Несколько дней спустя мы с мамой беседовали в гостиной, когда дверь открылась и в комнату вошел папа с зонтиком в руке, белый как смерть. Некоторое время он стоял молча. Мы обе смотрели на него и тоже молчали.

– Дроквилль – негодяй! – вдруг сказал он. – Они забрали деньги несчастной старухи, все до последней гинеи. Я говорил тебе, что так будет, так оно и случилось!

– Что случилось? – спросила мама, все еще глядя на него с ужасом.

Я тоже застыла от страха. Никогда раньше я не видела такое отчаяние на грани безумия, как в этот момент на лице папы.

– Что? Мы разорены! Если в банке есть пятьдесят фунтов, то это все, что у нас осталось, и только они отделяют нас от бедности.

– Боже мой! – воскликнула мама, побледнев как никогда и почти шепотом.

– Твой Боже? О чем ты? Это все ты – ты заполнила дом святошами и иезуитами. Я знал, что так будет, ты – дура! – В голосе папы звучала ярость.

– Ты не можешь меня винить – это не я. Фрэнсис, ради бога, не говори так – ты сведешь меня с ума! Я не знаю, что они сделали, я ничего не понимаю! – закричала мама и разразилась беспомощным потоком слез.

– Прекрати рыдать, скоро ты будешь делать это на улицах. Это ты поняла? Ей-богу, скоро поймешь. И ты этого заслуживаешь!

С наводящим ужас взглядом бедный папа вышел из комнаты, и мы услышали, как он с треском захлопнул за собой входную дверь.

Я имела лишь смутные предположения относительно природы нашего несчастья, но волнение папы было столь велико, что не было сомнений: нас постигла настоящая беда. Мама продолжала плакать. Она была напугана и оскорблена жестокостью, столь шокирующей для того, кто обычно был весел, нежен и спокоен. Объявив себя самой несчастной из женщин, она поднялась в свою комнату, чтобы плакать там. Горничная дала ей нюхательной соли, и я, не видя пользы в своем присутствии, поспешила вниз в гостиную.

Только я вошла в комнату, как через окно увидела мистера Форрестера, старшего адвоката отца, с бумагами в руке выходящего из экипажа. Я знала, что папы нет, но так боялась, что адвокат уйдет, не пролив свет на предмет наших тревог, что поспешила вниз, чтобы сказать слуге проводить его в столовую и ни под каким предлогом не позволять уйти.

Мистер Форрестер удивился, обнаружив в столовой только меня.

– Мистер Форрестер, – сказала я, быстро подходя к нему и заглядывая ему в глаза, – что там насчет леди Лорример, и… мы правда разорены?

– Разорены? – повторил он. – О, дорогая, вовсе нет. – Он бросил осторожный взгляд на дверь и немного понизил голос: – Это просто… не знаю, как назвать. Все было сделано так искусно… Только сейчас я был в Королевском суде – обсуждал завещание с одним из лучших адвокатов коллегии, которому я отправлю краткое резюме, хотя знаю, что, скорее всего, из этого ничего не выйдет. Понимаете, все было сделано идеально: они обошли все статуты. Ее поместья перевели в деньги, то есть продали право на возврат, еще два года назад. Общая сумма достигает почти четверти миллиона, и завещание не учреждает доверительный фонд, но просто перечисляет наследство. У меня нет ни малейшей надежды сослаться на неправомерное влияние. В глазах закона леди Лорример была самостоятельным человеком, а если нет, то мы никогда об этом не узнаем.

– Но какой вред это наносит нам? – спросила я, поняв из его речи лишь два или три предложения.

– Ну, никакого вреда, кроме разочарования. При естественном ходе вещей все это или большая часть, вполне вероятно, могло перейти к вам. Но сейчас уйдет куда-то еще, и, боюсь, нет ни единого шанса это изменить.

– Так мы разорены? – повторила я.

Он посмотрел на меня, словно не вполне понял смысл моих слов, и с улыбкой ответил:

– Ваше положение ничуть не хуже, чем было год назад. Может, она не оставила вам денег, но ничего и не забрала. У вас есть собственность в Кардайлионе, кажется, под названием Мэлори, и в Голден-Фрайерс, и в других местах. Ваши сельские солиситоры знают об этом.

