– И они собирались на заседания, – бормотал Исусик под нос, – все они: и Бургомистр, и Врач, и купцы, все решали, что же делать с запахом мяты, который не давал спать и не давал забыть. Один предлагал носить специальные маски, другой – выставить заграждения, третий – отыскать, откуда пахнет и изничтожить, просто перекопать все мятные поля подчистую. Но всё было зря. Тогда они пошли к Вилке и поднялись на высокую его башню пешком, пройдя все сотни ступенек.

– Дорогой наш Вилка! – торжественно произнёс бургомистр, когда они всем городским советом забрались на башню, запыхавшись и умучившись. – Ты – хранитель нашего города. Защити нас от напасти, избавь от этой мятной вони!

Вилка недавно встал и не поняв спросонья, переспросил:

– От вони?

– Мята, – нетерпеливо пояснил Городской Судья, – убери мяту и всё, как и прежде, будет в порядке!

– Но мята же пахнет приятно, – поразился Вилка.

– Это впечатление обманчиво, – выступил вперёд Главный врач, – не всё, что приятно пахнет, полезно для ума и тела. Мята пробуждает нежелательные мысли и сомнения – а от нежелательных мыслей болит голова, нарушаются сон и аппетит. Человек даже глупостей может наделать из-за нежелательных мыслей.

– Мы должны беречь наших граждан, – внушительно добавил Начальник стражи, – если у граждан от нежелательных мыслей то и дело болит голова, судьба нашего города под угрозой – ведь если на нас нападут враги, мы не сможем защититься. Нас завоюют!

– Но причем здесь я? – изумился Вилка.

– Ты предсказываешь грозу, – ответил Бургомистр, – а значит, можешь всё. Избавь нас от мяты – это не просьба, а распоряжение…

– Слушай, – сказал он громко, где-то над ухом, – надо поговорить.

Исусик вздрогнул. Наверное, потому, что брат в первый раз к нему обратился – сам. Все эти дни он жил так, словно его не было – он даже не смотрел на него утром, когда выбирался из постели – как будто бы жил в комнате один. Он скользил по нему взглядом как по шкафу или рассохшейся оконной раме, даже на липы за окном он смотрел осмысленней – липы для него существовали.

– Послушай, – сказал он. – Есть вопрос. Только честно отвечай – понял?

Исусик кивнул.

– Ты кому-нибудь тут веришь? Ну, по-настоящему?

Тот покраснел – густо, так что шрам на черепе стал какой-то выпукло-жёлтый.

«Как баба», – с раздражением подумал Персонаж.

– Верю, – совсем тихо сказал он. – Тебе верю.

Брат дёрнул плечом – как-то презрительно.

– Я не про то. Из НИХ кому-нибудь веришь?

– Магде, – сказал Исусик и покраснел ещё больше.

Персонаж скривился.

– Ты не понимаешь, – сказал он терпеливо, будто разговаривал с ребёнком, с которым лучше осторожно, очень осторожно, как бы не разревелся, – из тех, что были там.

Он кивнул куда-то, где должна быть разрушенная, разорённая церковь с кладбищем вокруг.

Исусик помолчал немного.

– Из них – никому.

– А вообще что скажешь? Ну, про них.

Исусик снова помолчал.

– Посмотрим. Не знаю.

Персонаж вздохнул. «Не знаю», да «посмотрим» он и без него бы придумал. Он сидел на краю застеленной аккуратно кровати и силился разгадать Мымрика. Тот был похож на кусок льда – прозрачный вроде бы и холодно-хрустальный, такой, что страшно в руки взять, заморозит, а потом берёшь и отдергиваешь руку сразу же, потому что обжигает. Обжигает не холодом, а жаром, до костей. И оказывается, что он и не прозрачный вовсе, что прозрачность была обманчивой, а внутри плещется жидкий огонь.

– Хочешь чаю? – вдруг прошелестело с другой кровати. Совсем тихо прошелестело, но так громко отозвалось, будто ему гаркнули прямо в уши и оглушили внезапно. Он дернулся даже.

– Чай же только по часам. До полдника ещё долго.

– Ничего, – таинственно сказал Исусик, – у меня так есть. Ну, хочешь?

– Валяй, – а сам подумал, ну ладно, один раз чаю попить, ничего. А потом ещё подумал – а можно ли пить чай с тем, кого ненавидишь? И не станет ли ненависть меньше от глотка чаю? И ответил сам себе – нет, его ненависть такая сильная, что не станет. Её подпитывает всё – и чай тоже. – Валяй!

Он растянулся на постели, подложил руки под голову и получился будто зритель в зрительном зале смотрит, как тот справится.

Было бы смешно, думал он, если бы он меня отравил чаем. Тогда бы всё перевернулось и роли поменялись. Он даже улыбнулся от этой мысли.

