Теперь я уверена, что нечестивая софистика, к которой прибегают гордые умы в горе,– это ужасающие внушения чужих умов, намного превосходящих первые. Когда они обращаются к нам, мы слушаем, когда они стучат в дверь, мы спускаемся и открываем им, мы приглашаем их отужинать с нами, мы называем их гостями, они становятся временными жильцами дома, разделяют наши пути и постели, шпионят за нами, их мысли становятся нашими мыслями, их злоба – нашей злобой, их цели – нашими целями, пока, сами того не осознавая, мы не становимся их рабами. И тут, когда предоставляется возможность, они, как говорит доктор Джонсон[49], «хватают нас». Нечто подобное почти случилось со мной. Вы об этом еще услышите.

Внезапно меня охватил страх возвращения домой. Я не могла вернуться, но у меня не было другого выбора, кроме смерти. Едва я подумала о смерти, как я прониклась этой идеей. Смерть в моих глазах стала такой прекрасной! Неопределенный соблазн этой встречи все сильнее притягивал меня.

Двое мужчин как раз проходили мимо меня, когда один сказал другому: «У моста Ватерлоо прилив – должно быть, луна там прекрасна». Его слова совпали с моими мыслями. В более радостные дни я читала в газетах о том, как несчастные девушки прекращали свои страдания, перелезая через балюстраду моста Ватерлоо в черную пропасть, усеянную отраженными точками фонарей, и ступая в объятья смерти. Что же, я пойду к тому мосту – люди подскажут направление, – и когда я там окажусь, улица уже будет пустынна. Не могу сказать, что я решилась на это, не могу сказать, думала ли я вообще об этом, но эта мысль завладела мною, как тоска ребенка по дому.

На улицах было тише, но некоторые магазины еще работали, и среди них ювелирный. Ставни были закрыты, только дверь оставалась открытой. Я вошла, не понимая зачем. Наверное, лихорадка затронула мозг. В магазине были трое мужчин: один за прилавком – чопорный человек с приклеенной улыбкой, которого я приняла за владельца, а двое других были покупателями. Один из них был молодым человеком. Вполоборота ко мне он сидел на стуле перед витриной, в которой сверкали украшения. Второй, старше, одетый в черное, стоял спиной ко мне. Тихо и буднично они обсуждали достоинства кинжала, который, судя по их разговору, молодому человеку рекомендовали как средство против гаррот[50]. Я плохо слышала и была не в состоянии понять их разговор. Мужчина постарше, разговаривая, то клал небольшой кинжал на витрину, то снова брал и крутил в руках.

Яркий газовый свет, бьющий в глаза, был болезненным. Я не помню, зачем я вошла в магазин, помню только, что стояла в дверях в слепящем газовом свете.

Ювелир, тихо и учтиво говоривший с покупателями, показывая им, без сомнений, особые экземпляры своей коллекции, сурово посмотрел на меня из-за прилавка и сказал:

– Да, мадам?

Я ответила:

– Можете разменять соверен?

Должно быть, я сошла с ума, ибо, хотя и говорила с искренней верой, при мне не было ни шиллинга. Это была не забывчивость, но настоящая иллюзия, поскольку я не только ясно представляла соверен, но как будто чувствовала его в руке.

– Простите, не могу вам помочь, попробуйте в другом месте, – сказал ювелир, обратив на меня жесткий взгляд.

Думаю, он убедился, что я не воровка, и продолжил разговор с молодым человеком, который делал выбор и которому, возможно, было сложно угодить.

Я повернулась, чтобы выйти из лавки, а ювелир в эту минуту удалился в соседнюю комнату, наверное, в поисках чего-то более подходящего для привередливого клиента. Лиц покупателей я не видела, но заметила, что молодой человек несколько раз оглянулся на меня через плечо. Он сказал, вынув портмоне из кармана:

– Прошу прощения, возможно, я могу разменять вам соверен.

Я подошла ближе. То, что случилось дальше, казалось мне сном, в котором наши мотивы зачастую столь туманны, что собственные действия становятся для нас сюрпризом. Был ли это момент безумия или прозрения, не знаю, ибо в страдании, если мужество нас не подводит, наши мысли всегда грешны.

Мучимая болью, головокружением и стыдом, в плаще и под траурной вуалью, я стояла в слепящем свете газовых ламп, от которого болели глаза. Не могу сказать, какой интерес представляло для меня обыденное зрелище передо мной. Какие звуки, какие жесты поразили мои больные чувства шокирующим узнаванием? Жесткий гнусавый голос старшего мужчины в черном, который склонился над витриной, несомненно, принадлежал месье Дроквиллю! Он беседовал со своим спутником и не озаботился взглянуть на меня. Он не представлял, какой образ смерти стоял рядом с ним!