В некоторой мере успокоив меня, он ушел, сказав, что поищет папу в клубах.

Я вернулась к маме более радостная, чем оставила ее. Она тоже приободрилась от моих слов и, успокоившись по поводу непосредственного предмета ее тревоги, начала думать, что папино волнение было вызвано новым разочарованием в предвыборных проектах, отчего обида на его дурной нрав усилилась.

В тот вечер отец устраивал поздний ужин, связанный с его кампанией. Строго говоря, ужин этот был только для джентльменов, и он решил не отменять его из-за смерти бедной тетушки Лорример. Возможно, он об этом пожалел, но теперь было слишком поздно об этом думать. Я помню каждую деталь, связанную с тем вечером и ночью, с идеальной точностью.

Папа вернулся в сумерках. Он поспешил наверх и, прежде чем переодеться, вошел к маме в спальню, где я сидела у ее кровати. Он казался уставшим и больным, но был относительно спокоен.

– Ничего, Мей, – сказал он, – все будет хорошо. Жаль, что прием нельзя перенести. Говорят, меня еще могут выдвинуть от Дулинга. Как бы то ни было, еще рано отчаиваться. Я потом поднимусь к тебе. У нас маленькая партия – всего девять человек, и почти все могут быть мне в чем-то полезны. Если я пройду, все наладится. Два или три раза я падал очень низко, но мы снова поднимались. Не понимаю, почему сейчас не получится.

Папа посмотрел на часы: было позже, чем он думал, и он ушел. Мы слышали, как он звонит слуге, и вскоре начали прибывать приглашенные. Маме было не очень хорошо, и в таких случаях (или же когда она воображала себя больной) папа спал в другой спальне, отделенной от ее гардеробной. У нас был большой дом: он принадлежал моему деду, лорду Челлвуду. Когда тот построил новый дом на Бланк-стрит, этот оставил младшему сыну.

Мы с мамой ужинали и пили чай в ее комнате. Она поборола первую тревогу. Визит папы успокоил ее, и она почти приняла как данность, что после изнуряющих задержек и, возможно, сильных тревог опасность, какой бы она ни была, ослабнет, как уже бывало раньше, и все снова пойдет своим чередом.

Ужин был оживленным, когда он закончился, мы слышали приглушенные разговоры и смех из гостиной, где пили чай и кофе и говорили, казалось, все разом. Однако в конце концов гости ушли, и папа, выполнив обещание, поднялся наверх.

Стукнув в дверь, он вошел в комнату. Он выпил больше, чем обычно? Не знаю. Папа был в хорошем настроении. Он был возбужден, разрумянился, беспрестанно говорил и громко хохотал, как мне казалось, над посредственными шутками.

Я пыталась вставить несколько вопросов о выборах, но он не обратил внимания или не услышал и просто продолжал болтать и смеяться.

– Я иду спать, – вдруг сказал он. – Завтра мне предстоит много дел, и я устал. Я буду рад, когда это все закончится.

Мама крикнула ему вдогонку:

– Но ты не пожелал нам доброй ночи!

Однако свеча исчезла во второй спальне, и мы услышали, как он закрыл дверь.

– Его голова забита выборами, – сказала мама. – Кажется, он в порядке. Думаю, в конце концов все и правда будет хорошо.

Мы с мамой еще поговорили, но ей пора было отдыхать. Я поцеловала ее и ушла к себе. Горничная, расчесывая мне волосы, рассказала все слухи относительно перспектив предвыборной кампании папы. Все обещало успех, и хотя представления наших слуг были абсурдными, в них было что-то ободряющее.

Горничная ушла от меня после двенадцати.

Вскоре после этого я услышала шаги у своей двери, и папа спросил:

– Дорогая, я могу войти и обменяться с тобой парой слов?

– Да, конечно, папочка, – ответила я с любопытством.

