Я очень просто устроен, элементарно даже.

Уберите его подальше – и я тут же забуду, что он вообще был.

Вот как сегодня. «С глаз долой, из сердца вон», – говорит в таких случаях мама.

Я прислушиваюсь к себе и чувствую, что и от мамы я тоже освобождаюсь, когда она так далеко.

Наверное, это очень стыдно – но я, как ни стараюсь, не могу ощутить стыда. Просто странное чувство, словно маленький камешек попал в кеды и мешается – а ты досадуешь. Или вдруг замечаешь, что на брюках у шва торчит нитка, которую ты прямо сейчас не можешь оторвать.

Когда мамы нет рядом и нет в одном городе – в общем, до неё никак не дотянуться, уходит мучительное чувство, что до неё надо дотронуться рукой и ощутить, что она вся – моя и только моя. Я становлюсь как бы самим собой – свободным от него и от мамы.

Я услышал, как где-то рядом ржут лошади.

А потом из-за холма увидел церковь, окружённую кладбищем. Очень старую – или просто такую заброшенную, что казалась старой. Грустные пустые окна, как будто кто-то ослепил её – без стёкол, только решётки, через которые светит солнце, дробясь на рваные квадратики. Огромные сводчатые ворота без дверей. И ещё одни – напротив. Деревянные почерневшие колонны – бывший алтарь, наверное – где-то наверху прорезанные в дереве звёзды сочатся солнечным светом, будто бы всё тут стало совсем дырявым.

Я понял, откуда ржание – прямо посередине, переступая тонкими ногами, вместо прихожан стояли кони. Они задумчиво ходили под потемневшими сводами, выходили через арки, моргали на ярком солнце.

Я тоже вошёл – почему-то старые церкви и заброшенные кладбища никак невозможно обойти стороной.

Внутри время застыло большим прозрачным плотным шаром, в этом шаре были и остатки деревянного алтаря, и почерневшие фрески с тонколицыми людьми. Потом мне стало казаться, что все они до ужаса похожи на него, если долго всматриваться в выцветшие глаза и высокие лбы с пятнами отошедшей краски. Когда я подумал, что вот-вот увижу безобразный шрам через всю голову, я тряхнул головой, чтоб избавиться от наваждения – и огромный прозрачный шар времени брызнул во все стороны солнечными лучами и всё исчезло.

Даже лошади – они тоже куда-то делись.

И я ушёл оттуда – на берег.

Если идти по берегу, то река то и дело прячется за деревьями – иногда её только угадываешь за ажурной занавесью зеленых листов. Чтоб не терять её, я спустился вниз и пошёл по самой кромке воды. Мне захотелось совсем освободиться от всего и тогда я снял кеды, забросил их за спину, связав шнурками и пошёл босиком. Иногда я вдруг думал, что тут могут быть ужи и гадюки, и тогда от пяток куда-то вверх шла противная дрожь.

Но я же сильный, поэтому я сразу же думал о чем-нибудь другом, и тогда дрожь проходила, а песок под пальцами казался атласным – так его пригладила река. А потом я и окончательно забыл про ужей и гадюк, потому что увидел остров.

Он был похож на огромный знак вопроса, перевернутый на бок и от этого сделавшийся большим и выпуклым. Точка его растягивалась, растекалась по реке языком песчаной отмели. А запятая горбилась холмом. Настоящей песчаной дюной.

Это мой остров – подумал я.

Только мой.

Я сразу вспомнил, как в детстве мы ездили на море, все вместе.

– Вот оно, море! – радостно сказала мама нам, прилепившимся к окну поезда.

И сразу помолодела – превратилась в девочку.

Я сначала не понял даже, что полоска, надвое делящая горизонт, и есть море. А когда понял, задохнулся, потому что мне показалось, оно затопит меня до краёв. Брат всё время молчал, положив прозрачную руку на стекло и только-то и сказал тихо: «Море». И сразу потом заболел, заставив маму весь отпуск бегать от аптеки к его постели и волноваться. Как же я его за это ненавидел…

По колено в воде – я просто стоял и видел, что до острова надо плыть. И вдруг понял, что там, за дюной, на другом конце острова, моего острова, кто-то есть. Я стоял молча, тихо, стараясь не спугнуть, будто это была птица, на которую охотишься.

Сначала я увидел кудрявую макушку, потом она там, за дюной, сделала шаг в сторону и видна стала голая спина и узкая талия.

Мне показалось, что я нарушил что-то, молча смотря на неё. Что я нагло подсматривал. А ещё что я на это имею право.

Идиот – сказал я себе внутри и тут же подумал что да, конечно же, имею – я имею право на всё, что ни захочу. Захочу – и всё это будет моё. Вот просто так.

Она вдруг почувствовала, что на неё смотрят, будто услышав мои мысли, и резко обернулась. И оказалась Машкой из нашего санатория.

Я думал, что она что-нибудь скажет, крикнет, обидит как-нибудь, тогда можно будет тоже ответить. Тоже обидеть. Мне очень захотелось её обидеть – за эту её голую спину почему-то.

Но она просто исчезла за дюной-запятой. А потом вышла уже в майке и мокрых шортах. Встала у кромки воды – видно было, как вода бежит, огибая её пальцы. Не знаю, почему я раньше не видел, какая она на самом деле красивая.

– Что, ищешь приключений на задницу, Машка? Ждёшь кого-то? Чего оголилась-то? – с издёвкой крикнул я.

Не крикнул, конечно. Представил только – как бы я крикнул.

А она бы отвернулась. Или отвела взгляд хотя бы. И сказала бы, что её все зовут Магдой, и я тоже должен, а я бы ответил, нифига, плевать я хотел на всех, и кто там кого как зовёт…

Но она просто стояла и молчала. И я молчал. А потом стало совсем как-то больно от молчания и тогда я повернулся и пошёл прочь по берегу.

Наверное, она смотрела мне в спину – не отрываясь, как до этого – в лицо.