Первой, кого я встретил после грозы, была врачиха с полосатой головой.

Она покачала головой и сказала:

– Зря. Очень зря.

И заглянула мне в глаза. У неё оказался низкий, почти мужской голос – будто бы это мужик переоделся теткой. И разные глаза.

Я такого не понимаю. Что значит, «зря»? Это непонятно.

Она хотела, чтоб я подумал об этом и сам догадался? Но со мной этот номер не проходит. Надо было бы пригрозить, если уж она обо всём догадалась, что-нибудь вроде: не делай так больше, а то я… а то тебе будет…, а так – неясно. Я всё думал за ужином, как же это она поняла про остров и всё остальное – и ничего не мог придумать. И на следующий день тоже ничего не придумалось, потому что даже если она и стояла где-нибудь там, на берегу, то догадаться о том, чего я хотел, чего я задумал, она никак не могла.

А ещё я злился. На него и на себя.

Как будто бы он меня обманул. Я-то думал, он совсем кончается, вот-вот умрёт, надо только помочь. Но человек, который умеет ходить по воде – вряд ли от него так просто избавиться. Ещё я проснулся на следующее утро с неприятным привкусом во рту – будто наелся во сне чего-то кислого. И сразу же вспомнил – ну, конечно, гроза и река. И долго себя уговаривал, что я это всё себе придумал – про то, как мы шли по воде, как я беспомощно держался за его руку, как тонул, если отпускал его.

Мне не хотелось видеть никого – и даже думать про то, если б Машка… Магда – тоже было неприятно. Хотелось только к реке. Я вдруг понял, что река может быть вместо всего – вместо мамы, вместо Магды, вместо меня самого.

Вечер на реке, кажется, заползает в лёгкие, расправляет тебя изнутри, убирает из головы всю чепуху. И ты только смотришь туда, где река на горизонте делает петлю, смотришь, как она сначала блестит под закатным солнцем, потом тускнеет, наливается солнечной кровью, потом заглатывает тлеющий шар целиком и становится чернично-синей, совсем ночной. И угадываешь, где берега, а где сама река – чуть подёрнутая молочным туманом.

Церковь я увидел не сразу – а когда уже совсем стемнело. Нет, я знал, что она там, просто я не сразу увидел, что в церкви – свет. Что проёмы и полуразвалившиеся окна светятся в темноте.

Я почему-то подумал, что вот сейчас я встречу что-то важное – кого-то важного – и пошел туда, на свет. На порог то и дело ложились тени – они сливались с темнотой на улице, то вытягивались, то съёживались, то плясали по притолоке, будто бы внутри зажгли множество свечей.

Свечи и вправду были всюду – на разрушенных, превратившихся в крошку подоконниках, на полу, в несуществующем алтаре. Много свечей. Я только сейчас заметил, что когда горят свечи, всё меняется до неузнаваемости.

Поэтому я их всех не сразу и узнал.

Сначала я увидел мелкого белобрысого пацана – со спины я даже подумал, что это девчонка, но он обернулся и я сразу увидел глаза змеи. Ну или в свете свечей они показались мне такими. Бывают такие змеи – на первый взгляд они похожи на ужей и вроде бы и ничего страшного, а если присмотреться и увидеть глаза, понимаешь, что змея и что лучше б держаться от неё подальше.

– Здрасьте, – сказал он, – увидев меня. Вас-то мы и ждали.

Я не понял, шутит он или вправду. По таким людям вообще ничего не поймёшь.

Тут было много каких-то ребят – и люди из санатория. Немного, правда – но всё равно, я удивился. Тут был Андрей-Овчарка с братом, Фома и он.

– Куда Исусик – туда и брат, – сказал белобрысый со змеиными глазами и когда он сказал «брат» это меня почему-то резануло – яростно, сильно – ведь я по нему видел, что он догадывается: мы никакие не братья. Мы совсем чужие, хотя и называемся так.

Да и откуда он узнал?

– Мымрик, что будем с ним делать? – спросил парень с бритой головой, в тельняшке.