– Не буду садиться, – сказал он, рассеянно осматривая комнату. Папа поставил свечу на стол. В руке у него была маленькая шкатулка, в которой, по словам мамы, он хранил небольшие лепешки опиума, употребление которого приносило маме много тайного беспокойства. – Я все выяснил. Это дело рук негодяя Дроквилля. Он унизил нас, разбил мне сердце, мое бедное дитя! – Папа тяжело вздохнул. – Если бы эта женщина никогда не жила, если бы мы никогда о ней не слышали, я бы не был так расточителен. Но все кончено. Ты должна читать свою Библию, Этель, это хорошая книга, в ней что-то есть… что-то есть. Та гувернантка, мисс Грей, была хорошей женщиной. Подумать только, ты молода, ты еще не испорчена. Ты должна читать понемногу каждый вечер, иначе я приду и отругаю тебя. Я тебе не мешаю? Ты хорошо выглядишь, Этель. Не расстраивайся. Быстрее бы утро. Всему свое время. Засыпай, дорогая. Доброй ночи, до свидания. – Он поцеловал меня в щеку и ушел.

Вскоре я крепко уснула. Думаю, происшествия первой половины дня сильно взволновали меня. Не знаю, сколько прошло времени, когда я проснулась со смутным ощущением, что видела кошмар. Мне показалось, что мама зовет меня. Я выскочила из кровати, накинула халат и босиком пошла по темному коридору к двери мамы. Когда я почти дошла до нее, я вдруг поняла, что не могла слышать в своей комнате мамин голос. В полной темноте, тишине и одиночестве я испытала ужас, который, должно быть, всегда сопровождает понимание подобной иллюзии.

Я уже повернулась, чтобы уйти обратно, когда на самом деле услышала мамин голос. Она выкрикнула папино имя и замолчала. Передумав возвращаться, я постучала в дверь. Мама нервно спросила: «Кто там?» и, услышав мой ответ, велела войти. Горел только огонек лампы, которую она обычно оставляла на ночь на маленьком столике рядом с кроватью. Мама сидела в кровати и сказала, что испугалась, увидев, как папа заглядывает в дверь. Она кивнула на дверь гардеробной, соединяющей спальни.

– Ах, моя дорогая Этель, он казался таким больным, что я едва его узнала. Я окликнула его, но он только сказал: «Довольно» – и ушел, захлопнув дверь. Я хотела пойти за ним, но услышала, как он запирал дверь гардеробной. Думаешь, он заболел?

– Ох, нет, мамочка: если бы он заболел, он бы сказал тебе об этом. Уверена, это из-за тусклого света в комнате в нем все кажется странным.

Обменявшись еще несколькими словами, мы снова пожелали друг другу спокойной ночи, и, увидев, что она кладет голову на подушку, я вернулась в свою комнату.

Мне было не по себе: мамин рассказ рисовал картину таинственную и жуткую. Дверь я оставила открытой и теперь прислушивалась, вытянув голову во мрак. Папина спальня была рядом, и я успокоилась, различив в тишине его шаги. Плотно закрыв дверь, я снова легла в кровать.

Законы акустики, думаю, хорошо изучены, и они, конечно, никогда не меняются. Но, признаюсь, их действие часто удивляет меня. В доме, где я сейчас пишу, две комнаты разделены узким коридором. В одной из них во время хирургической операции прозвучали три ужасных крика, но они не были слышны в другой комнате, где два близких и любящих родственника ожидали результата в молчании и боли. Точно так же в комнате мамы не было слышно ни звука из гардеробной между спальнями, когда двери были заперты. Зато, когда в доме было тихо, из своей комнаты я могла отчетливо слышать тяжелые шаги или другие шумы из папиной спальни.

Визит в комнату мамы, как говорят няньки, «сбил мне сон», и я лежала без надежды уснуть до утра. Из размышлений в полной тишине меня вдруг вывел звук, похожий на хлопанье двери или громкий щелчок. Я снова подскочила, ожидая, что услышу, как папа сбегает вниз по лестнице. Все мои дикие опасения неизвестно о чем вернулись. Я подошла к двери и прислушалась – и ничего не услышала. Снова накинув халат, я вышла. В папиной спальне горела свеча, потому что я видела луч света, косо ложащийся на пол коридора из замочной скважины его двери. Он, словно жезл, указывал на что-то белое, лежащее на полу. Я вспомнила, что это открытая Библия – увы, забытая книга в нашем доме, – которая упала с маленькой полки в коридоре и которую я, в суеверном настроении во всем видеть знаки, хотела поставить на место, когда несколько часов назад проходила мимо нее, но, спеша на зов мамы, своего намерения не выполнила.