Они больше не говорили о красивом кинжале, который лежал на стойке. Теперь месье Дроквилль дал волю своей циничности на другую тему. Представьте, он давал сатирическую оценку характера бедного папы. Я видела ухмылку, пожатие плеч, в его насмешливой речи звучало имя, ставшее для меня священным, я слушала оскорбления из уст человека, который все это устроил. Любимый погубленный папа! Смогу ли я когда-нибудь забыть бледную улыбку отчаяния, жалкий голос, которым в ту ужасную ночь он сказал: «Это сделал Дроквилль – он разбил мне сердце». И вот этот самый Дроквилль стоит здесь с презрением и триумфом на безжалостном лице, бедный папа гниет в кровавом саване, а мама умирает! Какое мне дело, что со мной станет? Казалось, ледяной холод пронзил меня до кончиков пальцев. Двигаясь как тень, я подошла к прилавку, наклонилась, и рука, которая сейчас держит перо, вонзила кинжал в грудь Дроквилля.

В следующий миг его лицо потемнело, взгляд стал испуганным и пустым. Рот открылся, чтобы заговорить или закричать, но не издал ни звука; его глубоко посаженные глаза, смотрящие на меня, меркли, он оседал назад, шаря рукой, будто хотел отвести другой удар.

Было ли все это реально? Секунду я стояла, застыв от ужаса, затем, охнув, бросилась в дверь.

Как я впоследствии узнала, из-за несчастного случая спутник Дроквилля был хром, что способствовало моему побегу. Однако вскоре началась погоня. Я слышала крики и топот. Улица была пуста, когда я выбежала из лавки, и несколько секунд мои шаги были единственными звуками. Я летела со скоростью ветра. Повернула налево на узкую улочку и с нее вправо, на тропинку. Звуки погони не стихали, но так как силы оставили меня, я остановилась за какой-то подпоркой у ворот каретного сарая. Я оставалась там лишь секунду. Почти суицидальная глупость подталкивала меня, и, не знаю почему, я вышла из укрытия, намереваясь сдаться преследователям.

Я медленно сделала несколько шагов им навстречу. Один из преследователей, мужчина без шляпы, крича: «Стой, стой, полиция!», быстро пробежал мимо меня. Видимо, он не мог представить, что я, медленно идущая ему навстречу, могу быть беглянкой.

Миг, в который я ожидала погибели, прошел без вреда для меня.

Благодаря инстинкту, случайности или чуду я проделала оставшийся путь домой. Когда я подошла к каменной стене, Ребекка Торкилл стояла там, в панике высматривая меня. Убедившись, что это я, она выбежала с криком:

– Ох, слава богу, мисс, это вы, дитя мое!

Экономка обняла меня и расцеловала с искренней страстностью. Я не отвечала на ее ласки, настолько была измотана. Случившееся казалось мне страшным сном. Голос Ребекки звучал для меня глухо. Я видела ее, как бредящие видят нереальные предметы. Пока она вела меня наверх, обнимая крепкой рукой за талию, я не проронила ни слова.

Я услышала, как она сказала: «Вашей матушке лучше, сейчас она спокойна», но не могла сказать: «Слава богу!» и осознавала, что даже взглядом не выражаю удовольствия или понимания.

Ребекка, тревожно всматриваясь мне в лицо, отвела меня в гостиную. Я не сказала ни слова, не посмотрела по сторонам. Застонав, я села на диван. Меня трясло.

Теперь передо мной стоял другой фантом и говорил с Ребеккой. Мистер Кармел… Его большие глаза – какими темными и измученными они казались – смотрели на меня почти с болью! Что-то выпало из моей руки на стол, когда пальцы расслабились. Я и забыла, что что-то держу. Они оба посмотрели на этот предмет, а потом друг на друга с тревогой и даже ужасом. Это был кинжал, запятнанный кровью.

Я не могла следить за их разговором. Мистер Кармел быстро взял нож, посмотрел на него, на меня и снова на Ребекку с неуверенностью. И правда довольно зловещая находка, особенно со следами крови на дрожащей руке. Он снова внимательно осмотрел кинжал, потом вложил в руку Ребекки и что-то сказал.

Какое-то время они беседовали. Я не понимала и не хотела понимать, о чем они говорят. Мне было все равно, что со мной станет.

– Вы не ранены, дорогая? – прошептала Ребекка совсем рядом со мной, смотря на меня честными глазами.

– Я? Нет. О, нет, – ответила я.

– Не этим ножом?

– Нет, – повторила я.

Мне быстро становилось хуже.

Прошло немного времени, и я увидела, как мистер Кармел помолился, сложив руки, и потом услышала, как он четко говорит Ребекке:

– Она очень больна. Я иду за доктором. – И добавил еще несколько слов.

