Не стану описывать последующие кошмарные сцены. Когда смерть приходит в сопровождении скандала, само воспоминание о ней становится пыткой. Вульгарная и отвратительная публичность, безжалостный интерес к деталям, и над всем этим мрак самого безумного и таинственного из всех преступлений! Вы тщетно всматриваетесь в тень в поисках утешительного образа надежды и покоя, но вокруг распространяется волна, которая губит всякие надежды, взращивая раздражительность. Общественный суд выносит порицание, выискивает признаки психической агонии, которые счастливому человеку невозможно даже представить, и всю жизнь эти разговоры будут омрачать сердца тех, кто любил покойного!

Но, как говорится в пословице, старой, как сам Гластонбери[47], «каким бы длинным ни был день, а вечер наступит».

Вот мама в траурной вуали и вдовьем чепце; я тоже в глубоком трауре. Люди, приходящие осведомиться и оставить карточки. Несколько записок с соболезнованиями от близких, которые, должно быть, все-таки сделали над собой усилие, чтобы написать их, – только две или три были по-настоящему добрыми. Уход, сопровождающийся огромной и внезапной переменой в жизни, всегда приносит боль. И я не верю, что в нашем кругу больше эгоистичности или меньше добродушия, чем у тех, кто находится ниже на социальной лестнице. Мы все готовы воспринимать приятные знакомства или просто интерес как нечто большее, чем они на самом деле являются, – такова человеческая природа. Но знакомства заводятся не для того, чтобы выполнять обязательства дружбы. Будь так, знакомств было бы чрезвычайно мало. Вы не должны ожидать, что люди пожертвуют собой ради вас просто потому, что они считают вас хорошей компанией, или потому, что ваши вкусы схожи. Когда вы ступаете на дорогу, ведущую в ад, люди не пойдут с вами в долгий путь. Самое большее, чего вы можете ожидать, – это элегантного и иногда сострадательного прощания.

Примерно через две недели после смерти бедного папочки пришли какие-то юридические бумаги, которые я, мало понимая в таких делах, с одобрения мамы отправила мистеру Форрестеру (как я упоминала, он был поверенным папы).

На следующий день он приехал. Мы с мамой были в ее комнате, когда пришел слуга с короткой запиской карандашом. В ней говорилось: «Бумаги важны, о деле нужно немедленно позаботиться, чтобы избежать неприятностей». Мы с мамой были встревожены. «Дело», о котором мы раньше никогда не слышали, требовало нашего немедленного внимания. Слуга сказал, что мистер Форрестер ждет в гостиной и желает знать, может ли мама его принять. Вместо этого она попросила спуститься меня, что я и сделала.

Когда я вошла, он стоял и смотрел в окно с задумчивым и недовольным лицом, будто готовился сказать что-то неприятное. Он поздоровался и сообщил, что бумаги были предупреждением о том, что если определенные закладные не будут оплачены в установленный день, то дом и мебель будут проданы. Он увидел, как я испугалась; мистер Форрестер был очень добр – казалось, он жалел меня.

– У вашей матушки есть родственник, который понимает в делах и с которым можно посоветоваться относительно нынешних обстоятельств? – спросил он.

– Челлвуд, наверное, – начала я.

– Знаю. Но это будет трудно. Кроме того, говорят, лорд Челлвуд не сведущ в таких делах. Уверен, он никогда не возьмется за это. Мы можем попытаться, но я думаю, что это пустая трата времени и бумаги. Более того, я знаю, он за границей, в Виши, – я писал ему, чтобы убедить поручиться за эти самые закладные, но он не стал или не захотел этого делать. Впрочем, это одно и то же. Не думаю, что он будет ради кого-то стараться. Вы можете вспомнить других родственников?

– Их у нас осталось мало, – ответила я. – Они слишком дальние, и мы мало о них знаем, чтобы надеяться, что они помогут.

