Некоторые люди Исусику были понятны – ну до кромки понятны, до которой хотелось дойти.

Дальше – всё. Но это он специально.

Вот как с братом. С ним было понятно про то, что тот считал нотами и говорил цифрами – и оттого с ним почти невозможно было разговаривать. И поэтому-то брат и хмурил сердито брови, когда просыпался – потому что зачем просыпаться, было непонятно, и так хорошо.

С братом он мог бы понять всё – если бы хотел. Но он доходил до той кромки, где начиналась ненависть и поворачивал обратно. Потому что – зачем? Ненависть всегда одинакова, про неё неинтересно.

Вот с Мымриком получалось по-другому.

Он его не понимал совсем. В начале казалось, что всё понятно, а потом появилось ощущение, что всё совсем не так, как кажется. Будто бы Мымрик был человеком-оболочкой – и где-то внутри совсем неожиданным, обязательно другим. Только вот добраться внутрь никак не получалось – потому что он словно закрыл в себя железную толстую дверь.

Сначала он познакомился с Алхимиком. Ну как познакомился – увидел мельком. А Алхимик его, наверное, даже и не заметил.

– Пошли, – сказал Андрей-Овчарка, – пошли в город.

Это уже стало похожим на ритуал. После капельницы переждать чуть-чуть, пока сможешь идти твёрдо, выйти из больницы под цепким взглядом Кармен, вырваться на свободу, за территорию, пойти через холмы, угадывать начало города, который выскакивал из-за лесного поворота вишнёвыми садами, идти по набережной, глядеть на реку, на заброшенный дебаркадер и старую лодку, привязанную к колышку. И ещё бесконечно слушать про город Глубь.

– Туда никто не приезжает никогда, – показывал Петька наверх, где карабкался по холму чужой сад, – там очень вкусные яблоки. И никогда никого нет, не заловят – только крапива жгучая.

И город Глубь кисло таял на языке свежими молодыми яблоками, зелёными снаружи и молочно-белыми внутри – пусть не по правде, но для Исусика Глубь хрустел и пах яблоком.

Город Глубь плутал мощёными улочками среди холмов – по ним надо идти осторожно, чтоб не попасть ногой в ямку от выбитого сто лет назад камня, глубокую, потому что раньше камни на мостовых были что надо.

– Привет, Алхимик, – сказал Андрей-Овчарка и поднял руку в приветствии, а щуплый старичок сложил бумажное лицо в улыбке и морщины тоже были будто бумажные, будто из мягкой папиросной бумаги, будто кто-то смял её сильно-сильно. – Позовешь Мымрика? – сказал-спросил он, а Алхимик чинно кивнул и пошёл куда-то в рассохшуюся серую калитку.

– Пирог с черникой хотите? – спросил Мымрик первым делом и достал откуда-то из-за спины два огромных пирога. Один он протянул им – всем троим – а другой надкусил сам.

В санатории тоже бывали пироги – с вареньем, с зелёным луком и рисом – но они совсем другие. У этого была золотистая корочка, и когда они разделили его на три части, оказалось, что внутри он пропитан чернильным, остро-сладким, с коричным привкусом и запахом сахарной карамели. Таких пирогов в санаториях точно не делают.

– Цените, – хмыкнул Мымрик.

И сразу стало ясно, что он тут главный.

– Что-то у меня зубы чешутся, – сказал он и принялся кулаком яростно чесать зубы.

Рисуется, решил Исусик – как могут чесаться зубы?

Мымрик снаружи был просто щуплым мальчишкой – таким несостарившимся ещё Алхимиком, Алхимиком со всеми зубами. Соломенная чёлка – так и хочется откинуть её рукой, чтоб не мешалась, чтоб не лезла в глаза, а ему будто бы всё нипочём – и веснушки на кончике носа.

Это если снаружи.

А потом он как-то так поворачивался, как-то глядел странно, исподлобья, и вдруг ты понимал, что он тут – главный. Что бывает и рабство, и заискивание, что ты навсегда раб, пока он умеет так поворачивать голову, так задирать подбородок и так глядеть. В этот момент вдруг казалось, что он вырастал, что становился огромным и крепким, что цепкими становились его руки и каменным – затылок.

Исусик ёжился и думал – надо же, внутри каждый из нас раб, оказывается. Оказывается дело не только в тебе, а иногда – в другом. В другом, если он становится сумрачным, а ты ничего поделать не можешь.

В общем, Мымрик был сумрачным – совершенно определённо, сумрачным. И веснушки на носу дела не спасали.

И хотя он его не понимал совсем, он понимал одно: он ему, наверное, не понравился. Ну, не привыкать. Хотя было что-то во взгляде Мымрика, когда он смотрел на него, такое, что совсем не хотелось думать дальше.

– Новенький? – спросил Мымрик Андрея-Овчарку.