«Может, ты потеряла свое место, – подумала я, когда наклонилась, чтобы поднять книгу, – но по тебе никогда не будут ходить!»

Меня прервал голос – стон, – как мне показалось, из гардеробной.

Я была не вполне уверена в его происхождении. Глядя на дверь, я прислушалась, затаив дыхание. Было тихо. Я подошла и постучала. Нет ответа. Почти прижав губы к двери и положив руку на ручку, я позвала:

– Папа, папа, папа!

Я была напугана.

Распахнула дверь и застыла. И снова крикнула:

– Папа, ответь, ответь! Ты тут, папочка?

Я кричала в тишину. Собравшись с духом, я вошла внутрь.

Свеча горела на столе, синий дым висел в воздухе – пахло горелым. Я увидела, что папа лежит на полу: казалось, он упал с кресла и перекатился на спину. Пистолет лежал у его руки. Одна сторона его лица была черной и изорванной, будто его обожгла молния. Из уха сочилась кровь.

Запах пороха, дым, пистолет на полу рассказали о том, что случилось. Застыв от ужаса, я кричала:

– Папа, папа! О боже! Не молчи! Он убит!

Я стояла на коленях рядом с ним: он еще не умер. Глаза были сфокусированы в последнем проникновенном взгляде, и рот слегка дернулся, будто он пытался заговорить. Это длилось лишь несколько секунд. Потом движение прекратилось. Его челюсть отпала. Это был конец.

Я отшатнулась, издав полный ужаса крик.

От волнения столь невероятного, как мое, люди, я думаю, одухотворяются. Кажется, мы переносимся с места на место с помощью мысли, а не действия. Мне показалось, что через секунду после того, как я покинула ту страшную комнату, я уже была у постели мисс Паунден наверху. Она спала не только с открытыми ставнями, но и с открытыми окнами. Было так тихо и дома, и на улице, что я слышала крик младенца откуда-то. Лунный свет ослепительно отражался от белого полога кровати мисс Паунден. Я потрясла ее за плечо и позвала. Она вздрогнула, и я помню странный взгляд ее широко открытых глаз, освещенных белым отражением, в ужасе глядящих на меня из тени.

– Милостивый боже! Мисс Уэр, мое дорогое дитя, почему вы здесь? Что случилось?

– Идемте со мной: мы должны привести помощь. Папа страшно ранен. Мама ничего не знает: молчите, когда будете проходить мимо ее двери.

Вместе мы спустились, неуклонно приближаясь к страшной комнате. В конце темного коридора мы видели тусклый отсвет свечи на ковре.

Когда я рассказала мисс Паунден, что случилось, ничто не могло заставить ее пойти со мной. Мне пришлось войти в комнату одной, чтобы убедиться, что папа действительно мертв. О, это было невероятно страшно. Незадолго до этого я, Этель Уэр, смотрела на своего красивого, веселого, добродушного отца, когда дым от фатального выстрела еще не до конца рассеялся! Почему рядом не оказалось милосердного ангела, который позвал бы меня на минуту раньше? Мой стук в дверь остановил бы его руку, и момент искушения прошел бы безвредно. Но уже слишком поздно – время и вечность безвозвратны.

Одного взгляда было достаточно. Я не могла дышать, несколько ужасных секунд я не могла отвести глаз от папы. Потом, тихо вскрикнув, я отшатнулась.

Я крупно дрожала, когда сказала мисс Паунден послать кого-то из слуг за сэром Джейкобом Лейком и строго приказать тому, кто пойдет, не возвращаться без доктора.

Я ждала в гостиной, пока мисс Паунден спускалась, и слышала, как она звала слуг. Вскоре была составлена записка, и слуга ушел. Я не плакала: все это время я ходила по гостиной, сцепив руки и разговаривая с собой и Богом.

Когда мисс Паунден вернулась, я умоляла ее не оставлять меня.

– Поднимемся в мою комнату и там подождем приезда сэра Джейкоба Лейка. Мама не должна об этом знать, пока он не позволит ей рассказать. Если она узнает об этом неожиданно, то сойдет с ума.