– Но в Голден-Фрайерс есть семья Рокстон, как-то связанная с вами?

– Остался только сэр Рокстон, и он настроен к нам совсем не дружелюбно.

– Надеюсь, мисс Уэр, вы не посчитаете меня дерзким, но вы должны выяснить, не теряя времени, в каком положении вы находитесь. Траты продолжаются. Одно я знаю точно: дела бедного мистера Уэра остались в очень запутанном состоянии. Ваша матушка знает, какая сумма находится в банке?

– Сколько денег в банке? – повторила я. – Папа сказал, пятьдесят фунтов.

– Пятьдесят фунтов! О, должно быть больше, – ответил он и посмотрел, нахмурившись, в пол. Засунув руки в карманы, он какое-то время размышлял. – Не в моих правилах действовать в одиночку, когда можно получить помощь. Если миссис Уэр, ваша матушка, пожелает, я напишу разным специалистам: мистеру Джалкоту в Голден-Фрайерс, мистеру Уильямсу в Кардайлион и двум солиситорам на юге Англии. Нам нужно узнать как можно точнее, сколько осталось денег и как обстоят дела. В банке мы выясним про состояние счета. Но я думаю, ваша мама должна понимать, что, скорее всего, она не сможет себе позволить жить так, как она привыкла. Было бы предусмотрительно и правильно рассчитать всех слуг, кроме двух или трех, без которых ей трудно обойтись. Есть ли завещание?

– Не знаю. Думаю, что нет… мама тоже так считает, – сказала я.

– Я тоже так думаю, – кивнул он. – Тем более что закон обеспечивает такое хорошее завещание, какое не смог бы составить он сам. – Мистер Форрестер подумал, а потом продолжил: – Мне очень не хочется говорить о таких неприятных темах, мисс Уэр, но тут надо либо быть честным, либо молчать. Вы и ваша матушка встретите перемену обстоятельств со здравомыслием и расположением, я в этом уверен. Но боюсь, что это будет огромная перемена. Не считайте меня специалистом и передайте это матушке. Я действую как друг. Я хочу сделать все, чтобы избежать издержек, и как можно скорее предоставить вам все факты, чтобы вы поняли, с каким случаем вы имеете дело.

Он ушел с тем видом заботы, мысли и подавленного волнения, который свойствен перегруженным работой бизнесменам.

Когда такие люди уделяют нам свое время, они дарят нам нечто ценнее самого золота. Тогда я была недостаточно ему благодарна. Размышления и годы позволили мне оценить его доброе сердце.

Я стояла у окна в маленькой гостиной, довольно темной комнате, размышляя над добрыми, но тревожными словами, при которых, как при звуке колокольчика, будто поднялся занавес нового акта моей жизни. Эти словесные ужасы добавили нового яда в мое горе. Нас ждали заурядные проблемы, которые сложнее всего переносить. В этот неподходящий момент я услышала, как слуга о ком-то объявил, и, быстро оглянувшись через плечо, увидела, как входит мистер Кармел. Я почувствовала, что побледнела. Мне показалось, что его взгляд ищет маму. Я молчала и не двигалась. В зеркале отразилась моя фигура, когда я повернулась к нему. Кого он видел? Не ту Этель Уэр, к которой привык. Утреннее платье делало меня выше, стройнее и бледнее, чем раньше. Я не ожидала его увидеть. Полагаю, выглядела я так же, как себя чувствовала: взволнованная, гордая, уязвленная, возмущенная.

Мистер Кармел подошел ближе: его темные глаза смотрели на меня вопросительно. Он протянул руку, задумался и сказал:

– Боюсь, я поступил неправильно. Я не должен был просить о встрече с вами.

– Мы никого не принимаем – ни я, ни мама, – исключение было сделано для старого друга, который недавно заходил.

Собственный голос казался мне холодным и странным: я чувствовала гнев и презрение. Разве у меня не было на то причин? Я не подала ему руки и будто не заметила, что он предложил свою. Я видела, хотя не смотрела на него прямо, что он уязвлен.

