Солнце садилось, когда на цыпочках, как можно тише шурша платьем – мне не хотелось потревожить сон мамы, – я выскользнула из ее комнаты, чтобы дать указания Ребекке Торкилл. Спускаясь по темной лестнице, я встретила нашу горничную из Мэлори, которая что-то сказала, указывая на гостиную. Я видела, что ее губы двигаются, но, как случается, когда ты занят своими мыслями, не услышала, что она сказала.

Следуя указанию ее руки, я вошла в гостиную.

Наш дом стоял на небольшой возвышенности, а ближайшие дома были низкими, и последние лучи заката, красные от дыма и тумана, проходя над крышами, тускло освещали дубовые панели на стене. Окна, однако, были узкими, и в комнате было довольно темно. Я увидела, что кто-то стоит в проеме окна, и нерешительно остановилась у двери. Гость повернулся, и солнце осветило его черты. Это был мистер Кармел. Он быстро подошел ко мне и сказал, как мне показалось, очень холодно:

– Вы можете уделить мне несколько минут наедине, мисс Уэр? Мне надо вам кое-что сказать, – добавил он, когда я не ответила. – Это важно, и я буду краток.

Мы стояли у двери. Я согласилась. Он тихо закрыл дверь, и мы бок о бок подошли к окну, где он прежде стоял. Тусклое свечение, похожее на далекий пожар, озарило его лицо. Какие удивительные темные глаза, подумала я, какие воодушевленные! И вряд ли я видела, чтобы человеческие глаза выражали такое страдание. Я прекрасно знала, о чем он хочет поговорить.

На его лице лежала тень исповеди. Ведь это перед ним в моменты полной откровенности прихожане раскрывают все свои ужасные секреты, которые он подвергает меланхоличному изучению. Для сострадательного, гордого, чувствительного разума должность исповедника может быть полна самоуничижения, боли и ужаса. Мы, знающие только собственные секреты, не представляем изумление, печаль и отвращение, которые по размышлении возникают над откровениями других. Размышление это может обнаружить, что стандарт человеческой природы не превышает некоторый определенный уровень.

– Я принес вам это, – сказал он еле слышно, держа нож в согнутой чашечке ладони. Его измученные глаза смотрели прямо на меня, когда он сказал: – Я все знаю. Если вы не запретите, я сегодня же брошу кинжал в реку – доказательство поступка, за который вы ответственны не больше, чем лунатик ответственен за то, что сделал во сне. На месье Дроквилля я не имею влияния, напротив, это он приказывает мне. Но в одном я уверен: пока ваши друзья не будут оспаривать завещание леди Лорример – а я уверен, что они и не решатся на такой шаг, – вам не нужно бояться его. – Я ничего не ответила, но, думаю, он увидел в моем лице что-то, что заставило его добавить с большим нажимом – Можете не сомневаться.

Я тут же успокоилась, ибо знала, что ни у кого действительно нет намерений устраивать в суде разбирательства относительно завещания.

– Но, – продолжил он с той же тревогой в глазах, – есть человек, который может причинить вам беспокойство. Есть обстоятельства, о которых вы еще не знаете, но которые могут снова свести вас с мистером Марстоном. Если это случится, вы должны быть готовы. Он упоминал то, что внушает эти опасения, но, думаю, это просто предположение. Невозможно, чтобы он с уверенностью узнал вас. Если, повторюсь, вы случайно окажетесь под одной крышей с ним, будьте разумны, держитесь от него подальше. Ничего не подтверждайте, разбейте его подозрения и хитрость максимальной осторожностью. Он движим целью посрамить вас и вовсе не наделен совестью или милосердием. Хотел бы я внушить вам весь ужас этого злобного и опасного характера, который был приобретен на горьком опыте. Я могу только повторить мое предупреждение и умолять вас действовать согласно ему, если настанет такое время. – Он взглянул на оружие в своей руке. – Я избавлюсь от него сегодня же, как и обещал.

Мистер Кармел не выказывал эмоций или признаков особого интереса ко мне, но его голос и взгляды внушали мне трепет. Я еще не простила его и не отреклась от гордости. Мое расставание с ним в нашем бывшем доме было еще свежо в моей памяти. Как и в его, полагаю, ибо поведение было отчужденным и даже строгим.