Тот будто бы внутренне засуетился, хотя казалось, Андрей вовсе и не умел суетиться, подобрался и, глядя на мелкого Мымрика, торопливо заговорил:

– Да они с братом это, новенькие, каждый день под капельницей, потом мы его в город берём.

Как будто бы капельница могла оправдать его в сумрачных глазах Мымрика.

Тот кивнул.

Он доходил светло-соломенной головой Андрею до плеча, но тот горбился и суетился так, словно это он был Мымрику по плечо, будто бы ему надо было задирать голову, чтоб посмотреть тому в лицо.

– Из болезных? – иронично спросил Мымрик, не зло, а будто просто посмеиваясь внутри.

– Угу, – Андрей наклонил голову.

А Исусик подумал – странно, как будто бы в санаториях бывают другие.

– Значит, с нами будешь? – Мымрик развернулся к Исусику и вдруг преобразился.

Он улыбнулся и веснушки вспыхнули, и чёлка стала прозрачной и светящейся и показалось вдруг, что нет, это он себе, наверное, только всё придумал – про не понравился. И может быть даже он сможет стать ему самым лучшим другом.

Определенно, это был человек-хамелеон.

Они пошли к реке – Мымрик босыми ногами отмерял мостовую так, будто бы шёл по ковру и даже когда наступал на осколки разбитых бутылок или репейники, клубком закатившиеся меж камней, ему ничего не делалось. А они шли за ним, послушно, словно так оно и было надо.

У самой реки он остановился.

Они уселись на огромные серые валуны прямо у кромки воды: пузо валунов совсем ушло под воду и видно было, как колышется вокруг зеленая бахрома водорослей – мохнатой юбкой.

Все молчали, словно ждали чего-то.

– Что такое жизнь? – спросил вдруг Мымрик, не глядя ни на кого, рассматривая только одному ему видимое на другом берегу, где тоже виднелись дома и причал, похожий на деревянную стрельчатую белую кружевную веранду.

Исусик сразу понял, что это он его спросил – и еще понятно было, что все это почувствовали тоже и отвечать никто не собирается.

– Река, – сказал он тихо, – жизнь это река.

Мымрик кивнул, будто поставил ему где-то там, внутри, оценку.

– Глаза. Зачем нам глаза? – спросил он снова противоположный берег.

И снова было ясно, что это – ему.

– Чтоб отвлекать, – подумав, сказал Исусик.

– А ноги? – Мымрик покосился на него и тут же отвёл глаза, словно у него по глазам можно было прочитать правильный ответ.

– Чтоб обманывать. Чтоб думали, будто всюду можно дойти ногами.

– Что такое смерть? – Мымрик сказал это совсем громко, развернулся и пристально посмотрел Исусику в глаза.

– Жизнь? – откликнулся тот и глаз не отвел, хотя смотреть Мымрику в глаза оказалось неприятно, потому что они не давались, растворялись и невозможно было толком понять, какого они цвета.

– Молодец, – одобрительно хмыкнул Мымрик, а потом сказал Андрею и Петьке, – приводите его на сборище, подойдет. И расскажите ему сначала всё – чтоб понятно было.

Те кивнули.

Вечером, у реки, сидя с Магдой на поваленном стволе старой липы и подсчитывая, сколько звёзд соскользнуло в воду, Исусик спросил.

– А что, здесь не все больные?

– Только что проснулся? – улыбнулась та, – конечно, нет. Половина, небось, здоровых.

– Так зачем… – все не понимал он.

Голос её вдруг стал почти жестяным и чужим:

– Место хорошее. Вот родители и отправляют. Да не таращься ты на меня так. Да, и родители сволочи, и детки сволочи! – И протянула, сюсюкая, – отнимааают у больных деееток место.

– А ты?

– И я. Я тоже отнимаю. У таких, как ты. И я тоже сволочь. Скотина, да, можешь разочаровываться и не разговаривать со мной больше. И презирать можешь. Давай!

Она долго молчала, потом спросила:

– Презираешь, да? Ты ж у нас такой хороший и правильный.

– Зачем ты так? – ласково сказал он и заглянул ей в глаза, будто чтобы проверить, оттаяло ли там, внутри.

– Ладно, извини, – она отвернулась. – Расскажи лучше что-нибудь ещё.

– Так вот, Вилка. «Вилка предсказал ураган», – говорили люди и почтительно смотрели на башню, задрав голову вверх. «Вилка может что угодно предсказать», – тоном знатока говорили вечно всезнающие и для того, чтоб их слова звучали внушительнее, поднимали вверх указательный палец. Ведь если не поднять шлагбаумом палец – кто обратит на твои слова внимание?

Скоро уже каждый житель города думал, что Вилка всемогущ – и стоит ему захотеть, он сможет предсказать что угодно. Хотя он и не предсказывал-то ничего – а просто спал, когда ему хотелось спать.