Исусик неожиданно быстро – как ящерица – нырнул под кровать («я и не думал, что он так быстро умеет»), пошебуршился там, вылез совсем уже сероголубым инопланетянином, словно его припорошило пылью там, внизу, обнимая картонную коробку. Потом деловито разложил всё на постели – две совершенно разные чашки, одну с изогнутой ручкой, под старину, вторую почти квадратную, совсем современную и модную («откуда у него тут чашки? И для кого – две? Может, это ещё и ИХ чашки? Фу, гадость, может, не пить вовсе?»), пакетики с заваркой, бутылку с чистой водой и древний, но отчищенный до блеска, кипятильник («как у бабы на кухне прямо»).

– Чайника я не нашёл, – извиняясь, сказал он.

Поставил чашки на тумбочку – какими-то аккуратными, точными движениями («и где он так научился?»), аккуратно открутил крышечку у бутылки, налил воды и опустил в одну кипятильник.

Персонаж лежал, развалясь и когда Исусик, наливая воду и подключая кипятильник, смотрел на него, в голове у него вертелось одно и то же – какой же красивый, вот бы мне быть таким. Красивый и опасный, как дикая кошка. А с дикими кошками самое главное – не поворачиваться к ним спиной и не смотреть в глаза.

Он и не поворачивался, и лежащий Персонаж – вытянутые мускулистые ноги, каштановая шевелюра, тонкий контур лица – словно ресницей, попавшей в угол глаза, не давал покоя.

– Чай готов, – сказал он и Персонаж распрямившейся пружиной спрыгнул с кровати и Исусику показалось, что сейчас он накроет его непонятно откуда взявшимися лапами и задерёт как курёнка.

А потом они сидели друг напротив друга – каждый на своей кровати – но так, что казалось: каждый зеркало другого. Держали обеими руками чашку. Каждый свою. Но в каждой чашке одинаково стелился по густо-оранжевой поверхности седой туман горячего пара, выписывая вензеля, словно на катке. Они не дули на чай – они просто сидели и смотрели друг на друга. Друг другу в глаза.

Не смотри, не смотри в глаза диким кошкам!

Ты не знаешь, что у них на уме!

Не смотри в глаза тому, кого хотел бы убить, не смотри! Он может утянуть тебя в пёстрый веер радужки, уходящий вглубь бесконечными спиралями-водоворотами! Ты не знаешь его, не знаешь на самом деле! Ничего про него не знаешь!

Воздух вокруг стал густым, а потом треснул, хрустнул, рассыпался барабанной деревянной дробью.

– Эй! Эй! – зашептало с улицы. – Ты там, я знаю, открывай!

Персонаж кинулся к окну, распахнул раму – на пол снова посыпались белые чешуйки – под окном подпрыгивал Фома.

– Давай, залезай! – махнул рукой Персонаж. – Мы тут чай пьём.

– Нет, я на чуть-чуть, – шептал Фома и оглядывался, будто за ним следили, – я только отдать.

И протягивал в окно смятые купюры.

– Ты чего? – удивился Персонаж, – зачем?

– В кассу, понял? Ну, для Солнца. Давай, бери, бери, прячь куда-нибудь скорее.

Он переминался с ноги на ногу – как будто описается сейчас, с отвращением подумал Персонаж, с таким же отвращением, с каким думал о брате – затравленно оглядывался и тыкал в комнату пачкой купюр, словно они жгли ему ладони.

И тогда Персонаж взял их и расправил, и прикинул, что положить их надо в мешок для обуви, а мешок – под кровать или под матрац. Послушай, хотел он сказать – но Фомы под окном уже не было.

В дверь поскреблись. Исусик встал, чтоб открыть дверь. В неё бочком протиснулся сначала Андрей-Овчарка, потом Петька.

– Бери, спрячь куда-нибудь, – не глядя в глаза Персонажу, сказали они и сунули в руки деньги.

И исчезли – будто испарились.

А на подоконнике оказался гость – хмурый тощенький мальчик из свиты Мымрика.

– Бери, – сказал он, – в кассу.

И спрыгнул вниз – словно свалился.

Потом в окно стучались, кидали песок и дергали раму, висели на подоконнике и забрасывали в комнату камни, обернутые деньгами, скомканные конверты и полиэтиленовые кулечки с железной мелочью.

В кассу. В кассу. В кассу.

Было понятно, что это заведённый порядок – и так бывает каждый год, всё время одинаково. Каждый год приходят из деревни у реки и из города Глубь, из многоквартирного дома за санаторием и из деревянного домика у причала. Потому что так велел Мымрик.

Смеркалось.

Иногда Персонажу казалось, что никакого Исусика нет и он один в комнате – с горой купюр, растущей на одеяле.

Чай остыл.