В этом «что будем с ним делать» была темнота. Я вдруг понял, что помешал им, увидел что-то, что мне нельзя было видеть. Я хотел сказать – я уйду сейчас отсюда, я забуду всё, что увидел, я никому не расскажу, но Мымрик заговорил. Когда он говорил, становилось ужасно тихо и только чуть слышно было, как потрескивают в ночи десятки свечей.

– Ничего мы с ним не сделаем. Тот, кто пришёл в ночь, когда готовятся к празднику Солнца, пришёл не случайно, Лось. – Он усмехнулся. – Он пришёл, потому что должен был прийти.

Это было как-то ужасно глупо – и жутко одновременно. Мне захотелось сказать ему – парень, хорош дурака валять, или что-нибудь такое же.

Но я не смог.

Наверное, потому что кругом были свечи и они делали темноту ещё чернее, а Мымрика превращали в кого-то очень значительного.

– Он пришёл, чтобы ему дали задание, – бесцветно продолжал Мымрик, – правда ведь, Персонаж?

Последнее он сказал почти ласково, будто обращался к малышу.

Да пошёл ты, хотел тут же сказать я. Но не сказал, а почему-то только кивнул. Я даже не подумал, откуда он знает, как меня тут назвали. Я подумал об этом гораздо позже, но и позже мне показалось, что так и должно было быть.

– Ну вот, – удовлетворённо сказал Мымрик, – я же говорю. А я всегда оказываюсь прав.

И мне показалось, что все вздохнули с облегчением, будто бы мы прошли на корабле опасную мель и не сели на неё.

Говорил один только Мымрик, остальные отчего-то молчали и вообще – казалось, что они все заснули и просыпаться не собирались.

– Всё, как обычно, – тихо говорил Мымрик будто сам себе. И тут же поправил сам себя, – праздник никогда не бывает обычным. Но как всегда нам нужна будет касса. Приготовлений много и деньги, как всегда – нужны.

Он посмотрел на меня и приподнял верхнюю губу, будто хотел укусить и стал от этой странной улыбки похож на волчонка.

– А кассу будет держать Персонаж.

По углам церкви зашелестело, зашуршало, где-то под куполом родилось эхо, словно все одновременно задвигались и задышали – не соглашаясь.

Но Мымрику было, похоже, всё равно, плевать он хотел, кажется, на это молчаливое несогласие.

– Деньги сдавать ему. Все деньги – те, что заработали, тоже. Помните – это ваша жертва Солнцу. И ещё помните – Солнцу всё равно, откуда деньги. Оно всё очищает, любую жертву. Не бойтесь грязных денег – Солнце вас очистит.

– А можно пропустить в этот раз праздник? – пискнул Фома откуда-то из-за спины Петьки.

Кажется, тут никто не решался выйти один на один с Мымриком.

– А чё у тебя? – лениво спросил тот и видно было, что он Фому не уважает, что Фома просто клоп какой-то малинный для него.

Фома ответил виновато:

– Терапия у меня.

– Ты забыл всё, да?

Мне кажется, тут Мымрик уже почти угрожал.

– Нет-нет, – пискнул Фома.

– Ну и вот, – Мымрик поглядел на всех, обвел всех, кто толпился в старой церкви взглядом медленно-медленно и мне почудилось, что каждый под его взглядом съёживался, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

Только он не съёжился. Он просто стоял и смотрел на Мымрика и на всех и было видно, как через его кожу просвечивает зыбкое пламя свечей. И от того, что все съёживаются, а он нет, он вдруг стал казаться выше и больше других.

Тут только я заметил, что среди тех, кого обвёл волчьим взглядом Мымрик, вовсе не было Магды. И вообще, девчонок – ни одной – не было.

– Ну, поздравляю, – криво улыбнулся Андрей-Овчарка и хлопнул меня по плечу, когда мы шли прочь от заброшенной церкви к санаторию.

И мне показалось вдруг, что он завидует. Хотя чему тут было завидовать?