, то пусть бы один все время.

Фома поёжился.

– Понимаешь, он говорит, что палач – это профессия. А Солнцу нужна душа. По зову души чтоб.

– А женщин Солнце не любит? – резко спросил из-за спины Исусик.

– Их не пускают, да, – согласился Андрей. – Они несут блуд и искушение.

Блуд и искушение, повторил Исусик и усмехнулся, надо же.

Лучше всего сделать вид, что ничего не было, с нажимом сказал Персонаж. Мы ничего не видели. Ничего не знаем. И нам ничего не нужно делать. Всё как раньше.

Они шли, обходя тёмные, спящие заводи и остатки кладбищенской ограды, вросшие в землю. Казалось, кладбище у старой церкви когда-то расползлось по всему берегу – и его забыли, оставив разрастаться и пускать корни, исчезать в зарослях орешника и растворяться в диких земляничных полянах. Вот тут осторожно, то и дело говорил Андрей-Овчарка остальным.

– Однажды мы сюда пришли за призраками, – хохотнул Петька. – И Сморчок – его в этом году не привезли – топал как медведь, аж земля дрожала. И вдруг – суета, хруст, а потом как заорал. Мы – врассыпную. А он нам в спины воет, смехота.

– И что? – спросил Исусик.

– Да ничего, – весело продолжил Петька. – Дотопался. Оказывается, гробы там, внизу, сгнивают подчистую, и вообще всё исчезает в пыль. Ну и дыра. Пустота. Сморчок топнул – и провалился. Прямо к мертвецам.

Петька заржал.

– Ты на кладбище б не гоготал, – раздалось из тьмы меж могилами и зазвенело тоненько.

Петька осёкся.

– Что, Алхимик, теперь тут посиживаете? – вежливо спросил темноту Андрей-Овчарка.

Посиживаю, посиживаю, раздумчиво ответила темнота. Мишку жду, а то вдруг домой не придёт. («Кто это – Мишка? А это Мымрик».) А вы проходите давайте. Погодь, кто это с вами? Посвети-ка!

И откуда он узнал про фонарик?

Исусик посветил: Алхимик сидел на могильном холмике, привалясь спиной к надгробью из песчаника, похожему на обсыпавшийся кулич, за плечом его виднелось «купецъ» и «59 летъ от роду». Он закрывался руками, тряс седой бородой и дёргал ногой, словно они были собакой, которую надо прогнать.

– Да не на меня свети, чудило! На себя!

Свет фонарика пробежался лёгкими пальцами по их лицам, растекся лужицей где-то у их ног, заметался по надгробьям, криво вросшим в землю.

– Вот это другое дело. Новенькие что ли?

– Новенькие, – сказал Андрей-Овчарка.

– Ты кто? – спросил старик у Исусика.

Тот молчал. Хотелось сказать «я», но это было бы как-то неприлично.

– Исусик, – ответил за него тщедушный Фома.

– Близнец. Ясно, – подытожил Алхимик.

– А это Персонаж, – представил Андрей.

Алхимик прищурился.

– Что персонаж и сам вижу. Чисто Демон Врубеля. Красавец. – Он вытащил из кармана кусок хлеба, откусил его и, жуя, добавил, – приходите ко мне как-нибудь, ты и ты.

Он тыкнул узловатым пальцем в Исусика и Персонажа.

– Только, – он задумался, перестал жевать и уставился в ночное небо, как будто бы там, по звездам, можно было прочитать всё на свете. – Только когда Миши не будет дома. Знаете, что? Вот на следующей недельке, прям в понедельник. С утра. Он на другой берег уедет, а вы – ко мне.

Исусик с Персонажем молчали, не зная, что сказать.

– Только обязательно вместе, по отдельности не пойдёт никак.

Они молчали и молчали и тогда Андрей ответил за них:

– Да-да, Алхимик, придут, конечно.

– Ну всё, – устало махнул тот корявой рукой, – идите, не отсвечивайте.

Ночь запахла карамелью и вспоротым боком арбуза.

– Светает, – тихо сказал Петька, когда они уже почти подошли к санаторию.

– Знаешь, – сказал Фома, – он ведь так это не оставит.

И было ясно, что это Исусику – про Мымрика.

– Он всегда возвращается за теми, кого назначил.

Исусик только мотнул головой неопределённо.

– Вилка думал день и ночь – он выходил на крышу и принюхивался к вечернему городу, чтобы понять, откуда пахнет мятой, – бормотал Исусик под нос, когда они пришли в свою комнату, пробравшись по тёмным коридорам, стараясь не шуметь и не зажигать света, – но воздух просто стал мятой и совершенно невозможно было понять, где этот запах начинался.

Вилка мог бы соврать, что изгоняет из города мяту. Он мог бы задурить всем голову странными ритуалами и таинственными заклинаниями – если бы хотел. Но он не хотел. Он просто сидел у себя в башне и думал о мяте – и чем дольше он о ней думал, тем больше ему нравилось, что в городе теперь пахнет мятой.

Трижды являлся в башню Бургомистр, чтобы справиться о том, как идут дела. «Никак», – отвечал честно Вилка. И Бургомистр уходил.

Скоро по городу поползли слухи. Одни говорили, что Вилка обессилел и зря ест казенные харчи. Другие шептались о том, что на самом деле нет никакого Вилки давным-давно – просто Бургомистр выдумал всю эту историю. «Отвлекают нас от настоящих проблем», – поясняли они многозначительно. А третьи и вовсе говорили, что мяту наслали на город враги, а Вилка с ними заодно.

Продался, предатель, – с возмущением гудели они вечерами в кабаках вокруг главной площади».

Господи, опять этот сумасшедший бормочет, громко произнёс Персонаж и запрыгнул на свою постель.

И Исусик тут же замолчал испуганно.

– Тихо, не кричите, а просто слушайте, – отчётливо раздалось из-под окна и они поняли, что забыли запереть его.

Персонаж раскрыл окно пошире.

– Давай сюда, – пригласил он и усмехнулся, – дорогу-то уже знаешь.

На подоконник взобрался угрюмый мальчишка из мымриковой свиты, имени которого они так и не знали. Он снова, как в прошлый раз, уселся на окне «я на минутку».

– В общем так. Мымрик просил напомнить про должок. Коня не забудьте. Ты и ты, – он кивнул сначала на Персонажа, а потом на Исусика, как будто вросшего в краешек постели. – Всё как решили. И ещё просил передать дословно: «Не забудьте про фонарик и про то, что один из вас считает нотами и говорит цифрами».

Потом снова будто упал за окно и исчез.