«Если попросить Вилку, то может Бог деток пошлёт», – говорили в деревнях бабы. «Если прийти к Вилке на поклон – больные подымутся», – вторили жители пригородов. «Если подойти к башне и потереть рукой латунный гриб на звонке, то любое желание исполнится, так сделает Вилка», – говорили горожане. Поэтому латунный гриб горел жаром – так его захватали – и дверь башни было видно издалека. Поэтому каждый день к башне приходили бабы с корзинками яиц и пекари с мешками булок – надеялись, что всё это передадут Вилке вместе с их просьбами.

А Вилка только-то и умел, что вовремя заснуть – и поэтому с ужасом смотрел сверху, из башни, на всё это и не знал, как же ему теперь быть. Но как бы там ни было, прибытие мятного корабля Вилка ни предсказать, ни почувствовать не смог. Он не заснул и не принялся зевать, когда пахнущий мятой фрегат вошёл в гавань города и мятный дух стал заполнять еще сонные улочки…

– Ты всегда сказки без начала и без конца придумываешь? – спросила Магда чуть раздражённо.

– Я не придумываю, – сказал Исусик, – это они сами.

– Ну неважно, – не веря, конечно, отмахнулась она, – но без конца и начала – всегда так?

Он помолчал и осторожно сказал:

– Ну это же как в жизни – тут тоже без конца и без начала. Сказкам без конца и начала ведь проще поверить – они же самые настоящие?

– А, перестань, – досадливо сказала Магда. – Лучше до конца расскажи.

– Так можно же и соединить, – подумав, сказал он. – Одну с другой. Они всё равно все вместе и одно и то же – только этого незаметно на первый взгляд… Наверное, их будоражил запах мяты. Он всё время о чём-то напоминал, о чём думать и вовсе не хотелось. О прошлом, о будущем, но хуже всего то, что он напоминал о настоящем. А так ведь хотелось думать о том, как оно всё будет – когда-то. Или о том, как здорово было ещё в прошлом году за грибами ходить – сколько подосиновиков набрали. Или, к примеру, о том, что послезавтра придёт гроза. Или снег пойдёт. Или град – или ещё что-нибудь, что Вилка всему городу предскажет. Хорошо ещё было думать про кур, про урожай вишни, про море, про пшеницу, про то, как лучше испечь хлеб, чтобы дольше лежал. Чтобы не думать о настоящем. Это было неприятно. Обычно-то можно было себе запретить думать о настоящем, утопить его в завтраке и обеде, в чашке чая на полдник, запечь в новый пирог с луком или вывесить бельём в саду, пусть обтекает в полувытоптанную траву. А теперь не получалось. Потому что они просыпались – а запах мяты был тут как тут. И заставлял думать о неприятном: что жизнь утекла сквозь пальцы, пока они запекали её в пироги и вывешивали бельём на улицу.

Иногда сильный ветер разгонял мятный дух и тогда можно было жить снова – как и раньше. Но ветер бесконечно не дул и ещё от него слезились глаза. Тогда приходилось думать – что же хуже: когда слезятся глаза или когда думаешь о настоящем.

– Мята, – говорил ещё лежа в постели, Бургомистр. – Снова мята.

– Я всю ночь не спала, – жаловалась Бургомистерша, – у меня от этой мяты уже голова болит.

– Странно, – говорил Врач-терапевт, рассматривая зрачки Бургомистерши. – Очень странно. Вообще-то от запаха мяты головная боль должна проходить.

– Интересно, это мята перечная или мята колосистая, – бормотал Учёный, принюхиваясь. – А может быть вообще яблочная, блошница или какая-нибудь копетдагская. Ведь если это австралийская – то, может быть, это меняет дело, а?

И все уже забыли про то, что когда-то в гавань зашёл корабль, пахнущий мятой – и про то, что, может быть, он и сейчас там ещё стоит. Забыли про то, что это он принёс в город запах мяты. Осталась только мята – и с нею надо было что-то делать.

– Точно, – кивнула Магда, – так оно всё и было.

[Бестиарий Святого Фомы]

Хамелеоны – это просто звери. Не чудища сказочные, как кажется, а люди-звери. Они бесцветны и глаза их серы. Серый бесцветен, но это нарочно, чтобы не мешать другим цветам, которые таятся в нём. Если долго быть рядом с человеком-хамелеоном, то можно увидеть, как он меняет цвета – то ярко-зелёный, то бутылочно-бурый, то огненно-красный, как саламандра, то болезненно-жёлтый. Он может переливаться и всеми красками одновременно – если захочет. Некоторым кажется, что хамелеон принимает цвет извне, но это неправда, цвет таится у него внутри, он вытекает из его серого сердца. Если посмотреть ему в глаза, то видно, как внутри плещутся неведомые краски. Только вот старые люди говорят – не смотри в глаза хамелеону, чтобы призрачные цвета не проглотили тебя.

Он почти ничего не ест и ни на кого не охотится – ему достаточно цвета, кипящего за подбрьюшьем. По старым легендам, люди-хамелеоны размножаются только если встретят своё отражение. Может и правда это, а может и нет – только потомства у хамелеонов почти никогда не бывает.