Он казался ужасно бледным: когда он смотрел на меня, его глаза будто прожигали мне мозг. Потом к ним добавилась еще одна фигура: в комнату вошла горничная, встала рядом с Ребеккой Торкилл и, как мне показалось, что-то ей прошептала. Я не понимала, о чем она или они говорят. Горничная была так же испугана, как остальные. Остатками восприятия я почувствовала: они думают, будто я умираю. Мой затуманенный разум наполнила мысль, что я и правда перехожу в новое состояние. Черная пелена, которая так долго висела надо мной, наконец опустилась, и я не помню множество следующих дней и ночей.

Пока что секрет оставался только моим. Как говорят старые авторы, я лежала «по милости божьей» с ножом у горла, в нужде, темноте и абсолютной беспомощности лихорадки. Мой мозг ничего не помнил, губы были плотно сжаты. Но моим секретом довольно быстро завладел другой человек.

Несколько недель, как я сказала, просто стерлись из моей памяти. Когда постепенно холодный серый свет возвращающейся жизни проник в меня, я почти надеялась, что это ошибка. Мне претила ужасающая рутина существования. Я была так слаба, что, хотя жар прекратился, могла умереть в любой момент.

Наконец меня переместили в кресло, в котором, в халате и тапочках, люди обычно восстанавливаются после опасной болезни. В апатии изнеможения я сидела часами, не читая, не говоря, даже не думая. Но постепенно, понемногу мой дух ожил, и когда жизнь вернулась, черные заботы и страхи, присущие существованию, собрались вокруг меня со страшными лицами.

Однажды Ребекка, которая, несомненно, все это время жила в тревоге, спросила:

– Где вы взяли нож, мисс Этель, который принесли в руке в ночь, когда заболели?

– Нож? Я? – выдавила я, подавив ужас. – Какой нож?

До того момента я почти не осознавала, что унесла кинжал с собой. Вопрос Ребекки чуть не убил меня. Это были первые слова, связанные с той отвратительной сценой, которые я услышала.

Она описала нож и повторила вопрос.

– Где он? – спросила я.

– Мистер Кармел унес его, – ответила она, – в ту же ночь.

– Мистер Кармел? – повторила я, с ужасом вспоминая его связь с месье Дроквиллем. – Вы не имели права показывать кинжал ему и тем более – боже мой! – отдавать его.

Я встала, но была слишком слаба и рухнула обратно в кресло.

Не буду отвечать на ее вопросы. Она поймет, что тревожит меня, и отстанет.

Сцена в ювелирном магазине оставалась в моей памяти, украшенная яркими красками и огнями. Но в ней появился еще один, возможно, самый кошмарный элемент.

Постфактум я узнала второе лицо – того, кто был рядом с Дроквиллем. Этот человек встал между мной и раненым, когда я отшатнулась после удара. Одна рука была протянута ко мне, чтобы не допустить новый удар, другой он подхватил упавшего.

Иногда я сомневалась, не иллюзия ли тот страшный эпизод. Иногда мне казалось, что бледное лицо, горящие глаза, нахмуренные брови, шрам на лбу, стертая улыбка – что все это принадлежало призраку.

Молодой человек, который рассматривал вещицы в витрине и предложил разменять мой воображаемый соверен, был тем самым мужчиной, который потерпел кораблекрушение близ Мэлори, тем мужчиной, который в лесу Пла Ильд дрался на тайной дуэли, тем мужчиной, который впоследствии со столь безрассудной дерзостью заявил, что любит меня, тем мужчиной, который на какое-то время захватил мое воображение, тем мужчиной, относительно которого я получала предупреждения столь темные и значительные.

Ничто не было более ярким, чем эта картинка, и более неопределенным, чем ее реальность. Я не увидела узнавания в его лице: все случилось так быстро. Ну, мне было все равно. Я умирала. Чем был для меня этот мир? Я подписала себе смертный приговор и хотела принять судьбу, а не возвращаться к ужасающей реальности.

Моя бедная мама, которая ничего не знала о моем страшном приключении, переживала одно из тех обманчивых улучшений, которые иногда будто бы обещают долгую отсрочку в той форме сердечной болезни, которой она страдала. Она только знала, что у меня воспаление мозга, но, конечно же, не догадывалась, насколько близко я была к смерти. Теперь я быстро и уверенно восстанавливалась, но была так слаба и к тому же сломлена, что воображала, будто должна умереть, и думала, что домочадцы, пусть и с добрыми намерениями, обманывают меня.

Наконец я обнаружила себя сидящей в кресле. Мама, обрадованная моим выздоровлением, теперь часто бывала со мной. Осмелюсь сказать, она была встревожена больше, чем предполагала Ребекка.

От мамы я узнала, что деньги, на которые мы жили во время моей болезни, дал мистер Кармел. Хотя их было немного, думаю, ему стоило огромного труда достать их, ибо человек его положения, как я предполагала, не может владеть собственными средствами. Он был очень добр. Я ничего ему не сказала, но была благодарна: его непоколебимая верность глубоко тронула меня. Мне было интересно, как часто мистер Кармел справлялся обо мне во время болезни или выказывал интерес к моему выздоровлению. Но я не осмеливалась спросить.