Иногда мне казалось, что даже без Откровения мы могли бы обнаружить, что человеческая раса рождена для бессмертия. Смерть появилась без приглашения. Дети не могут в нее поверить. Впервые они встречают ее с любопытством и удивлением. Они долго не осознают ее настоящий характер и не верят, что она придет за всеми. В конце жизни мы едва ли искренни, когда говорим о собственной смерти.

Увидев, что маме лучше, я больше не думала об опасности: будто ангел смерти никогда не стоял в наших дверях и я никогда не видела мимолетную тень его духа в маминой комнате.

Чем больше ко мне возвращалось сил, тем мрачнее и взволнованнее я становилась. Меня преследовали никогда не спящие и вполне обоснованные предчувствия опасности. Во-первых, я оставалась в неведении относительно того, опасно или же смертельно был ранен месье Дроквилль, и не могла ничего узнать о нем. Да, Ребекка получала воскресную газету, в которой описывали все ужасы недели, и день за днем перечитывала ее, пока не выходил новый номер. Если бы имя месье Дроквилля, которое она знала, появилось на страницах, у нее был бы шанс прочитать его, а если бы она прочитала, то, несомненно, упомянула бы об этом. Однако втайне я ужасно боялась. С тех пор как мое выздоровление перестало быть сомнительным, мистер Кармел не возвращался. И оружие, которое выпало из моей руки, находилось у него.

В хранении этой проклятой улики и уклонении от встреч со мной было зловещее предзнаменование. Кому, как не мне, знать о его принципах, которые заставляют признавать все личные размышления, чувства и дружбу несуществующими, если они мешают всеохватывающему и первостепенному долгу его ордена. Я жила в постоянном напряжении – неудивительно, что выздоравливала я все-таки не очень быстро.

Однажды, когда мы долго молчали, я спросила Ребекку, как я была одета в тот вечер, когда пошла к лорду Челлвуду. И немедленно успокоилась, когда она сказала, что среди всего прочего на мне была плотная черная вуаль. Это все, что мне было нужно знать, ибо я не могла безоговорочно полагаться на свои воспоминания сквозь пелену и морок жара. Я утешала себя мыслью, что ни месье Дроквилль, ни мистер Марстон не видели моего лица.

В таком состоянии тревоги я жила две или три недели, и в эти дни случилось некое происшествие. Однажды я сидела в кресле в гостиной, окруженная подушками, и почти дремала. Мама была со мной – читала Библию, что теперь делала часами, иногда со слезами, но всегда с дрожащим интересом потерявшей все остальное.

Я уснула. Разбудил меня голос, от которого я пришла в ужас. Я подумала, что все еще сплю или сошла с ума. Это был гнусавый и энергичный тенор месье Дроквилля, с привычной быстротой говоривший в комнате – не с мамой, она вышла из гостиной, пока я спала, но с Ребеккой.

К счастью для меня, передо мной стояла ширма, и, полагаю, он не знал, что я нахожусь в комнате. От каждого движения его ноги по полу, от каждого резкого слова мое сердце стучало быстрее. Я боялась шевельнуться и почти боялась дышать, чтобы не привлечь его внимание.

Болезнь лишила меня спокойствия. Я опасалась, что, энергичный и любопытный, каким он всегда был, Дроквилль заглянет за ширму, увидит меня и заговорит. Я не знала цели его визита, но в ужасе угадала и, лежа на подушках, неподвижная, с закрытыми глазами, слушала, как он допрашивает Ребекку о сроках и природе моей болезни.

– Когда мисс Уэр в последний раз выходила до болезни? – спросил он.

– Не могу назвать точную дату, сэр, – ответила Ребекка уклончиво. – Она редко покидала дом до болезни, так как ее мама была очень плоха.

Притворившись, что изучает факты моей болезни просто как врач, он предложил немедленно меня осмотреть. Это так и прозвучало:

– Могу я осмотреть ее? Я доктор, вы знаете. Где мисс Уэр?

Миг тишины, предшествующий ответу, показался мне вечностью. Ребекка, однако, ответила довольно твердо:

– Нет, сэр, благодарю. Ее регулярно посещает доктор, и сейчас она спит.

Экономка не раз слышала, как я с ужасом говорю о месье Дроквилле, и не забыла о моей неприязни.

Он колебался. Я слышала, как он стучит пальцами, размышляя, по другую сторону ширмы.

– Ну, – задумчиво протянул он, – это ничего не значит. Мне все равно, возможно, это к лучшему. Но вы можете передать миссис Уэр, что ее записка найдет меня по старому адресу и я буду очень ей рад.

Я услышала, как он вышел из комнаты, а затем быстро сбежал по лестнице. Входная дверь тихо закрылась за ним.

Страх, который внушил мне этот мужчина, и не без причины, был неописуем. Я не могу ошибаться в моих воспоминаниях на сей счет, так как сразу после его ухода я потеряла сознание.

Когда я оправилась, мои страхи вернулись. Тот, кто не испытывал подобного ужаса, не знает, каково это – хранить опасный секрет, каждый час боясь чего-то нового, когда не с кем посоветоваться, когда ты можешь рассчитывать только на себя. Даже мамин удрученный дух воспламенился из-за наглого, как она сказала, визита месье Дроквилля. Мой гнев был подавлен страхом. Мама была возбуждена, она многословно перечисляла, прерываясь на рыдания и потоки слез, список своих обид и страданий, ответственность за которые она возложила на этого человека.

Однако через час буря стихла. Но в тот же день, позднее, мама слегла с рецидивом болезни, вызванной волнением. Приступ был несильным, но все же мучительным, а для меня – печальным доказательством того, что ее недуг серьезен и конец все ближе. Это направило мои тревоги в новое русло.

Мама была очень терпелива и нежна. Когда я сидела у ее постели, глядя в ее печальное лицо, какая невыразимая любовь, какая печаль тревожили мое сердце! Около шести она уснула, и тогда мои мысли начали блуждать, а страхи вернулись. Это не к добру, была уверена я, что месье Дроквилль вычислил наше угнетающее жилище. Что бы он ни предпринял относительно моего преступления – или мании, – им руководила не страсть или социальные соображения, но политика принципов, которые я не понимала. У меня не было догадок, я находилась в полной темноте, окруженная всеми фантазиями, которые воображение может вызвать из бездны.

Мне было не суждено долго оставаться в неопределенности.