Он словно прочитал мои мысли.

– Наше старое знакомство, мисс Уэр, закончилось по вашей воле и, если подумать, с моим добровольным подчинением. Когда мы расстались в последний раз, я думал, что нам не суждено встретиться вновь, и этот разговор не доброволен, но вызван необходимостью. Я просто выполнил свой долг, и, искренне надеюсь, не напрасно. Должно случиться что-то очень неожиданное, чтобы я вновь вас побеспокоил.

Он не выказывал желания поговорить со мной о чем-то ином. Реальное, как и метафорическое, расстояние между нами увеличилось – он был уже у двери. Открыв ее, он попрощался очень холодно, совсем не так, как в прошлый раз.

Я только сказала:

– Я очень благодарна вам, мистер Кармел, за заботу обо мне… обо мне, несчастной!

Он не ответил, вновь попрощался, так же холодно, как за минуту до этого, и вышел из комнаты.

Я увидела, как он уходит от нашего дома в быстро угасающем свете. На душе у меня становилось все тяжелее. Во время нашего скупого разговора я хотела протянуть ему руку и попросить простыми словами помириться со мной. Я сгорала от желания сказать, что судила его слишком строго и что мне жаль, но гордость запретила мне это сделать. Думаю, его гордость тоже заставляла держаться отчужденно. Так я потеряла друга. По моим щекам потекли горькие слезы.

Сидя у окна, я смотрела на выцветающие краски вечера и печальное небо над крышами, которое даже сквозь извечный лондонский смог казалось поэтичным и нежным, пока свет не померк и в сумерках не засияла луна. Потом я поднялась наверх и обнаружила, что мама еще спит. Когда я стояла рядом с ее постелью, Ребекка Торкилл прошептала мне:

– Она кажется очень бледной, бедняжка, вы так не думаете, мисс? Слишком бледной.

Я тоже так думала, но мама спокойно спала. Каждое изменение в ее внешности теперь было предметом тревоги, но ее час еще не пришел. Я начала беспокоиться, что она потеряла сознание, но тут она проснулась и сказала, что хочет сесть. Румянец к ней не вернулся: она казалась слабой, но пообещала нам, что скоро снова станет собой.

Мама спустилась в гостиную, и вскоре ей и правда будто бы стало лучше: она говорила больше, чем с тех пор, как нас постигло это ужасное несчастье, и она действительно была больше похожа на прежнюю себя – на ту нежную себя, какой я ее видела вдали от театрального Лондона, среди прекрасной тиши ее родины.

Ребекка Торкилл время от времени заходила в комнату и вставляла слово на манер верных деревенских слуг, чтобы поддержать беседу.

Впоследствии я кое-что узнала о приключениях мистера Кармела тем вечером. Ему пришлось зайти в два-три места, прежде чем он вернулся в свой временный дом. Друг, путешествующий за границей, позволил ему пожить в его комнатах в Темпле.

Мистер Кармел открыл дверь своим ключом. Был вечер, ставни остались открытыми, снаружи сияла луна, и ее тусклые лучи, косо бившие в окно, с холодной безжалостностью касались предметов в темной комнате.

Для человека подавленного что может быть более удручающим, чем возвращение в пустые неосвещенные комнаты? Мистер Кармел, двигаясь как тень, в меланхоличной апатии подошел к окну. Тут и там горел свет в домах напротив, но если свет этот делал улицу менее темной, то он будто добавлял мрака в его жилище.

Когда он так стоял, какое-то движение за спиной заставило его насторожиться. Оглянувшись через плечо, мистер Кармел увидел, что дверь, через которую он вошел, медленно открылась. Кто-то просунул в нее голову, потом молча вошел и закрыл дверь за собой. Фигура, плохо различимая в тусклом свете, напоминала лишь одного из всех его знакомых – последнего человека на земле, который, как он думал, хотел бы с ним встретиться. Мистер Кармел застыл, пораженный и испуганный его присутствием.

– Вот это да, Кармел, не узнаешь меня? – сказал специфичный голос. – Я видел, как ты вошел, и хотел постучать, но ты оставил дверь открытой.

К этому времени непрошеный гость дошел до окна и остановился рядом с мистером Кармелом. Бледный луч упал на примечательное лицо мистера Марстона.

