Горят свечи, ставни закрыты, портьеры опущены, веселый огонь пляшет в камине. В старомодной гостиной уютно, но Ричард Марстон нервничал, как никогда. Он внимательно просмотрел раздел некрологов в газетах, но сообщения о смерти сэра Гарри среди них не было. Ничего больше он не читал.

Некоторое время Ричард стоял спиной к огню. Он был похож на человека, подхватившего простуду, которого ничто не может согреть. Такого состояния он не предвидел и почти жалел, что сделал то, что сделал. Дверь была заперта, но на всякий случай он подошел и подергал ручку. При нем было то, что смущало и даже пугало его, словно это была улика, указывающая на убийцу.

Сев в кресло, он вытащил из нагрудного кармана довольно большую пачку бумаг, перевязанную красной тесьмой с печатью. На верхнем листе карандашом, почерком сэра Гарри, было написано: «Заверено Дарби Мейном и Хью Феником», ниже стояла дата.

Вздрогнув, Марстон убрал бумаги обратно в карман и обыскал комнату – открыл два старых шкафа и заглянул за шторы, чтобы убедить воспаленную фантазию в отсутствии соглядатаев.

Потом он снова вытащил бумаги, сломал печать, разрезал тесьму и, держа их дрожащими руками, прочитал:

– «Последняя воля и завещание сэра Гарри Рокстона из Дорракли, графство ***, баронета».

Это было великое кощунство. Он ограбил мертвого! Но в его действиях больше не было нерешительности.

Вот что он прочитал далее:

– «Я, Гарри Рокстон и т. д., баронет Дорракли и т. д., будучи в здравом уме и твердой памяти, оставляю свою последнюю волю…»

Чем дальше читал Марстон, тем сильнее темнело его лицо.

– Четыре попечителя, – пробормотал он. Так как он не был экспертом, у него никак не получалось ухватить смысл завещания. – Ну да, две тысячи двести фунтов стерлингов в виде ренты – ренты! – которая будет выплачиваться до конца жизни равными суммами первого мая, первого августа… да… и так далее… в качестве оплаты за все вышеупомянутые поместья и так далее. Ну, что еще? – Его голова медленно качалась из стороны в сторону, пока он читал. – Блаунт получит двести в год! Я догадывался, что этот старый методист знает о его намерениях. Так, дальше о деньгах… Пять тысяч фунтов. Пять тысяч для меня? А… из двадцати тысяч ста фунтов в государственных облигациях. Скромно, учитывая все обстоятельства, и рента всего в две тысячи двести в год до конца моей жизни, да еще аренда поместий, как я узнал, почти девять тысяч… – произнес он с презрительным смешком. – И на этом все! – Марстон хлопнул себя по колену. – А все остальное, – пробормотал он, – земля и деньги, без исключения, отходит мисс Этель Уэр. Она – хозяйка владений, я – нищий, получающий ренту! – Он чуть не задохнулся от ярости и обиды. – Теперь я понимаю, чего он добивался. Вижу смысл… И вижу свой путь. Я не должен допустить ошибку, хотя… ошибки не может быть. Все предельно ясно.

Он быстро сложил завещание и убрал бумаги в карман.

За прошедшие полчаса его лоб потемнел, щеки впали.

Чуть позже он вытащил другую бумагу, очень старую, потрепанную по краям, надписанную «Дело в отношении Ричарда Рокстона Марстона, эсквайра». Полагаю, в тот день он прочитал ее по крайней мере раз двадцать во время поездки в Дорракли. «Нет, ничто на свете не может быть яснее и точнее, – думал он, – это так же верно, как то, что дважды два – четыре».

В завещании были указаны два свидетеля, которые оставили свои подписи в присутствии друг друга, – технически все было верно. Но он говорил с ними по приезде в Дорракли и узнал достаточно, чтобы убедиться: они ни о чем не догадываются. Это были работники сэра Гарри. Старик вызвал их в день, когда было составлено завещание, и заставил расписаться в дюжине разных документов, которые сами они считали договорами об аренде, но не были уверены. Сэр Гарри никогда не говорил с ними о завещании.

Марстон спросил также и миссис Шеклтон, но и она никогда не слышала, чтобы сэр Гарри говорил о завещании.

Пока новости о смерти сэра Гарри основывались лишь на телеграмме, которая могла оказаться поддельной или поспешной, Марстон не осмеливался сломать печать на бумагах. Письма мистера Блаунта и мистера Джалкота, которые он прочитал вечером, исключали ошибку или розыгрыш.

Теперь он мог спокойно решить проблему, которая стояла перед ним. Должен ли он удовлетвориться рентой и пятью тысячами от облигаций или разумно получить все, уничтожив завещание?

По прошествии времени я уверенно говорю: он мог бы рассчитывать на мою верность и получить все, женившись на мне. Все, что требовалось от него, – оставить завещание в комнате сэра Гарри, и дело пошло бы своим чередом.