– Я думал, что, возможно, у меня тоже есть некоторые права старого друга, – начал он и осекся.

– О, я и забыла. Точно, старый друг. – Я почувствовала, что горько улыбнулась.

– Вы смотрите на меня так, мисс Уэр, будто ненавидите, – сказал он. – Почему? Что я такого сделал?

– Почему вы спрашиваете меня? Спросите себя. Пусть совесть вам подскажет. Я думаю, мистер Кармел, вы последний человек, который должен был сюда прийти.

– Не буду притворяться, что не понял вас: вы думаете, я повлиял на леди Лорример, – сказал он.

– Это подлое и гнусное дело, – сказала я. – Не хочу об этом говорить или даже думать, но, хотя это возмутительно, я должна. У леди Лорример не было близких родственников, кроме мамы, и она намеревалась – она сказала это при мне – оставить ей деньги по завещанию. Думаю, это естественно и правильно, что люди оставляют деньги тому, кого они любят, – родне, а не незнакомцам. Я бы не жаловалась, если бы леди Лорример действовала по своему разумению и воле. Но все было иначе: нервная, с подорванным здоровьем женщина с приближением смерти была запугана людьми, одним из которых вы являетесь. Эти люди вынудили ее отдать все, что у нее было, в руки незнакомцев, чтобы вести теологические интриги, в которых она ничего не понимала. Это неестественно, жестоко и алчно. Добрая леди Лорример хотела бы одного – избавить нас от всего этого горя.

– Вы поверите мне, мисс Уэр? – спросил он еле слышно, крепко держась за спинку стула. – Я никогда не знал, не слышал и не подозревал, что леди Лорример просила или получала советы относительно того завещания, которое публично критиковалось в некоторых газетах. Я даже не слышал, что она составила завещание. Умоляю, мисс Уэр, поверьте мне.

– Я слышала, что в делах, к которым имеет отношение ваша Церковь, мистер Кармел, отклонение от истины есть добродетель. С уважением ко всему, что касается бедной леди Лорример, я больше никогда не хочу ничего слышать от вас или говорить с вами.

Я отвернулась к окну и несколько минут смотрела на улицу. Потом резко повернулась к нему. Он стоял на том же месте в той же позе: руки сцеплены, голова опущена, глаза задумчиво смотрят в пол. Мне показалось, что я вижу следы слез на его щеке.

Мое движение привлекло его внимание, и он мгновенно поднял взгляд:

– Позвольте мне сказать несколько слов. Какой бы жертвы ни потребовало мое божественное признание, я принесу ее с благодарностью Небесам. Нас не заставляют идти на эту службу – мы добровольцы. Невеста у алтаря не дает клятву свободнее. Мы поклялись подчиняться, страдать, сражаться и умирать. Предупрежденные, с открытыми глазами, мы все оставили позади: тщеславие, надежды и привязанности смертности, согласно слову Божьему, ненавидя отца, мать, сестру, брата; мы взвалили на себя тяжелый крест и следуем по кровавым следам Владыки; со слепым послушанием и отчаянным стоицизмом мы улыбаемся голоду, жажде, жаре и холоду, болезни, невзгодам, оковам и смерти. Такие солдаты, вы правы, отважатся на все, кроме предательства. Если бы мне приказали скрыть информацию от ближайшего друга, сохранить секрет или оказать влияние на указанный объект, я бы это сделал. Любая человеческая дружба для меня подчинена этим непоколебимым законам. Есть ли тут отклонение от истины? Но что касается завещания леди Лорример, я ничего не предлагал, ничего не слышал и ничего не думал.

Мне это показалось очень дерзким. Я была зла. Я снова улыбнулась и сказала:

– Должно быть, вы считаете все это очень глупым, мистер Кармел. Вы говорите, что готовы обмануть меня по любому поводу, и ожидаете, что я поверю в это.