–Я не призрак, хотя несколько раз был к этому близок. Знаю, о чем ты думаешь,– смерть забрала лучших? Но, может, и хорошо, что меня миновала сия участь? А, ты думаешь, что, избежав ее, я должен был лучше усвоить урок? Ну так я его усвоил. Меня чуть не убили в великой битве при Фуэнтасе. Я сражался за королеву Испании, но умереть за нее?.. Она до сих пор должна мне пятнадцать фунтов десять шиллингов и одиннадцать пенсов в британской валюте. Это лишь показывает мою удачу. В том сражении только четыре живых существа были ранены до крови: я, почтенная торговка апельсинами, мул священника и наш главный хирург, чей большой палец и бритва были сломаны пулей на излете, когда он брил солдата под зонтиком в разгар событий. Понимаешь, испанец – осмотрительный воин, и мы очень редко подходим достаточно близко, чтобы вступить в бой. Меня ранил какой-то взбалмошный дурак. Должно быть, он закрыл глаза, как Жиль Блас[51], ибо ни в одной из армий не было человека, который смог бы попасть туда, куда целился он. Ну, он чуть не убил меня: полдюйма выше, и я бы больше не увидел тебя, мой дорогой Кармел, и этот милый двуличный мир. Это было первое уродливое ранение кампании, и враг долго пользовался его репутацией. Но правда в том, что я страдал от болезни, ран и пятидесяти других причин. Я был таким жалким, каким бы меня хотел видеть любой добродетельный человек. И я изменился, клянусь честью, я так же отличаюсь от себя прежнего, как ты от меня. Я почти тебя не вижу: прошу, зажги свечи.

– Нет, пока ты здесь, – сказал Кармел.

–Почему? Чего ты боишься?– спросил Марстон.– Надеюсь, у тебя за ширмой нет маленькой французской модистки, как у Джозефа Серфеса[52], который мог бы стать хорошим иезуитом. Почему ты не хочешь зажечь свет?

– Твои непристойности здесь неуместны, – сказал Кармел, который отлично знал, что Марстон пришел не для того, чтобы болтать глупости и рассказывать о приключениях в Испании, и что его дело, каким бы оно ни было, скорее всего, гнусно. – Какое право ты имеешь входить в мою комнату? Или говорить со мной где бы то ни было?

– Брось, Кармел, подумай хорошенько: ты отлично знаешь, что я могу быть тебе полезен.

– Вовсе нет, – ответил Кармел, вздрогнув. – А если бы мог, я бы тебя ни о чем не попросил. Покиньте мою комнату, сэр.

– Ты можешь изгнать злых духов, но не меня, пока я не договорю, – ответил Марстон с улыбкой, которая в лунном свете казалась мрачной и циничной. – Я говорю, что могу быть тебе полезен.

– Довольно. Не хочу ничего слышать. Уходи, – сказал Кармел с нажимом.

Марстон снова улыбнулся и посмотрел на него.

– Ну, я могу быть полезен, – сказал он, – и не хочу быть полезен лично тебе, но ты можешь сделать мне одолжение, а это лучше делать спокойно, а не импульсивно. Ты поможешь мне? Рассказать в чем?

– Боже сохрани! – сказал Кармел поспешно. – Уверен, в этом нет ничего хорошего.

Марстон зло посмотрел на него и гневно ухмыльнулся. Через несколько секунд он сказал, все еще искоса глядя на мистера Кармела:

– Прости нам грехи наши, как мы прощаем… и так далее, да? Полагаю, иногда ты читаешь «Отче наш»? Ты долго таил на меня старую обиду – да? – из-за Гиневры?

Он не отрывал взгляда от Кармела, будто упиваясь зрелищем страданий, которые он причинил, и ему нравилось видеть дрожь и трепет, что сопровождали первую реакцию.

Услышав это имя, Эдвин Кармел резко перевел взгляд с пола на лицо гостя. Его лоб покраснел, но он продолжал молчать. Марстон не улыбался: лицо было напряжено, но в глазах застыла тайная жестокая улыбка, когда он наблюдал за доказательствами волнения Кармела.