Возможно, он тоже так думал, но мистер Блаунт был назначен – с внушительными полномочиями – моим опекуном, и одной из его обязанностей было проследить в случае моего замужества, чтобы кандидат на мою руку был достойным и чтобы все условия моего благополучия были соблюдены.

Мистер Блаунт был тихим, благодушным, но очень решительным человеком во всем, что касается службы. Зная мнение сэра Гарри о племяннике и содержание завещания, мог ли он принять без возражений кандидатуру мистера Марстона как жениха? И даже если да, мистер Блаунт определенно не одобрил бы брачное соглашение, ущемляющее мои права. Соглашение должно было поддерживать мое превосходство, созданное завещанием. У меня не было голоса в этом вопросе, и Марстон, вполне естественно, мог заключить: почему с таким везением и свободой в руках он должен подчиняться условиям, которые его ограничивают?

С точки зрения Марстона, даже удовольствие лишить мистера Блаунта небольшой ренты, смехотворной, если подумать, имело свое значение. Угодливый и внимательный помощник дяди приводил его в ярость. Викарий в их разговоре раскрыл ему кое-что:

– Мистер Блаунт сказал, что он долго уговаривал и даже умолял сэра Гарри исполнить завещание, которое было составлено ранее, для чего требовалась лишь его подпись, но, увы, безуспешно.

Но что именно было в этом завещании, викарий не знал.

Приближался момент принятия решения. Как-то давно мистер Марстон читал в газетах о любопытном судебном разбирательстве. Джентльмен отправился в заброшенный дом с единственной целью – уничтожить завещание, которое могло бы ему навредить. Его-де преследовала мысль о том, что если он сделает это в деревне, где жил, то преступление каким-то образом будет обнаружено. Соответственно, он посетил, со множеством предосторожностей, старый дом, со всех сторон окруженный густым лесом. Дальше началось самое интересное. Мальчик, ищущий галок, увидел дым, выходящий из трубы. Заинтересовавшись, он подкрался к окну и, заглянув внутрь, увидел, как что-то горит в камине, а рядом с камином стоит мужчина. Почувствовав взгляд мальчика, мужчина вздрогнул, обернулся и быстро вышел из дома. Воображая погоню, он не осмелился вернуться.

Кончилось тем, что мужчину заподозрили в краже завещания, мальчик опознал его, обугленные клочки бумаги нашли в камине, подвергли химической реакции и обнаружили запись, часть которой содержала подписи завещателя и свидетелей. Спасенную часть сравнили с черновиком, хранящимся у адвоката покойного. Так преступление было доказано, а завещание восстановлено с помощью косвенных доказательств.

Так можно ли быть слишком осторожным в подобном деле? По всему выходило, что эффективно скрыть все следы уничтоженного завещания так же сложно, как следы убийства.

Марстон подумал было отказаться от своей затеи и удовлетвориться рентой и безопасностью. Но это было лишь мимолетное искушение, и оно прошло.

Он тихо отпер дверь и позвонил в колокольчик. Слуга обнаружил его на диване читающим журнал. Марстон попросил чай и больше ничего, он был точен в указаниях, так как не хотел, чтобы слуга задержался в комнате. Вскоре тот вернулся с чаем и обнаружил, что постоялец, как и прежде, погружен в чтение.

– Ваш чай, сэр.

– Не беспокойте меня, пока я не позвоню, – сказал Марстон, и слуга удалился.

Марстон читал журнал еще три минуты. Затем встал, на цыпочках подошел к двери и прислушался. Повернул ключ, подергал ручку и убедился, что дверь закрыта.

Завещание было у него в руках. Он окинул комнату мрачным взором и положил бумаги в самый центр углей. Те лениво занялись, свернулись, а затем вспыхнули с тихим щелчком, от которого он вздрогнул сильнее, чем от выстрела пушки. Небольшое пламя казалось ему костром, освещающим безграничное ночное небо мстительным мерцанием и отбрасывающим сияние на обширные владения покойного сэра Гарри. Когда пламя взметнулось в последний раз и потухло, ему показалось, что в комнате не осталось света, что он не видит ничего, кроме мириад красных точек, извивающихся на черных хлопьях.

Ричард Марстон был человеком излишнего мужества и совсем не совестливым. Но у каждого человека есть страхи, которые никуда не исчезают, а у самых бессовестных остается призрак давно убитой совести, который, иногда воскресая, наводит на них ужас. Щипцами он давил угли на пепле завещания и чувствовал слабость и головокружение, как после кораблекрушения, когда с кровоточащей головой попал в Мэлори. Такое же знаменательное событие произошло и сейчас.

Через десять минут, во время которых Марстон не отрывал глаз от места, где тлели угли, он поднес свечу, чтобы проверить, не осталось ли следов от сожженного. Потом украдкой открыл окно, чтобы выпустить запах горелой бумаги.

Мистер Марстон закурил сигару. Отпер дверь, позвонил в колокольчик и заказал грог. Ожидание закончилось, кризис миновал.

Он решил сидеть здесь до утра, чтобы убедиться, что огонь в камине догорел.