– Конечно, вы в недоумении, – сказал он, – но у меня нет другого ответа, кроме этого: мне незачем вас обманывать – все это прошлое, неотвратимое и незыблемое, как сама смерть!

– Я не знаю и не хочу знать, с какой целью вы это говорите. Мне ясно, мистер Кармел, что с вашими так называемыми принципами вы не можете быть никому другом, и только глупец может быть другом вам. Мне кажется, вам чужды все человеческие чувства: такой человек внушает мне только неприязнь и страх. Вы стоите передо мной не как человек, но как дух – недобрый дух.

– Эти принципы, мисс Уэр, о которых вы говорите столь сурово, протестанты – самые религиозные – практикуют, как и мы, без малейших сомнений в своей войне, судебных делах, дипломатии, обычных делах… на самом деле везде, где подразумеваются враждебные действия.

Я ничего не ответила: возможно, не могла в тот момент. Я была слишком взволнована. Его спокойствие заставляло меня злиться еще больше.

– Я описал свои обязанности, мисс Уэр, – сказал он. – Ваше низкое мнение о них не может внушить мне предательство по отношению к вам. Да, я не могу быть другом в том смысле, в котором мир воспринимает дружбу. Я верен Небесам, и в величайших и самых незначительных вещах я подчиняюсь тому органу их воли, который Небеса поставили надо мной. Если бы все люди рассуждали более справедливо, подобные отношения не требовали бы обнаружения или защиты, они бы просто принимались как должное: разум выводит их из фактов нашей веры. Мы – создания Бога, который назначил Церковь толковательницей Его воли на земле.

– Каждый предатель – философ, сэр. У меня нет ни навыков, ни характера для подобных дискуссий, – ответила я, достаточно доказав свою последнюю позицию. – Я понятия не имела, что у вас может появиться мысль прийти сюда, и я надеюсь, что буду избавлена от боли видеть вас снова. Также я не хочу продолжать этот разговор, так как могу поддаться искушению сказать то, что думаю, более колко, чем хотелось бы. Прощайте, мистер Кармел, прощайте, сэр, – повторила я со спокойной выразительностью, чтобы прекратить, как я думала, его явное намерение заговорить вновь.

Он понял это. Помолчал, подумал и спросил:

– Это означает, что вы приказываете мне больше не приходить?

– Верно, – ответила я холодно и злобно.

Его рука уже лежала на ручке двери, когда он спросил очень нежно, но, как мне показалось, с волнением:

– И вы прекращаете наше знакомство?

– Да, прекращаю, – повторила я тем же тоном.

– Небеса послали мне долю печали, – сказал он, – но ни один воин Христа не приходит к могиле без множества шрамов. Я заслуживаю мои раны и покоряюсь. Мы можем долго не увидеться при иных обстоятельствах: возможно, не в этой жизни.

Он посмотрел на меня. Он был очень бледен, его большие глаза наполняла доброта.

Он молча протянул мне руку, но я не взяла ее. Он тяжело вздохнул, снова взялся за ручку двери и сказал, очень тихо:

– Прощайте, мисс Уэр… Этель, моя ученица, и да благословит вас Бог навечно!

Дверь открылась, и он вышел.

Я слышала, как закрылась парадная дверь. Этот печальный звук поразил мое сердце, как сигнал, сообщающий, что ушел мой последний друг.

Немногие люди, неожиданно предпринявшие безвозвратный шаг, даже если они поступили правильно, мыслят после этого четко. Мой собственный поступок поразил меня. Не думаю, что мистер Кармел по природе был лжецом. Думаю, в глубине души я верила ему и была уверена, что он не принимал участия в изменении завещания леди Лорример. Помню, я почувствовала раскаяние и испытала то печальное сомнение в своей правоте, которое иногда сопровождает сцену гнева. В этом состоянии я вернулась к маме, чтобы рассказать ей обо всем случившемся.