– Ну, я не должен был называть это имя, не должен был ссылаться на него: я был неправ, – сказал он. И через несколько секунд: – Но я хотел рассказать, до того как ты рассердил меня, как я виню себя теперь за тот прискорбный случай. Это правда, клянусь! Что еще может сказать человек, кроме того, что ему жаль, когда уже ничего нельзя исправить? Только раскаяние может предложить такой человек, как я. Я видел, что ты об этом думаешь, ты меня рассердил, и я не мог не сказать то, что сказал. Но давай оставим эту печальную тему. Выслушай меня по другому вопросу, и спокойно. Это не большая просьба.

Кармел прижал руку к голове, будто не слыша его слов, и застонал.

– Почему ты не уходишь? – проговорил он жалобно, снова поворачиваясь к Марстону. – Неужели ты не видишь, что твое присутствие приносит только боль и осуждение?

– Дай мне сначала сказать, – продолжил Марстон. – Ты можешь помочь мне в совершенно безвредном и бесспорном деле. Всякий человек, который хочет перевернуть страницу, женится. Леди бедна – вот, по крайней мере, доказательство того, что дело не постыдно, – ты ее знаешь и можешь повлиять на нее…

– Возможно, я и правда ее знаю, возможно, я знаю, кто она, – все так. Но у меня нет влияния, а если бы было, я бы не использовал его ради тебя. И кажется, я знаю твои мотивы.

– Ну, предположим, мотивы есть, но это не ухудшает дело, – сказал Марстон, снова начиная злиться. – Я подумал, что приду и узнаю, расположен ли ты к дружбе. Я этого хочу, а если ты – нет, то я не могу тебе помочь. Я все равно использую тебя. Подумай хорошенько. Лучше, чтобы я был твоим другом, а не врагом.

– Я не боюсь тебя как врага, но боюсь как друга. Я ничем тебе не помогу, это давнее решение, – ответил Кармел воинственно.

– Думаю, через месье Дроквилля я это улажу. Да ты все равно мне поможешь.

– Почему месье Дроквилль должен контролировать мое поведение? – спросил мистер Кармел резко.

– Это он сделал тебя католиком и, подозреваю, крепко держит в узде твою совесть и послушание. Если он решит содействовать мне в этом деле, думаю, ты подчинишься.

– Можешь думать что хочешь, – сказал Кармел.

– Это роскошь в твоей Церкви, – усмехнулся Марстон и, снова сменив тон, сказал: – Слушай, Кармел, еще раз: зачем нам ссориться? Я не буду пугать тебя месье Дроквиллем, но ты должен сделать самую ничтожную вещь на свете – сказать мне, где живет миссис Уэр. Никто этого не знает, с тех пор как старина Уэр выставил себя дураком, бедняга! Но, я думаю, ты позволишь мне хотя бы поговорить с матерью юной леди? Скажи мне, где они. Ты же, конечно, знаешь?

– Даже если бы я знал, я бы тебе не сказал, так что это не имеет значения, – ответил Кармел.

Казалось, Марстон был разозлен. Они молчали.

– Полагаю, теперь ты все сказал, – начал Кармел, – и я снова прошу тебя уйти.

– Так я и сделаю, – усмехнулся Марстон, надевая шляпу, – хотя так сложно покидать столь романтичную, легкую и приятную компанию. Ты мог выбрать мир, но предпочел войну. Думаю, я мог бы тебе кое с чем помочь, если бы все пошло по-моему. – Он замолчал, но Кармел не отреагировал. – Ну, теперь ты идешь своей дорогой, не моей, и однажды ты об этом пожалеешь.

На этом Марстон вышел из комнаты. Стук, с которым он закрыл дверь, едва перестал звенеть в комнате, когда Кармел увидел, как его гость вышел во двор и беззаботно ушел в лунном свете, напевая мелодию.

Почему на земле есть люди, чьи тайные мысли всегда вызывают страх, и почти все их планы, если не по злому умыслу, то по другой скрытой причине причиняют вред? Большинство из нас знают такого человека – человека, на которого мы вынуждены смотреть молча, который, улыбаясь, приносит с собой чувство незащищенности, и чей уход – настоящее облегчение. Такой человек кажется мне чужаком на земле, он сообщается с невидимыми спутниками, его удовольствия не человеческие, и его миссия в этом мире жестока и таинственна. Я оглядываюсь назад с удивлением и благодарностью. Страшно положение того, кто в присутствии такого влияния, под воздействием такого обаяния теряет чувство опасности.